infinitely

Если бы не оранжевые блики ламп из незашторенных окон — в темноте позднего декабрьского вечера можно было бы задохнуться. Дорожка к дому расчищена наспех — это видно невооруженным взглядом. Снежинки под ногами хрустят, и их перезвон отдаётся противным скрипом в ушах. Мороз щиплет кончики пальцев. Ангелам не бывает холодно. Потребности в пище у ангелов нет, да и чувства человеческие им неведомы. Но Азирафель поплотнее завязывает шарф на шее, утыкаясь красным от мороза носом в промокшую от недавнего снегопада ткань. Нарочно шагает медленнее: то ли боится, что его шаги услышат, то ли не хочет быть услышанным вовсе. Дом, что возвышается впереди, ничем не вычурнее соседних, что странно, учитывая, кто его хозяин. Второй этаж окутывает темнота, и даже ставни на небольшом окошке под чердаком захлопнуты. Снежные шапки угрожающе балансируют на грани козырька у входа, готовые вот-вот разбиться о мраморные ступеньки. Азирафель замирает, не в силах сделать три шага вверх. За массивной дверью едва слышится музыка. Ангел не может разобрать ни ноты, и оттого, почему-то, неведомая сила ещё сильнее тянет развернуться и побежать прочь. Струсить, как младшеклассник перед соседской девчонкой, которую так и хочется за косички подёргать. Но Азирафелю уже давно за несколько тысяч лет перевалило, да и не будет рядом тех старших парней, что выставят на посмешище при всех. От чего боится — сам не знает, и всё же нерешительно поднимает сжатую в кулак ладонь, дабы постучаться. А затем опускает и разворачивается. Два шага вниз. Чертыхается себе под нос, а затем осекается, останавливаясь. Пришёл ведь почему-то, добирался двадцать минут пешком с автобусной остановки, от чего носки в осенних ботинках промокли насквозь. Чудо творить не хочется, всё равно ведь человеческие болезни ему нипочём. Был бы рад в своих намерениях разобраться, но в этом никакое чудо не поможет — Азирафель ясно понимает. И не до конца принимает, конечно же. Резкий разворот на сто восемьдесят; чуть-было не теряет равновесие на скользком крыльце, но всё же стучится три раза. Не давая себе ни малейшего шанса передумать. Тишина длится пару секунд, но нависает над макушкой вечностью. — А я всё думал, когда ты перестанешь на пороге мяться, — на Кроули распахнутый домашний шёлковый халат, под которым смятая рубашка и чёрные джинсы-скинни. Аляповато, до одури нелепо и бессмысленно. Жёлтые глаза смотрят на ангела выжидающе. Кроули даже бровью не ведёт, когда сквозняк морозной ладонью тушит несколько свечей на стеллаже у входа. Азирафель тушуется, переминается с ноги на ногу, хлюпая мокрыми носками, а все мысли из головы, по ощущениям, тем же сквозняком вытягивает обратно в Лондон. Слова растворяются, словно снежинки-путешественницы на тёплой коже. — Я не мялся на пороге! — словно в оправдание вскрикивает ангел, выпуская облачко пара изо рта. Кроули лишь с ухмылкой кивает на камеру домофона, что пристроилась слева от двери. Азирафель мысленно благодарит Бога за зиму, ведь проступающий румянец стыда итак скроется под обветренной холодами кожей. — Войдёшь или тут останешься? — спустя минуту игры в гляделки спрашивает Кроули, оглядываясь в конец коридора — предположительно, на кухню. Азирафель только кивает и тихо прикрывает за собой входную дверь, пока хозяин дома молча уходит по коридору вдаль. Под ботинками тут же образуется лужа. В новом доме Кроули пахнет приятно: свечи с ароматом хвои расставлены, кажется, на всех поверхностях, и тёплый огонь играет тенями на изумрудного цвета стенах. От куда-то доносится запах корицы и выпечки — ангел не может припомнить, готовил ли хоть когда-нибудь Кроули самостоятельно, поэтому любопытство берёт верх. Повесив пальто на ближайшую вешалку, сняв обувь, Азирафель нерешительно следует в комнату, откуда доносится музыка. И всё же оборачивается, взмахивая рукой, — одежда высыхает в мгновение ока, а лужицы грязи утекают под кафель. За приоткрытой дверью действительно кухня. На углу длинной барной стойки стоит проигрыватель, около него — два бокала и бутылка красного вина. Кроули едва слышно напевает мотив рождественской мелодии себе под нос, помешивая лопаткой сливочный соус на сковородке. Круглый стол засервирован на двоих, и Азирафель ловит себя на мысли, от которой поначалу становится стыдно, а потом — горько. Кроули ждёт гостя, и ему сейчас явно не до ангела. Они не виделись какое-то ничтожное десятилетие. Не сотни, не тысячи лет, как бывало до этого — несчастных десять лет прошло, и Азирафель чувствует себя наивным дурачком: где-то в глубине сознания всё же надеялся, что он вернётся — и всё будет как раньше. Очевидно, за это время Кроули нашёл, чем себя занять. Думал ли о нём демон или предпочёл забыть в тот же вечер, когда он, Азирафель, вернулся с Метатроном на небеса? Ангел знает, что сам бы захотел никогда больше не вспоминать, и Кроули в этом не винит, но внутри разливается обжигающей лавой обида, которую, к слову, небесным существам тоже чувствовать не положено. Змий колдует у плиты, даже не оборачиваясь на старого друга, что застыл у барной стойки, не решаясь сесть. Его волосы идеально уложены, и Азирафель невольно вспоминает, как прекрасно развевались взъерошенные пряди демона на побережье Калифорнии, куда они оправились в двести сорок пятом году полюбоваться закатом. Да и сам Кроули ничуть не изменился с виду — всё такой же юркий, томит ожиданием и наэлектризовывает воздух, в каждом движении подвох чувствуется. Только вот в глазах нет привычной хитринки, словно кто-то затушил вечный огонь, присыпав сверху тонной земли для верности. Отчасти, Азирафель подозревает, кто виноват в этом; извинения вертятся на языке ядовитыми змеями, но упорно не хотят срываться. Да и толку от его извинений? — Я заходил в твою квартиру, но там совершенно другие люди обосновались, — молчание начинает напрягать, и, как только слова накладываются на звучащую песню, ангел мысленно отвешивает себе подзатыльник. Нашёл, с чего начать разговор, ничего не скажешь. — Давно её продал, — Кроули, наконец, тушит плиту и оборачивается к старому другу. — Тут спокойнее живётся. — В такой-то глуши? — удивляется Азирафель. — Нет, коттеджный посёлок неплохой, признаю, но это вообще не в твоём стиле, Змий. Демон качает головой, утыкаясь взглядом в пол. Он опирается спиной на белоснежную столешницу, скрестив руки на груди, а Азирафель кончиками пальцев ног чувствует всю неловкость сложившейся ситуации. То ли сам себя накручивает, то ли какой-то голос свыше подсказывает ему, что зря всё-таки пришёл. — Не люблю незваных гостей, — отталкиваясь от кухонного гарнитура, Кроули подходит к барной стойке и щелчком пальца откупоривает бутылку с вином, разливая его по бокалам. Азирафель смущается в который раз за вечер. За панорамным окном снежинки начинают пролетать всё чаще, а внутри ангела мощнейшая снежная буря разрастается. — Я тогда пойду, прости. Просто хотел сказать, что я вернулся и не планирую возвращаться на небеса, — и в ответ на удивлённый взгляд Кроули кивает на украшенный стол: — Ты же ждёшь кого-то, не буду мешать. Ещё раз прости. Ну, и за то, что произошло тогда, я побоялся, и не знал, как правильно… Предложение так и не заканчивается, тонет в ароматах итальянской кухни, корицы и безнадёжности. Азирафель не смеет поднять голову и взглянуть в глаза демону, хочется бежать, не оборачиваясь, но от чего-то ноги словно приросли к тёплому полу, не давая и шанса на трусливый побег. С горем пополам ангел бурчит что-то неразборчивое себе под нос и уже готовится развернуться к выходу, когда едва уловимая фраза пронзает стрелой прямо в сердце. — Вообще-то, тебя. Кроули вертит между пальцами бокал и, в отличии от друга, не боится смотреть в глаза. В нём самом столько недоверия, тоски и боли потери, что утопиться повадно. Каждый его вздох, каждая клеточка кожи пропитана смесью этого яда, который убивает изнутри, кирпичик за кирпичиком рушит выстроенные тысячелетиями стены, обнажая душу, существование которой у демона никем не доказано. — Прости? — Азирафель застывает, как вкопанный, даже не обращая внимание на протянутое ему красное сухое. — Слишком много извинений даже для тебя, ангел. Прибереги их на потом, — шаг ближе, и Азирафеля словно током прошибает. — Тебя ждал, говорю. Ангел поднимает взгляд. Кроули стоит перед ним на расстоянии вытянутой руки, и, при желании, Азирафель даже может зарыться пальцами в его волосы, к чертям портя укладку. Змий словно хищник, что терпеливо выжидает, пока его жертва сама придёт в ловушку, выстроенную не за один день. А Азирафель, пусть и барахтается в презрении к самому себе, чувствует, что давно уже попался. — Поужинаем или вновь сбежишь? — задаёт вопрос в лоб Кроули, явно устав церемониться с молчаливым ангелом. — Не зря ведь готовил, — Азирафель пожимает плечами. Чувствует себя неуютно под пристальным взглядом демона, присаживаясь на стул, что Кроули специально для него выдвинул. Его обхаживают, словно девушку на первом свидании: Змий носится с тарелками, накладывает ангелу карбонары больше, чем себе, и трижды предлагает полакомиться салатом со свежими овощами. Между ними пропасть, которая, по ощущениям, исчисляется далеко не десятилетием, и заполнять эту пустоту чем-то придётся. Только вот Азирафель молча раз за разом подносит вилку ко рту, а Кроули к своей еде почти не притрагивается и, кажется, едва может отвести взгляд от гостя. — Как ты узнал, что я собираюсь прийти к тебе? Я и сам до последнего не решался, — любопытство Азирафеля берёт верх; Кроули ухмыляется горько, словно надеялся, что этот вопрос не прозвучит. По крайней мере, не за ужином и не в этот вечер. — Я и не знал, — вот так просто, но шестерёнки в голове ангела начинают работать ещё быстрее. — Но ужин… — Сегодня Сочельник, — перебивает его Змий, за один глоток осушая бокал. — Разве демоны празднуют Рождество Христово? — Нет, — резко отрезает Кроули. — Но ангелы его празднуют. Как и люди, но их мы в расчёт не берём. Азирафель улыбается в полупустую тарелку. — Ты теперь идентифицируешь себя как ангела или как человека? — Я идентифицирую тебя как самого человечного ангела, которого я когда-либо знал. С Кроули никогда не было просто, но и сложными их взаимоотношения Азирафелю было трудно назвать. Демон всегда говорил, что думал, пусть временами юлил и недоговаривал, но он никогда не стыдился того, кем был на самом деле. В отличии от ангела, который сомнения за собой волочил, куда бы ни направлялся. Спустя две ложки салата и восхитительно мягкую булочку Азирафель вновь не сдерживается от вопроса, который кажется глупым и бессмысленным, но всё же напрашивается сам по себе: — И ты каждый Сочельник ждал меня? Кроули молчит долго. Подливает себе ещё вина, зачем-то накладывает в полную тарелку ещё брускетт из духовки, разглядывает чисто-белую салфетку. Азирафель успевает доесть и вспомнить, где же раньше слышал песни, что проигрываются на виниле, и, когда заканчивает осматривать кухню в кремовых тонах, слышит твёрдое: — Да. Сглатывая ком в горле, Азирафель ищет в себе смелость смотреть в упор на демона. Его слова звучат так, словно ему нечего больше терять, и это осознание выворачивает наизнанку. Ангел понимает: если ему самому сейчас до одури хочется забыть обо всём произошедшем из-за отчаяния, налипшего на лёгкие, то Кроули хуже раз в двадцать, если не больше. И всё же, жёлтые радужки Змия отражают в себе пламя свечей, а Азирафель ловит себя на мысли, что видит перед собой демона, у которого внутри надежды, принятия и прощения больше, чем у всего небесного войска вместе взятого. Ему хочется, чтобы их дружбу олицетворял феникс, потому что сейчас они безмолвно смотрят на пепел, оседающий после большого пожара, и ни один из них не знает, возродится ли из этой сажи что-то более прекрасное. Азирафелю остаётся только надеяться, пусть и знает, что теперь лишь его очередь делать сотню шагов навстречу. — Гостевая комната наверху, — только бросает Кроули, перед тем, как выйти из кухни, оставляя ангела в компании грязной посуды, музыки и темноты за окном. Азирафелю совесть не позволяет не убрать за собой (и за демоном, соответственно). Мог бы вымыть тарелки взмахом пальцев, но голова забита мыслями, от которых хочется отвлечься. Поэтому, неспешно натирая стаканы, ангел уже в который раз прогоняет в мыслях злосчастное «да», которое упорно не желает уходить на второй план. Виниловая пластинка отправляется к куче других в тумбочке под барной стойкой, и тишину разрезает только шум воды откуда-то сверху. Она непривычна, патокой закладывает уши, а с каждой, вручную потушенной, свечой, осознание происходящего накрывает Азирафеля с головой. Пусть им сегодня и не удалось поговорить — то ли от внезапности случившегося, то ли от нерешительности самого ангела — уйти, не попрощавшись, утром кажется фатальной ошибкой. Ангелам спать не пристало, поэтому Азирафель мысленно делает себе пометку найти клочок бумаги и ручку, чтобы записать всё, что накопилось и так давно рвётся наружу. Ступени не скрипят, и это радует. Азирафель знает, что Кроули этой ночью тоже не уснёт, а их будет разделять лишь одна стена и тысячи невысказанных обид, но не хочет привлекать к себе лишнее внимание раньше времени. Утро вечера мудренее, или как там любят говорить люди? Тонкая полоска света привлекает внимание. По правую сторону коридора две двери, и одна из них приоткрыта. Азирафель дёргает ручку второй — это ведь об этой гостевой говорил Кроули? — но ненароком поворачивает голову влево. И застывает на месте, всё так же нагревая пальцами холодный металл. Кроули невообразимо красив с зажатой в зубах сигаретой и каплями воды, стекающими по шее. Совершенно нагой, словно в Эдемском саду, стоит напротив зеркала, зажмурив глаза и щурясь от дыма, что легко раздражает нос. Опирается ладонью на раковину, сжимая керамику до побелевших костяшек, а Азирафель невольно опускает взгляд ниже. По пальцам, что кольцом сжимают возбуждённый член, стекает смазка. Кроули двигает рукой размеренно, не открывая глаз, и создаётся впечатление, что вот-вот — и картинка из его мозга станет проекцией на соседней стене. Желание демона почти что осязаемое, оно смешивается с запахом цитрусового геля для душа и вишнёвым сигаретным дымом, густым туманом подкрадывается к Азирафелю, от чего и у ангела внизу живота разливается приятное тепло. Кроули неслышно шевелит губами, явно что-то вспоминая, и движения становятся более резкими, хаотичными, а пальцы всё больше пачкаются смазкой, что является лишь плюсом. Азирафель знает, что подглядывать нехорошо. Подсматривать, как кто-то дрочит — тем более. Но рука сама тянется поправить собственный вставший член в тесных штанах, который от одного лишь прикосновения начинает жаждать большего. Нет, Азирафель совершенно точно не собирается дрочить в тёмном коридоре на демона, который — ангел готов поклясться — нарочно не закрыл за собой дверь в ванную. На демона, которого десять лет назад отверг, предал и растоптал, упорхнув прочь на небеса, заниматься своими, более важными делами. На Кроули, дьявольского проказника, который без лишних слов разрешил ему остаться спустя столько лет после первого и последнего поцелуя в книжном. Сжимая член сквозь ткань брюк, Азирафель уже не хочет называть его «последним». Кроули кончает с громким выдохом-полустоном, пачкая ковёр под ногами. Открывает глаза, которые затуманены похотью, и тогда-то Азирафеля словно ледяной водой окатывает. Как можно тише открывает дверь комнаты и в полутьме быстро забирается под одеяло, чтобы не попасться на таком постыдном подглядывании. Член в штанах всё ещё требует разрядки, а кровь набатом бьёт в ушах, пока ангел пытается выровнять дыхание. Он и сам не понимает, что произошло, и теперь в его список «на подумать» добавляется ещё один пункт. Раскаиваться в грехе он, конечно, не собирается, но слёзно обещает самому себе больше никогда так не делать. Кровать прогибается под весом чужого тела. Азирафель, укрытый с головой в одеяло, вздрагивает, тут же выпутываясь. Кроули лежит спиной к нему, всё такой же нагой, с мокрыми волосами и сбитым дыханием. Хоть бы прикрылся для приличия — первое, о чём думает Азирафель, а затем убирает эту мысль подальше — он ведь там уже всё видел. — Даже не удивляюсь, что из всех комнат ты выбрал для отдыха именно мою, ангел, — опережает его Кроули, как только Азирафель открывает рот. — Спи. Азирафелю спать не хочется. Разговаривать тоже. Но дыхание Кроули становится размереннее, и ангел отодвигает все тревоги на утро. Им придётся обсудить бесконечно много вещей. И, если Кроули позволит, Азирафель предпочёл бы провести в этой мягкой постели ещё бесконечно много ночей. И не только в постели.