Одомашнивание

Джимми нравится думать: он отучился испытывать неловкость. Так спится крепче и дышится свободнее. По скромным оценкам Джимми, вогнать его в краску нереально примерно в десяти случаях из девяти; вовсе не оттого, что он не улавливает намёков, не понимает правил или туго соображает. Всё Джимми улавливает, а понимает побольше некоторых, просто смущение — штука до нежизнеспособности деликатная, и в его ситуации она не переносит столкновения с глумливым хулиганским «и чё?». Ещё Джимми часто ошибается. Всем известно: если лекарство заявляется как стопроцентно действенное, то практической пользы от него столько, сколько от каких-нибудь амулетов от порчи, или же от гомеопатических препаратов. Средство у Джимми надёжное, и оттого есть в несуществующей инструкции к нему напечатанный мелким шрифтом пункт с единственным исключением. У исключения незатейливая кличка. На втором курсе Кёрли шокирует Джимми сумбурной исповедью, идентичной по сути той клятве про «и в горе, и в радости». Заезжено, слащаво и наивно до ужаса, но Джимми обомлевает от счастья: его, вечно угрюмое ничтожество и патологического неудачника, планировавшего покончить с собой до совершеннолетия, любит Кёрли. Любит незаслуженно. О, как Джимми с ним повезло. — Знакомый уедет на выходные, — уведомляет Кёрли, ковыряя вилкой неаппетитное пюре с цветной капустой, принесённое из студенческой столовой. Джимми навостряет уши. — Я собираюсь попросить его одолжить ключи. Мы с тобой могли бы… — Потрахаться? — перебивает он. У Кёрли розовеют щёки. Он моргает и вежливо прокашливается: — Именно. — Я за, — и остаток дня Кёрли безгранично гордится своей смелостью.

***

— Покурю и вернусь, ладно? Не умри без меня со скуки. Кёрли откладывает тетрадь, шустро накидывает куртку и выбирается составить Джимми компанию у общежитского крыльца, даром что завязал когда-то, не успев проникнуться окутывающей «раковые палочки» романтикой. Мёрзнет вот, насупившись, под козырьком, ругая себя за выход на улицу в тапочках посреди осени. — Завтра в восемь, да? — внезапно уточняет Джимми с деланой безучастностью в голосе. — Завтра в восемь. Не утра, а вечера. — Ясен хрен, что не в такую рань, — огрызается, фыркнув в сторону Кёрли дымом, и взмахивает тлеющей сигаретой как дирижёр перед оркестром. — В восемь утра я сплю и тебе советую. — Никаких «сплю», — негодует продрогший Кёрли. — У нас две лекции. — То-о-очно! Забыл, представляешь? — врёт как дышит. Кёрли скрещивает руки на груди: — Попробуй не завести будильник. Джимми усмехается. Мешки под глазами и жидкие усики, обветренные губы, жёлтая от табака и кофе эмаль, крупные тупые клыки… Кёрли кажется: в мире нет никого красивей; у него ведь к Джимми слово на букву «л», как в том хипстерском комиксе. Не «лесбиянки» — другое. Обязывающее. — Посмотрим на твоё поведение, — мог бы не ёрничать, с него бы не убыло. Джимми затягивается в последний раз, тушит окурок выклянченной у кого-то сигареты о фасад из грязно-серого кирпича, запускает в ближайший островок жухлой травы. Зевает: — Прикол в чём: пойду я куда, не пойду — разницы нет; тебе так и так конспект за меня писать. Занятия он, кстати, не просыпает. После пар Кёрли отчаливает на рутинные пятничные полсмены в забегаловку, а Джимми шагает в общежитие по месиву из листьев и слякоти; по прибытии он утюжит вещи и нетипично долго и тщательно моется. Покупка резинок и смазки — на Кёрли.

***

— Ха! Вот так обстановка, — прищёлкивает языком Джимми. — Брось, вполне симпатичный вариант, — Кёрли примирительно улыбается, возясь с шнуровкой на стоптанных ботинках. Джимми пожимает плечами: — Ноль претензий. Стены не давят и соседи тихие. Только обои нелепые. И шторы. И ковёр… а это там чё, стеллаж с фарфором? Бабкина квартира, что ли? — Я не интересовался. Они присаживаются на постель; скрипит продавленный матрас, и, снимая футболку, Джимми прогнозирует: «доломаем!». Звучит как вызов. Ладони Кёрли — горячие, широкие, мозолистые — оглаживают чуть влажную от пота спину, скользят по бокам к поджарому животу, плавно перетекают от него к тазовым косточкам, а от них — вверх, на талию. Не к заднице, бёдрам или изнывающей в плену белья и джинсов эрекции, как предвкушает Джимми. Кёрли не торопит события, зацеловывает ему шею и лицо, спонтанно пытается потереться носом о нос... У Джимми истаивают и без того скудные запасы выдержки. — Валяй уже, — ворчит он. — Хорош в первую брачную ночь играть. Кёрли вздыхает, но не обижается. Он видит Джимми насквозь, с удовлетворением подмечает рябые кляксы румянца на его скулах и подёрнутый поволокой взгляд, неприсущую скованность в движениях и дрожащие пальцы. Зелёный свет. И Кёрли подминает Джимми под себя, и тот спускает ему с рук эту вольность. Вольность, какую ни за что бы никому не простил. Кёрли осторожен с ним, как с кусачей на почве невроза собакой, терпелив и непоколебимо ласков, что бы тот ни натворил. И это действует, действует! Экспозиционная терапия на дому; работает смышлёный, но дилетант — не повторять. Распластавшись под Кёрли и бесцеремонно его лапая, целуясь слюняво, жадно и неуклюже, Джимми блаженствует. Его прежде не трогали так, — он не дался бы и кинулся драться, глубоко оскорблённый — не уделяли столь много внимания, и ему практически гадко от того, как безусловно он доверяет Кёрли, как отчаянно не желает, чтобы это прекращалось, каким уязвимым ощущает себя сейчас… Ай, к чертям. Джимми не до пустопорожних рассуждений об иерархиях. Он заключает: Кёрли здесь для того, чтобы доставить ему удовольствие. Отдаваться не стыдно, нет-нет. Даже прогуливавший школьную биологию Джимми знает: дикие животные воспринимают чужую доброту как акт подчинения. Сегодня Кёрли расписывается в собственной слабости — не наоборот; он покоряется, а Джимми контролирует ситуацию. Тело с непривычки саднит от пресыщения заботой и нежностью, но Джимми неведомо чувство меры; он берёт от жизни всё, что плохо лежит, а Кёрли готов выжать себя досуха ради него — идеальный союз. За миг до минования точки невозврата Джимми сипло, почти страдальчески стонет: — Грант… — и вцепляется в Кёрли до побеления костяшек, сцарапывает верхний слой кожи отросшими ногтями; от напряжения кисти едва не сводит судорогой. Всё вокруг расплывается, и Джимми плевать, предобморочное это, или дело в предательских злых слезах. Позорище. Полный провал. Самый мощный оргазм на его памяти отпечатывается мокрым липким пятном в районе ширинки и жаждой рвать и метать из-за тотальной несправедливости произошедшего. — Слезь с меня, — рычит Джимми, и в приглушённом свете торшера его широченные зрачки отливают красным. Предупреждение не производит эффекта: Кёрли не шевелится, смотрит ошарашенно; выражение лица нечитаемое. Такое, будто он вот-вот сморозит глупость. — Ничего страшного, я… — Слезь, блядь! — Джимми насилу растискивает пальцы и отпихивает его от себя; затем перекатывается на бок, рывком садится на край кровати. — Теперь слушай сюда. Дальнейшая его речь — помесь из чьих-то пьяных сетований на судьбу, бормотания городского сумасшедшего в тёмном переулке и монолога главного героя абсурдистской пьесы. Любовь не исцеляет. Её недостаточно. Нужно что-то ещё, и Кёрли непременно докопается до истины и разберётся, что конкретно. Джимми того сто́ит. А до тех пор: — У меня в рюкзаке пижама. Моя. Доставай и иди приведи себя в порядок. Остынешь — поговорим.

***

Джимми суёт ком испачканной одежды в машинку, добавляет щедрую порцию порошка, найденного в шкафчике под раковиной, и наугад выставляет режим. Авось отстирается. После душа он промокает себя позаимствованным с крючка хозяйским полотенцем и зачем-то глядит вниз; подстриженный наспех лобок, обмякший член, похожий на сырую креветку без панциря, покрытая мурашками и сморщенная от прохладной воды мошонка… Джимми коробится: собственные гениталии вызывают отторжение, как и остальное подставившее его тело. Ничего удивительного: жизнь — праздник, а Джимми на нём стабильно в роли пиньяты. Он облачается в пижамные штаны Кёрли и на негнущихся ногах покидает ванную. Цедит для острастки: — Вскроюсь к херам, — и попадает в яблочко. Кёрли каменеет и будто бы тускнеет, уменьшается, как гаснущая с аномальной стремительностью звезда. — Или на ремне твоём повешусь. Будешь по мне плакать, а? Цветы на могилку носить? Незабудки! У Кёрли взамен мыслей — рёв сирен, металлический лязг и слепящая неоном бегущая строка: мэйдэй, мэйдэй, мэй… — Я пропаду без тебя, Джим, — …дэй. Симптоматичное откровение. И какой вопиющий эгоизм: не «не делай того, о чём пожалеешь», а «я сдохну, если мне некого станет спасать». Но это точь-в-точь то, чего хочется слышать Джимми. Кёрли умеет угождать. — Да, задал я тебе жару… — Задал, — без обиняков соглашается Кёрли. Внятных извинений он не дождётся: Джимми ни из чего не извлекает уроков и, похоже, никогда не раскаивается взаправду. «И чё?» Он относится к людям как к расходному материалу. Он чересчур бурно реагирует на пустяки и пренебрегает решением настоящих проблем. Он презирает весь мир с собой заодно и полагает, что в этой связи ему причитается вдвое — нет, втрое больше любви. За вредность, непонятость и зачатки тонкой душевной организации. Порой Джимми до зубовного скрежета невозможный, и его либо от мучений избавить не самым гуманным методом, либо утешить наперекор здравому смыслу. Кёрли свой выбор совершает: — Иди ко мне, — и Джимми ныряет в его объятия. Любовь не вмещается Кёрли в грудную клетку: толкается, ворочается и стенает в тесноте, попирает органы лапами, натужно скребётся о хребет и рёбра… Ищет путь наружу, как вервольфы из фильмов далёкого прошлого — горлом, через рот. Кёрли не сможет быть целым без неё внутри, поэтому он сжимает челюсти и шумно сглатывает. Рвотный позыв отступает. Джимми укладывает голову Кёрли на плечо, и озарение накрывает того тёплой горько-солёной волной: от подобного не выздоравливают, подобное — насовсем, как побаливающий на смену погоды неправильно заживший перелом. Любовь — это ответственность, и Кёрли будет таскать её в себе до конца, пока не свалится замертво загнанной лошадью. Ему донельзя безразлично, к лучшему это или к худшему.