Бытовая драма с привкусом любви

Если нести всю жизнь в себе обиду —до счастья не хватит сил дойти.

Звякнула цепь — выскользнула из длинных пальцев и змеей рассыпалась на полу у ног, вызвав шквал отборной ругани. Аль-Хайтам предпочел бы, чтобы эта ругань звучала где-нибудь за закрытой дверью любой из комнат этого дома, но не здесь, в гостиной. И чего это Кавеху понадобилось наряжаться перед зеркалом именно здесь, а не у себя в комнате? Когда этот вопрос прозвучал вслух, аль-Хайтам был удостоен раздраженного — аж обожгло, будто сталью — взгляда и последовавшего возмущения: — А тебе что, лежать больше негде, кроме как здесь!? Любые попытки спора были обречены — Кавех разбивал бы вдребезги все разумные доводы исключительно из жгучего желания противоречить своему соседу. И ведь как изящно он это делал — иногда аль-Хайтаму казалось, что это не он приютил Кавеха, а Кавех снизошёл до проживания здесь. А может, это такая изощренная форма благодарности, о которой аль-Хайтам просто не в курсе? — Помоги, а, — прозвучало скорее как приказ, чем просьба, пусть голос и был мягче обычного. Аль-Хайтам оторвал взгляд от книги — Кавех протягивал цепочку, признавая поражение в битве с неподатливой застежкой. Звенья скользнули между пальцами аль-Хайтама, а прикосновение к ладони Кавеха обожгло не меньше, чем его пронзительный взгляд. — Не женщина, а цацок цепляешь на себя больше, чем любая из них. В ответ Кавех сразу фыркнул и повернулся спиной, небрежным жестом убирая волосы и обнажая беззащитные позвонки на молочно-белой шее. Эта шея оказалась прямо перед глазами аль-Хайтама. — Явно не для тебя их цепляю, так что, может, воздержишься от комментариев? — раздраженно попросил архитектор. — Выходит, для того, к кому скоро съедешь? — не удержался аль-Хайтам. Эта колкость попала в цель — оба прекрасно знали, что Кавеху некуда идти. Более того, идея продать себя за крышу над головой была чужда его гордой натуре. Но не желая показывать свою уязвимость, Кавех расправил плечи и заявил, чуть повернув голову: — Чтоб ты знал, украшения подчеркивают природную красоту. Но я ненадолго забыл, что ты ведь у нас пещерный человек и не способен оценить настоящее искусство. Пальцами аль-Хайтам скользнул по ключицам Кавеха — уловил необъяснимую дрожь — и перехватил второй конец цепочки, растягивая ее по тонкой шее, чтобы соединить концы с другой стороны, как раз над четвертым позвонком — подцепить, щелкнуть застежкой, и вот, украшение на своем месте — звездное серебро сияло не хуже настоящих звезд в небе, а тот, кто подарил это украшение Кавеху, явно желал получить в ответ нечто не менее ценное… Когда Кавех отошел на приличное расстояние, аль-Хайтам произнес: — Ты переоцениваешь силу украшений. Даже все драгоценности мира не сделают из тебя кого-то другого. По бледной коже архитектора расползалось алое — смущение, и тут же оно смазалось злостью, чистой, жаждущей справедливости. Следом за закатанными глазами последовало возмущение: — О, так теперь ты эксперт по красоте? — архитектор взглянул тяжело, раздраженно. — Тогда, может, тебе пора выбросить свои пыльные фолианты и наконец-то заняться чем-то, что требует хоть капли вкуса и воображения? Подначка была поймана и отбита аль-Хайтамом не менее холодно: — А может, тебе стоит меньше заботиться о своей внешности и больше — о том, что у тебя в голове? Искра разногласия вспыхнула, пока лишь легкой рябью пробежав по поверхности их отношений. Но буря неумолимо надвигалась — Кавех, подобно заведенному механизму, начал тяжело дышать, распаляясь все сильнее. — Намекаешь на пустоту в моей голове!? — взорвался он, выплескивая первые капли гнева. — Знаешь, где настоящая пустота!? — его палец уперся в грудь аль-Хайтама. — Вот здесь! Аль-Хайтам пошатнулся, будто под ударом невидимой стихии. — Нет, не пустота — там все до краев переполнено ядом! — с этими словами Кавех резко развернулся, его волосы рассекли воздух, как хлыст. Бабушкины слова о спокойной и счастливой жизни эхом отдавались в голове аль-Хайтама. Но где же он свернул не туда? Какое счастье, когда человек, которого аль-Хайтам подпустил к себе ближе всех остальных, смотрит... так? Где спокойствие, когда из его уст срывается: — Клянусь, через неделю меня здесь не будет! Даже к богатому поклоннику — и то лучше, чем глотать твой яд, аль-Хайтам! Хлопок двери. И в какой момент все пошло наперекосяк? *** Разумеется, Кавех никуда съезжать не собирался. На следующий день он появился на пороге с ароматным свертком из таверны «Ламбада» в руках — любимые лакомства аль-Хайтама. Этот жест, не сопровождаемый ни единым словом извинения, каким-то образом сгладил острые углы — Кавех скорее откусил бы себе язык, чем произнес слова раскаяния вслух. Аль-Хайтам, не склонный к длительным обидам, принял подношение без лишних вопросов. Но если анализировать: внешне Кавех казался воплощением дружелюбия — его улыбка сияла для всех, кроме аль-Хайтама. Для последнего у Кавеха была припасена особая гримаса, нечто среднее между «я съел лимон» и «у меня болит зуб». Аль-Хайтам мог бы обидеться на такое избирательное отношение, но, к счастью, у него были дела поважнее, чем разгадывать мимические головоломки соседа. И вот, день за днем аль-Хайтам погружался в работу, занимался любимыми делами, отдыхал и почти не обращал внимания на чудачества соседа. И вот, в один из особо загруженных дней, задержавшись допоздна в Академии, он с досадой обнаружил в кармане знакомую связку ключей. «Как по волшебству», — подумал он с иронией, — «эти проклятые ключи словно сами прыгают ко мне». Впрочем, была ли разница, где находились ключи — у него в кармане или запертые в его квартире? Результат один — Кавех снова не попадет домой. А значит, путь архитектора лежит в таверну, где горькое вино будет глушить не менее горькие мысли о несправедливости судьбы и невыносимом соседе. Ну что ж, придется аль-Хайтаму снова играть роль спасителя и доставлять блудного соседа домой. Кто бы мог подумать, что ключи могут быть такими коварными? В восьмом часу вечера Аль-Хайтам, вооружившись терпением и чужими ключами, направился в таверну «Ламбада». Нет бы пойти домой и лечь спать — Кавех не ребенок, дорогу знает, да и правда, найдет у кого переночевать… но нет, вот, аль-Хайтам здесь. Едва переступив порог, он окунулся в атмосферу веселья и хаоса, столь чуждую его упорядоченному миру. А в самом центре этого бедлама, а точнее за крайним круглым столиком, восседал Кавех — он как раз поднимал руку с криком: — Ламбад, еще вина! Кувшин! И сел на место, что-то сказал черноволосому молодому человеку рядом с собой. Аль-Хайтам, конечно же, совершенно не обратил внимания на то, как Кавех игриво касался руки своего собеседника или как искренне и широко улыбался ему. Абсолютно не заметил. Приблизившись к этой веселой компании, аль-Хайтам уловил обрывок разговора: — ...и представляешь, этот зануда опять забрал мои ключи и ничего не сказал! Как будто специально это делает, чтобы я не мог домой попасть, — жаловался Кавех, делая такие слезливые глаза, что у слушателя сомнений не оставалось — виноват уж точно не Кавех, который уходя забыл свои ключи, а аль-Хайтам, что не догнал его и не отдал их. Обижаться — удел неудачников, именно поэтому Аль-Хайтам, сохраняя каменное выражение лица (которое, надо сказать, ничем не отличалось от его обычного выражения), подошел ближе. Он был воплощением спокойствия и сдержанности. Ни один мускул не дрогнул на его лице, когда он увидел, как новый друг наклонился к уху Кавеха, шепча что-то, от чего тот залился румянцем. — Кавех, — привлек внимание обоих аль-Хайтам, — я принес твои ключи. Две пары глаз тут же устремились вверх — на того, кто же посмел вмешаться в эту идиллию!? — А-аль-Хайтам! — глаза Кавеха округлились, сам он, пьяненький и слегка развязный, пошатнулся и ухватился за край стола. — Какая... не... приятная неожиданность… — Это кто? — с неприязнью бросил его новый друг. — Да, так, — широко махнул рукой Кавех, как если бы отмахивался от надоедливой мошки, и положил ладонь черноволосому на плечо, — тот самый сосед. Аль-Хайтам, конечно же, не испытывал ни капли раздражения или, упаси боже, ревности. Он просто выполнял свой соседский долг. И если его взгляд на мгновение задержался на руке Кавеха, лежащей на плече его нового знакомого, то это было чисто случайно. Абсолютно случайно. В случае чего он просто развернется и уйдет, — Кавех взрослый парень… — Ты готов вернуться домой? — спросил он. Неприязнь в карминовых глазах — привычная, как кофе по утрам. Даже несмотря на то, что Кавех все же поколебался пару секунд — тут же уперся, схватился за кружку с вином, будто аль-Хайтам пытался ее забрать. — Никуда я с тобой не пойду. Спасибо за ключи, но они мне нужны были раньше, теперь у меня уже другие планы на ночь. Эти планы сидели рядом и взирали на аль-Хайтама тоже с неприязнью, чужой, холодной — раздражение разлилось по жилам секретаря, решение было принято почти моментально. — Как скажешь, — бросил он, и нет, он нисколечко не ревновал, ему было все равно, он жаждал отдыха — и он собирался пойти домой спать. Кавех уже отвернулся — аль-Хайтам тоже, швырнул под нос соседу ключи более раздраженно, чем нужно, и ушел прочь. И только спину между лопаток жгло от чужого взгляда. И вопреки своим громким словам архитектор вернулся спустя пару часов. Долго возился с ключом в замке — аль-Хайтам не мог заснуть, а этот звук и вовсе чуть не довел его до белого каления — потом что-то уронил в прихожей, возможно даже себя, непросто же так ночь взорвала отборная ругань. Если бы аль-Хайтам не был флегматиком по жизни, он бы уже встал и отпинал бы соседа обратно за дверь. А так, в итоге он просто встал и вышел из комнаты, даже не потрудившись накинуть что-то — соответственно это и произвело впечатление на Кавеха и привело к тому к чему привело. Темнота разбежалась по углам от света зажегшейся лампы — Кавех сонно щурил глаза, держась пальцами за обувную полку и явно переживая приступ тошноты и головокружения. — Я… свет, выклчи, — выдавил он и сделал гримасу. Подходить ближе к нему не стоило — аль-Хайтама чуть не сшибло с ног чудовищное алкогольное амбре. — Чтобы ты, пьянь, себе голову расшиб? — он вовсе не переживал, просто не хотелось потом перед Тигнари оправдываться. — И что ты там говорил про планы на ночь? Вступать в диалог с подвыпившим светочем Кшахревара — затея безнадежная. Даже в трезвом уме Кавех славился вспыльчивостью, а уж под градусом и вовсе превращался в неуправляемую стихию. Именно поэтому аль-Хайтам напрягся, когда пошатывающийся Кавех рухнул прямо на него — он едва успел подхватить грузное тело и тут же пожалел о своем благородстве. — Ты… планы на нч… — невнятно выдохнул Кавех ему в ухо, оставляя влажный след на шее. Поцелуй или слюна — аль-Хайтам не успел разобрать. — Кавех! — он сам от себя не ожидал такой громкий возглас. Попытки оттолкнуть настойчивого пьяницу оказались тщетны — тот вцепился, как клещ. Что на него нашло? Может, новый приятель Кавеха в последний момент передумал, оставив того неудовлетворенным и возбужденным? Хотя секретарь был уверен, что тот парень в таверне выглядел вполне заинтересованным в продолжении вечера. Впрочем, сейчас было не время для таких размышлений. — Хчу тебя, архнты, ты б знал… — пьяное откровение, как обухом по голове. Годы работы архитектором и владение двуручным мечом сделали свое дело — Кавех был не только сильно пьян, но и очень силен. Именно поэтому аль-Хайтам оказался зажат между стеной и горячим, настойчивым телом. Неугомонный сосед жадно тянулся к чужим губам, но секретарь отталкивал его лицо ладонью, упирался в грудь. Пока упирался, руки Кавеха оказались на заднице — архонты, ситуация стремительно выходила из-под контроля, но, возможно Кавех все же послушает глас рассудка? — Давай, продолжай! — выдавил аль-Хайтам, и его нежеланный ухажер вздрогнул, замер. — Уверен, завтра ты будешь в восторге, вспоминая, как лапал своего ненавистного соседа! — Не ненавистного! — тут же горячо возразил Кавех и отстранился, так посмотрел своими плывущими, но честными глазами, и это было ошибкой — аль-Хайтам выставил колено вверх попав прямо промеж ног. Кавех согнулся в три погибели, заскулил, и аль-Хайтам ускользнул в сторону распахнутой входной двери, запер ее и поспешил к своей комнате, подальше — и от греха и от Кавеха. — Раз такой прыткий, то и до своей комнаты дойти в состоянии, — процедил он напоследок. И дверью хлопнул, хотя никогда в жизни не хлопал дверьми. За дверью тут же послышалась ругань, нетвердый топот. — Ты ушл, оствл меня с тем прдурком! — отчаянный крик совсем близко. — Он мня зажл в туалте, хтел… а ты! Звук падения. Снова ругань и череда каких-то безумных обвинений. Оказывается аль-Хайтам должен был подраться с этим незнакомцем в таверне, оказывается должен был схватить Кавеха и силком выволочь оттуда. Оказывается Кавех влюблен, черт побери. Аль-Хайтам прислонился затылком к двери, вдохнул-выдохнул, успокоился и отправился спать. *** — Хороший сосед сварил бы другому хорошему соседу с похмелья кофе, — противно протянул Кавех, что лежал животом вниз на тахте. Он прямо здесь и уснул, не дойдя до комнаты. Аль-Хайтам распахнул везде окна, чтобы выгнать мерзкий запах вчерашних излияний. Разговаривать с виновником запаха не хотелось, и не потому что обида была причиной, просто утро — время, когда стоит помолчать. — Не вижу здесь другого хорошего соседа, — все же нарушил свое же правило аль-Хайтам. Вялое тело на диване дернулось, а потом протянуло: — Да, блин, будь друго-о-ом…! Отношения между Кавехом и аль-Хайтамом не носили дружеского характера. Кавех сознательно вычеркнул это определение из их взаимодействия, в то время как аль-Хайтам в целом не испытывал потребности в дружеских связях. Дружба для него — сплошной дискомфорт. Шум, обязательства, компромиссы — зачем ему это? Нет уж, спасибо. Изначально аль-Хайтам пригласил Кавеха жить вместе для своеобразного эксперимента: изучить, как два разных человека могут сосуществовать и чему научиться друг у друга. Но исследование затянулось, и теперь пора бы рассказать протрезвевшему архитектору о вчерашнем конфузе. А потом — указать на дверь. Ведь не дай бог это безобразие повторится! Но вместо выполнения плана по немедленному выдворению архитектора из своего жилища, аль-Хайтам направился на кухню, где механически, без каких-либо мыслей в голове сварил кофе на двоих. Отнес одну кружку в гостиную — Кавех с трудом сел и благодарно кивнул, но был хмур как туча. Неужели всплыли воспоминания? Но он был достаточно сильно пьян, чтобы ничего не помнить. Аль-Хайтам оставил его и вернулся в кухню. Руки сами собой готовили завтрак. В голову лезли непрошенные мысли — анализ вчерашнего происшествия. Аль-Хайтаму должно быть все равно, хотя он никогда не отрицал, что Кавех привлекательный мужчина. Любоваться, смотреть издалека — это одно. Но это же Кавех. Аль-Хайтамов надоедливый сосед. Причем донельзя бестолковый и безответственный. Связываться с таким — себе дороже. Только и будешь потом расхлебывать последствия его авантюр. Стоит отметить, что аль-Хайтам в своё время посещал множество мероприятий, в том числе вечеринок, где алкоголя было больше, чем воздуха. Параллельно он проводил личное исследование — влияние алкоголя на различных индивидуумов. Известная поговорка из Снежной, гласящая «что у пьяного на языке, то у трезвого на уме», оказалась применима далеко не ко всем. Парадоксально, но порой даже величайшие мыслители, употребив определённое количество алкоголя, начинали изрекать настолько абсурдные идеи, что впоследствии становилось неловко их вспоминать. Наравне с нелепыми утверждениями о происхождении людей от собак или лягушек. Теперь возник вопрос: было ли вчерашнее «откровение» истинным отражением чувств Кавеха или же просто результатом алкогольного опьянения? И этот вопрос крутился-крутился в голове, он не подвинулся, даже когда аль-Хайтам сел завтракать и взял интересную книгу, что завладела его интересом уже пару дней. Завтрак, к слову, получился не очень — обычно Кавех вставал раньше и готовил на двоих. Готовка ведь это — искусство, как он говорил, а не наука — аль-Хайтам был несогласен, но все же сколько он не пытался четко следовать рецептам, получалось не очень. В проклятья он не верил, потому склонялся думать, что Кавех подделал все рецепты в их доме, лишь бы секретарь оказался не прав. Потом как оказалось — Кавех ни черта не помнил, и вел себя как обычно, шумел, иногда хамил и смотрел с неприязнью, разве только спросил однажды, откуда этот засос на шее у аль-Хайтама — неужели нашлась в Сумеру пиявка, готовая отравиться горькой секретарской кровью? Засос спустя неделю рассосался — но воспоминания остались. Наверное тогда все и пошло наперекосяк. Наверное тогда аль-Хайтам стал чаще задерживать взгляд на тонкой шее, на длинных ногах — и в груди стали чаще скрестить кошки, стоило Кавеху солнечно улыбнуться кому-то другому, а ему, аль-Хайтаму — оскал, пренебрежительный взмах рукой, да упрек. *** Чтение скучных бюрократических текстов, особенно договоров или контрактов, не входило в список любимых Кавехом дел. Но сейчас он был сам на себя не похож: впился взглядом в строчки, поглощая написанное слово за словом. — У меня других дел по горло, — отмахнулся он в итоге, бросив пергаментный лист на стол. — Еще чего, прислуживать на твоей экспедиции. — Прислуживать? — аль-Хайтам, сидевший сбоку со скрещенными на груди руками, даже немного озадачился. — Да! Я архитектор, черт возьми, а не какой-то инспектор по подземным лесам! Ты что, серьезно думаешь, что я буду лазить по твоим темным туннелям, проверяя крепления? Это же абсурд! Для таких опасных экспедиций нужен специально обученный человек, и точно не я! И пока аль-Хайтам анализировал этот невероятный монолог, Кавех вдруг вспыхнул, изобразил на лице оскорбленную невинность и выдал: — Вообще, знаешь что? Может, тебе стоит попросить того, кто оставил тебе этот... впечатляющий сувенир на шее? — он бросил колкий взгляд на почти сошедший след на коже аль-Хайтама. — Уверен, этот таинственный эксперт по... хм... глубоким исследованиям будет в восторге от возможности поползать с тобой по темным норам! К чему это было сказано, аль-Хайтаму думать не хотелось. — Во-первых, мои личные дела не имеют никакого отношения к нашей экспедиции, — ровно проговорил он. — Во-вторых, твои навыки хороши. И не потому, что я так считаю, а потому что это объективный факт. В-третьих, если ты полагаешь, что я стану умолять тебя о помощи, ты глубоко заблуждаешься. — Даже если ты будешь на коленях ползать — хрен тебе, — Кавех вздернул подбородок. — Я не настолько обнищал, чтобы хвататься за любую работу по твоему первому зову. «Как же он меня достал», — пронеслось в голове аль-Хайтама. Простая и искренняя мысль. Даже он, со своей социальной неловкостью, понимал, насколько невыносимо ведет себя Кавех. — Значит, теперь ты решил продемонстрировать свою «независимость», Кавех? — процедил секретарь сквозь зубы. Искать срочно замену этому упрямцу на место инспектора — та еще головная боль. — Твой внезапный приступ гордости крайне неуместен. Кавех вскочил на ноги, раздувая ноздри, словно разъяренный бык: — Неуместен? И это говоришь мне ты, ты, ходячая энциклопедия социальной некомпетентности? — О, прошу, просвети меня, — в голосе аль-Хайтама уже открыто сквозил сарказм, а раздражение нарастало с каждой секундой. — Я с нетерпением жду твоего глубокого анализа моего поведения. — Да ты просто невыносим! Думаешь, можно просто использовать людей, когда тебе удобно, а потом выбрасывать, как ненужный хлам? Явный намек на ту самую первую роковую ссору, расколовшую их дружбу пополам. — Твои аргументы все больше напоминают бред, — не понял намека аль-Хайтам. — Я всего лишь прошу тебя выполнять свою работу. Или это слишком сложная концепция для твоего эмоционально перегруженного мозга? — Моя работа не включает терпеть твое высокомерное дерьмо! — Кавех переместился, навис, отчаянно хмуря брови. — Я никогда не относился к тебе свысока, — возразил аль-Хайтам. — Это здоровый скептицизм. Ты видишь оскорбления там, где их нет, и создаешь проблемы на пустом месте. — О, ну конечно! — архитектор всплеснул руками. — Это все я, глупый эмоциональный Кавех, не способный постичь твой блестящий ум! — Может, тебе стоит подумать о карьере в театре Зубаира? Там твой талант к драматизации будет более уместен. И даже социально-неловкий аль-Хайтам прекрасно понял, что, когда Кавех беспощадно произнес: — А тебе, может, стоит подумать о своих родителях? Они явно не гордились бы тем, что их сын вырос таким бездушным! — то перешел все границы. Да, архитектор тут же пожалел о сказанном, закусил губу, отвел глаза как нашкодивший щенок — но аль-Хайтам не дал ему шанса извиниться, парировав не менее холодно: — По крайней мере, я не разочаровываю своих близких постоянными провалами и эмоциональными срывами. Ярость затопила вину, выуживая наружу всю желчь. — Конечно! — эта ярость сжимала кулаки Кавеха, она обожгла его щеки алым. — Ты же всех отпихиваешь, кто хоть на шаг ближе подойдет! — он заморгал часто-часто — глаза защипало. — Ну и как оно, а, аль-Хайтам? Нравится в своей скорлупе гнить!? Чужое мнение редко задевало аль-Хайтама, но тут что-то кольнуло, заскреблось внутри, ухнуло куда-то в пятки. — Предпочту одиночество обществу истеричных идиотов, — ответил он холодно и пренебрежительно. В завершение, словно жирная точка в изматывающем обоих соседстве, прозвучали горькие, колкие слова Кавеха в ответ: — Неудивительно, что ты никому не нужен! Вырос в отдалении от всех и умрешь один, на холодной постели! *** «Гнев крадёт наше счастье. Обида же — его палач. Она душит, гнёт спину и не знает пощады...» — рука Кавеха захлопнула книгу, а сам он навалился на обложку, будто желая вдавить эти слова обратно в бумагу. Судьба, эта коварная насмешница, подсунула ему не ту книгу? Вместо учебника по стилям — трактат о душевных ранах? Может, это проделки аль-Хайтама? Аль-Хайтам... Имя, от которого сердце сжималось в кулак. Вчерашняя ссора — лишь верхушка айсберга их вечных разногласий. Но эта обида — она другая. Острая, как лезвие кинжала, она вспорола старые шрамы, выпустив наружу ядовитую смесь ревности и жажды справедливости. Аль-Хайтам — баловень судьбы, прямолинейный и безразличный к силе своих слов. Эгоист до мозга костей, неспособный признать свои ошибки. За это Кавех его ненавидел. И любил. Любил до дрожи в коленях, до удушающей немоты в горле, до разрывающей боли в груди. Любил так отчаянно, что порой это чувство ужасало его своей всепоглощающей, неконтролируемой мощью. И жаждал его подавить — не дай бог, аль-Хайтам узнает — безжалостно засмеет ведь, уничтожит презрением, хмыкнет и велит заняться чем-нибудь полезным. Потому Кавех и был груб, и был зол и недоволен — ни единого лишнего доброго взгляда. Не дай архонты проницательный аль-Хайтам разгадает его тайну: что посмел влюбиться — и потому получал только сжатые в тонкую полоску губы, слова, процеженные сквозь пропитанную горьким ядом ткань, резкий поворот спиной. Кавех, ослепленный страхом, не осознавал, что вёл себя чрезмерно агрессивно к тому, кто повернулся к нему лицом во время бедствий. Не понимал Кавех, что добр ко всем, ласков и порой как вьючный як безропотно нес чужие проблемы на своей спине; но стоило объекту запретной, мучительной любви появиться в поле зрения — вся неприязнь мира обрушивалась только на него. Обида крадёт счастье... Кавех мог бы отправиться в экспедицию с аль-Хайтамом, но гордость взяла верх. Как смел этот самоуверенный секретарь решать за них обоих? Разве у Кавеха нет права голоса? Есть. И теперь он сидел в пустом доме, вслушиваясь в оглушительную тишину. Аль-Хайтам ушёл на рассвете, а Кавех встал ещё раньше, чтобы приготовить завтрак-извинение, с призрачной надеждой хоть чуть-чуть залечить раны от вчерашних оскорблений. Аль-Хайтам ушёл молча: собрал вещи, съел завтрак, надел свои нелепые сапоги и исчез, унося с собой своё высокомерие, горькую правду и последнюю надежду на прощение. Можно было предаваться самокопанию сколько угодно — и Кавех собирался нырнуть еще глубже — он медленно приблизился к двери комнаты аль-Хайтама. Рука дрожала, когда он коснулся дверной ручки. Святая святых... Место, куда он никогда не осмеливался входить без разрешения. Бешеный стук сердца, рези в животе, и вот, Кавех сделал шаг — дверь не скрипела, но этот фантомный звук все равно поскреб уши, и тут же запах, как щекотка — остаточный парфюм, что-то хвойно-терпкое, как если перетереть между пальцами лист лотоса кальпалата — подразнил нос. Кавех выдохнул и огляделся. Комната дышала аль-Хайтамом — здесь творческая рука Кавеха никогда не имела силы. Каждая деталь, от расцветки нелепого ковра до непрактично расставленной мебели и голых стен, отражала причудливый внутренний мир секретаря. Небрежно заправленная постель без какого-либо покрывала — прямое свидетельство его лени, сваленные стопки книг на столе, какая-то хаотично лежащая там же документация и некрасиво брошенный на спинку стула запасной плащ вместо того, чтобы аккуратно висеть в шкафу — все это складывалось в портрет человека, живущего в своем собственном ритме. Кавех, ощущая трепетную дрожь во всем теле, прошел вглубь комнаты. Его пальцы скользнули по корешкам книг, задержавшись на мгновение — еще вчера их наверняка касался аль-Хайтам — а затем он все же взял плащ, но не для того, чтобы повесить его на вешалку, а чтобы зарыться в жесткую дорогую ткань лицом, жадно вдохнуть запах — аромат его слабости, силы и тайной страсти. Осознание неправильности происходящего царапнуло разум — Кавех торопливо повесил плащ обратно, не особо заботясь об аккуратности. В конце концов, аль-Хайтам, столь внимательный к одним деталям, был удивительно рассеянным в других. Вряд ли он стал бы запоминать точное положение своего плаща на стуле. А потом не в силах более сопротивляться зудящему в груди назойливому желанию, Кавех опустился на кровать своего соседа. «Как только он вернется, я извинюсь. Это было жестоко — бередить раны, говоря о его погибших родителях», — вместе с этой мыслью к горлу подступила тошнота. И вновь нахлынуло чувство вины, и под его тяжестью Кавех прильнул к подушке — здесь аромат был особенно насыщенным, он пропитал наволочку, одеяло и простыню. Не только парфюм, но и едва уловимый, непритязательный запах аль-Хайтама, такой знакомый и родной. Кавех свернулся калачиком, прижимая к себе скомканное одеяло, и, поддавшись мимолетному порыву, подобно вспышке жара и помрачения, скользнул рукой меж бедер. Запретное, но такое сладкое удовольствие скрутило пах, исторгнуло из груди несдержанный стон. Кавех позволил себе то, чего никогда раньше не делал — не просто мастурбацию на светлый образ небезызвестного секретаря Академии, а вторжение в его личное пространство. И, о боги, что еще хуже — в его постель. Ласкает ли себя здесь аль-Хайтам тоже? Нравится ли ему, как Кавеху, перекатывать в пальцах чувствительную мошонку и дразняще кружить ладонью возле истекающей смазкой головки, или он предпочитает резкие, грубые движения по всей длине, словно в горячке? Запах окружал со всех сторон, Кавех зарывался носом в одеяло, улавливая в нем особо интимные нотки тела аль-Хайтама. От одной мысли, что тот лежит здесь каждую ночь, голова шла кругом, а рука на пульсирующем члене двигалась все быстрее; Кавех чуть повернулся, чтобы толкаться бедрами прямо по ткани чужого постельного белья — от сладкого удовольствия из груди вырывались несдержанные звуки. И тут в воспаленный рассудок обожгла мысль: что если аль-Хайтам сейчас вернется, вдруг он что-то забыл (хотя никогда ничего не забывал) и застанет соседа за этим грязным, постыдным занятием? Как он отреагирует? Обзовет извращенцем и с отвращением вышвырнет вон? Или молча возьмет то, что забыл и уйдет, сделав вид, что ничего не заметил? Или же... разделит это безумие? Горячая мысль перетекла в фантазию: фантомная рука аль-Хайтама на члене казалась почти осязаемой — у Кавеха никогда не было проблем с воображением. Аль-Хайтам прижался бы сзади горячо, покрывая архитектора своим большим и сильным телом, сорвал бы с его губ свое имя, довел бы до экстаза. Да-да, это было так реально! Фантазия толкнула за грань, и Кавех спустил себе в ладонь и немного на одеяло. Он кончал и кончал, вздрагивая, как от удара током. О боги, он сошел с ума, прямо в этот момент! В глазах потемнело, сердце ухало под самым горлом. Несколько секунд сладкой истомы, сбивающегося дыхания и… …и тишина. Под щекой было влажно и тепло — Кавех повернул голову, рассеянно потер большим пальцем влажное пятно на подушке от слюны. Все тело наполняло умиротворение, боги, он должен был чувствовать вину и отвращение к себе, но нет, ничего кроме ленивого удовлетворения не было. Следы за собой можно убрать — ничего страшного, аль-Хайтам сам наверняка дрочит в кровати…  …или водит кого-то сюда. Эта мысль заставила нахмуриться — горло сдавило спазмом ревности. Недавно у аль-Хайтама явно был секс — и не простой секс, то  страстный, желанный — просто так засосы на видных местах не оставляют, да и практичный аль-Хайтам вряд ли позволил бы такое случайному партнеру на одну ночь. Кто это? Кто-то из столицы? Какой-нибудь ученый или студент? Женщина или мужчина? Агрх, архонты, Кавех когда увидел засос чуть не умер от ревности и сейчас тоже готов был сгрызть себе ногти до крови! Потому, раздосадованный и расстроенный этими мыслями он хмуро встал, сбегал и помыл руки, вернулся с влажным полотенцем и тер-тер свои следы на постели секретаря, чтобы не осталось ни капли. Он не имел права лежать в этой постели и тем более ласкать себя здесь — это было грязно и неправильно по отношению к соседу. Между ними не было ничего кроме необходимости делить быт на двоих  — и почему аль-Хайтам уже столько лет терпел Кавеха? Не понятно. Нет, Кавех прекрасно знал, что аль-Хайтам ведет какие-то свои наблюдения — но думал ли он, к чему все приведет? Существовал ли среди бесчисленных развязок их соседского житья сценарий, где они сплетаются в жарких объятиях или же тайно дрочат в постели друг друга? Убрав за собой следы и пообещав себе никогда больше не заходить в эту комнату, Кавех вышел вон, а потом еще весь оставшийся день, погруженный в дела, кусал губы, предвкушая, что как вернется домой, снова взорвется на чужую — запретную — территорию и доведет себя до очередного безумного оргазма. *** Без аль-Хайтама было непривычно. Пусто, скучно, тихо, слишком просто. Кавех привык, что сосед, слишком изнеженный для долгих ночевок в спартанских условиях, всегда где-то рядом — обычно редкие отлучки аль-Хайтама никогда не затягивались дольше пары дней. Но эта неделя растянулась в вечность — настолько аль-Хайтам въелся под кожу, и без него ныло, зудело, грызло изнутри: вдруг случилось непредвиденное и путешествие затянется на месяцы? Конечно в этом одиночестве была и светлая сторона — время подумать. А лучшими помощниками в этом непростом деле всегда были стаканчик вина и славный, миролюбивый Тигнари. Стаканчик вина быстро превратился в кувшин и развязал Кавеху язык: — Если я признаюсь аль-Хайтаму в своих чувствах, изменится ли что-то? — так легко начал тему, которую в другое время тщательно старался обходить стороной. — Может он просто поржет надо мной? Или выгонит? На кой черт ему сдался влюбленный сосед под боком? Тигнари не удивился, только позволил себе легкую добродушную ухмылку. Рано или поздно Кавех бы заговорил об этом — он всегда говорил об аль-Хайтаме и о своих чувствах, когда напивался. Не всегда только эти разговоры приводили к чему-то внятному. Но возможно сегодня особенный день? — Не хочу показаться грубым, но вы с аль-Хайтамом так часто ругаетесь, что это уже превратилось для всех в обыденность, — мягкость Тигнари всегда граничила с резкой честностью. — То ты ему что-то скажешь, то он тебе. И так из-за каждой мелочи, будто других дел нет. Так что я думаю признание в любви на этом фоне прозвучит почти безобидно. — Но я не хочу, чтобы он меня выгнал! — фыркнул Кавех, необдуманно взмахнув бокалом, из-за чего рубиновые капли вина сорвались с края, некрасиво пачкая стол. Ламбад, проходивший мимо к соседнему столику, искусно удержал на лице маску безразличия, лишь на мгновение скользнув взглядом по разыгравшейся сцене. — То есть те отношения, какие сейчас есть, тебя устраивают? — Тигнари все же смягчился, нагнулся, кладя архитектору ладонь на запястье и заглядывая в глаза. Глаза тот сразу отвел, съежился и будто весь уменьшился — его так и хотелось обнять и пожалеть. — Нет, конечно... — прозвучало неуверенно. — Но аль-Хайтам меня хотя бы не выгоняет. А после признания точно выгонит! Звучало забавно — это подтвердила и несдержанная улыбка Лесного стража. Все близкие друзья Кавеха, посвященные в тонкости его взаимоотношений с секретарем, никак не могли уразуметь, почему эта парочка до сих пор обитает под одной крышей. Казалось, сей вопрос будоражил умы всех, кроме самих невольных героев пересудов. — Кавех, я не хочу с тобой спорить, но... — начал было Тигнари, но осёкся. А на языке вертелось: «Слушай, ты ведь не платишь за жильё, спускаешь деньги аль-Хайтама, закатываешь истерики и вообще нарушаешь душевный покой, которым так дорожит наш секретарь. Ты не задавался вопросом, почему он до сих пор тебя терпит?». Но вслух Тигнари этого не произнёс. Да и сам он, по правде говоря, не знал ответа на этот вопрос. Поди пойми, что творится в голове у аль-Хайтама... очевидно, он вел какой-то эксперимент, главными участниками которого были он и архитектор, и вряд ли причиной такого внезапного гостеприимства были благородство или тем более любовь. — А? — отреагировал Кавех, когда пауза затянулась. — Говори, что ты хотел там сказать? — он откинулся назад, в защитном жесте собирая руки на груди. — Если ты хотел сказать, что я бываю резок с аль-Хайтамом, то я это прекрасно знаю, но он это заслужил. Каждое слово заслужил! — и задрал голову, поджал губы. Тигнари прикусил язык — стоит только возразить, и придётся битый час выслушивать разглагольствования о том, какая же аль-Хайтам надменная и несносная задница. — Да, но... — лесной страж спрятал заминку в глотке вина, потом вздохнул. — Я думаю, что вы... Слушай, Кавех, если тебе нужно мое мнение, то я его выскажу. Но пообещай меня не перебивать и не переубеждать. — Конечно, какие проблемы? — Кавех аж оскорбился от этих слов, но в следующую секунду оживился, нетерпеливо облизал нижнюю губу. — Я тебя внимательно слушаю! В глазах у него — детская надежда, что Тигнари скажет нечто, что перевернет весь его мир. — Вы с аль-Хайтамом... Как бы это сказать... Вы словно цепная реакция. Понимаешь? — между темных бровей фенека залегла напряженная морщинка. — Ваши характеры, темпераменты — они сталкиваются, порождая конфликты и споры. Но в то же время вас тянет друг к другу…. Вы не можете друг без друга, хоть и бесите один другого постоянно, — он кивнул сам себе. — Хм, такой вот парадокс. Встретившись глазами с Кавехом и убедившись, что тот с замиранием сердца слушает, Тигнари продолжил: — Я не берусь судить о чувствах аль-Хайтама, — он говорил медленно, с расстановкой, — но мне кажется... Думаю, вы вполне могли бы стать…кхм, ближе. Ваши отношения всегда были сложными, запутанными, но в них всегда был потенциал для чего-то большего, чем просто общий проект или соседство. Эх, не знаю, как лучше объяснить... Правда мерцала где-то рядом, словно пойманная в кор-ляпис муха — видна, но не достать. Оба друга чувствовали её присутствие, но никто не мог облечь ее в слова. В шумной таверне образовался странный пузырь тишины, будто время застыло. И лишь глотнувший вино Кавех разбил это оцепенение — «дзынь» прозвенел бокал, встретившись с деревянной столешницей. — Нечто большее? — повторил Кавех, перекатывая и смакуя на языке это словосочетание. — Ты имеешь в виду…? — он запнулся, а потом все же произнес: — что-то вроде «отношений?» Но... Но это же аль-Хайтам! Этот заносчивый умник, который только и делает, что язвит и всех критикует! Я даже не знаю, как мы с ним сможем… В фантазиях у них все получалось — от совместных завтраков до переплетенных пальцев, от молчаливых улыбок до жарких поцелуев, и дальше, глубже, интимнее — туда, где только они вдвоем, за дверью той самой спальни. Или другой — неважно чьей именно. Тигнари не успел сформулировать ответ — его собеседник принялся рассеянно выстукивать ритм по столешнице и двигать бокал из стороны в сторону. Затем, словно решившись, медленно произнес: — Хотя... Ты прав, я уже привык к нему. Привык к нашим спорам, к его ехидным комментариям. Да и потом, он ведь позволяет мне жить в своем доме! Может, в глубине души он не такой уж сухарь? Может, мы и правда могли бы попытаться…? Ох, не знаю, Тигнари, я запутался! Это все так сложно! Издав мученический стон, Кавех рухнул лицом в ладони, остервенело растирая кожу. Его плечи поникли — живое воплощение беспомощности и душевного раздрая. — Почему с аль-Хайтамом всегда так непросто? Что в Академии, что сейчас… Почему нельзя просто взять и во всем разобраться? Вот ты мне скажи, а? Если бы Тигнари знал, он бы не стал утаивать, но этот отчаянный, молящий взгляд напротив пробирал до мурашек. О боги, как же хотелось развеять все сомнения измученного архитектора! Да и в уголках карминовых глаз предательски поблёскивали слёзы — может, всему виной выпитое вино, а может, захлестнувшие с головой чувства. — Да уж, признаваться в чувствах действительно очень тяжело, — согласился Тигнари, пропуская ситуацию через себя. — Особенно когда ты не уверен, что твои чувства взаимны. Но знаешь что? Тебя устраивает то, что есть сейчас? Он задал этот вопрос уже второй раз, но только сейчас Кавех вскинул голову и нахмурился сильно, анализируя. Схватился было за кувшин, но передумал наливать — он пьянел быстро, еще чуть-чуть и он потеряет контроль над разумом. Устраивает ли его нынешнее положение дел? Конечно нет! Эти бесконечные ссоры несут только страдания и злость. И правда — стоит ли держать такую жесткую оборону? Может, лучше смягчиться и позволить соседу увидеть свои истинные чувства? — Конечно, аль-Хайтам — непростой человек, — продолжал Тигнари. — Он скептик, любит навязывать своё мнение по любому поводу и никогда не показывает своих чувств и эмоций. Он... я бы сказал... своеобразный. С причудами, да. «Впрочем, как и ты, Кавех» — мысленно добавил он. — «Порой с тобой так сложно, что аль-Хайтаму впору вручать медаль за железные нервы». Но вместо того, чтобы произносить это вслух, ободряюще улыбнулся: — Но хочу добавить, что пусть аль-Хайтам и… такой сложный человек, но он — не тиран. Я уверен, что он не станет издеваться над тобой или выгонять из дома лишь за то, что ты был с ним искренним и открыл своё сердце... — Максимум — отпустит какую-нибудь колкость, но это же аль-Хайтам, я к этому уже привык, — саркастично перебил Кавех, нервно теребя край своей рубашки. Тигнари сначала растерялся, но затем взял себя в руки. — Мне кажется, ему наоборот польстит твое признание, — произнес фенек. — Да и ты же видишь, что он заботится о тебе по-своему. Иначе давно бы уже выставил за порог. Кавех задумался на мгновение, прикусив многострадальную нижнюю губу, а потом расплылся во влюбленной улыбке. Дрожащие пальцы сомкнулись на бокале — глоток терпкого вина обжёг горло, придавая храбрости. Тигнари тоже приложился к своему бокалу, почти сразу чувствуя, как алкоголь развязывает язык. — И вообще, Кавех, я думаю, аль-Хайтам заслужил от тебя честности, — почти обличительно пробормотал он. — Сколько лет ты уже носишь в себе эту обиду за произошедшее в студенческие годы? — Аль-Хайтам мог бы извиниться! Если бы он извинился, я бы давно простил! — горячо воскликнул Кавех, да так громко, что другие посетители таверны начали оборачиваться — кто-то с ухмылками, кто-то неодобрительно, будто это могло повлиять на главного завсегдатая. Тигнари на самом деле не хотел поднимать эту тему и поучать взрослого двадцатипятилетнего Кавеха, но кто-то должен был это сделать. Кто-то должен был вытащить правду на свет и разобрать ее по косточкам вместе с архитектором. — Ты правда думаешь, что аль-Хайтам считает себя виноватым в том, что произошло между вами? — задал он простой, казалось бы, вопрос, но этот вопрос разжег в Кавехе ту самую искру гнева, которая всегда была готова вспыхнуть против аль-Хайтама. — А что, по-твоему, я виноват?! — взъярился архитектор, сверкая глазами так, что казалось, еще чуть-чуть — и белки сравняются по цвету с радужкой. — Кавех, я на твоей стороне, ты же знаешь! — с легкой обидой зашипел Тигнари.  Они замолчали и отпили вина, гася искру ненужной ссоры в зародыше. Сожаление вытеснило ярость, и Кавех пробормотал: — Наверное, ты прав... Аль-Хайтам и правда не такой, как все. Он и правда не видит ничего дурного в том, что порой говорит вещи, ранящие близких. Даже если я буду доказывать ему с пеной у рта... — Не думаю, что он сознательно хотел тебя задеть, — ухватился за эту ниточку здравого смысла Тигнари. — Он просто озвучивает то, что думает. Иногда это хорошо, иногда — очень… больно. Не все... — фенек запнулся, но договорил: — Не все готовы слышать болезненную правду, Кавех. Кавех скривился, некрасиво поморщился и отвернулся, тем не менее в этот раз промолчал, не став спорить. Он и сам был хорош. Желая задеть аль-Хайтама так же сильно, он часто говорил обидные вещи. А в последний раз, о архонты, вообще уколол темой родителей и заговорил о его смерти! — Боги, да я сам превращаюсь непонятно в кого, — горько признался он вслух. — Я ведь не желаю никому зла, но почему с аль-Хайтамом все так сложно... Снова тишина, неловкая, густая — просто Тигнари было нечего на это сказать. Ох, если бы он знал ответ! — Я боюсь, — вдруг почти беззвучно признался Кавех, пряча лицо за завесой густой челки. — Боюсь снова почувствовать себя беспомощным и уязвимым, как тогда в юности. — Я понимаю, — кивнул Тигнари. Он снова потянулся и коснулся друга, — руки Кавеха были холодные и слегка влажные от волнения. — Но ты больше не тот напуганный студент. Ты вырос, стал сильнее. И что бы ни случилось, я всегда буду на твоей стороне. И если что, ты всегда можешь найти приют у меня. Обещаю. И как будто это послужило неким толчком, что раскрыл в Кавехе невиданные доселе крупицы смелости. Или отчаяния. — Хорошо, — выдохнул он наконец, открывая глаза. В них плескалась обреченность человека, готового шагнуть в саму бездну. — Я сделаю это, Тигнари. Признаюсь ему. Будь что будет. Хватка на руке усилилась — Тигнари с силой сжал его пальцы, словно припечатывая это обещание. — Я верю в тебя, Кавех, — эти слова архитектор слышал так редко, и потому не смог сдержать судорожного, почти плаксивого вздоха. — И в то, что аль-Хайтам сумеет разглядеть и оценить твои чувства, — добавил наивно Тигнари. — А если нет... Что ж, тогда это будет его величайшей ошибкой. Оставалось надеяться, что трусость и неуверенность не вернется к Кавеху сразу же, как только выветрится весь хмель. *** Кавех в исступлении исписывал ватман за ватманом, готовя речь для аль-Хайтама. Каждое второе слово вызывало у него приступ недовольства — он яростно черкал строки, комкал листы в плотные шары и с досадой швырял их в угол, после чего хватался за новый лист. В этой одержимости он упустил важные письма от потенциальных заказчиков, и теперь, когда сроки истекли, прозябал без работы и средств к существованию. Аль-Хайтам никогда не баловал его заначками с морой, и единственным спасением оставался Ламбад, все еще позволявший питаться в долг, хотя и с заметным неудовольствием в последнее время. В итоге речь так и осталась незавершенной, а на утро после той пьяной беседы с Тигнари воодушевление и правда как-то поутихло. Но Кавех упрямо твердил себе о необходимости проявить мужество — довести дело до конца, и если постигнет неудача, то хотя бы избавиться от бесплодных мечтаний. И пусть душа звенела от напряжения, пусть горечь разлуки терзала сердце, а в горле застыл горький ком, но... Но душевные метания пришлось отложить — спустя пару суток в город заявился изможденный, бледный как полотно ученый, который должен был быть в экспедиции. Эту новость принесли взволнованные лесные дозорные, прервавшие традиционное субботнее чаепитие Кавеха с Тигнари. — Генерал махаматра и малая Властительница Кусанали требуют твоего присутствия! — в этих словах, обращенных к лесному стражу, смешались тревога и неприкрытый страх. Прибыв в Академию, друзья застали там небывалый переполох — обычно тихая обитель мудрости гудела как растревоженный улей. Повсюду сновали люди, стоял гул голосов, и только из разрозненных фрагментов разговоров становилось ясно — идет срочный сбор спасательной группы. — Ты отправишься с нами, — перед Тигнари остановилась фигура. Это был Сайно. — Что случилось, Сайно? — спросил за фенека Кавех, упирая руки в бока. — К чему весь переполох? Безжизненные глаза махаматры обожгли его не хуже слов: — В недавно обнаруженном учеными подземелье в области Хадж-Нисута случился обвал — не выдержали крепления мостков. Под завалами пропала целая исследовательская группа. — Постой, это же… — Кавех пошатнулся от догадки. В груди у него — пропасть, полная зудящих тревожных ос. Каждый вдох — как глоток битого стекла. — Туда отправились трое ученых из Хараварата, пятеро — с Вахумана и трое со Спандамата. Один специалист по геотехнической безопасности из Кшахревара. Еще несколько наемников из Бригады Тридцати и матр, — чеканил Сайно, пока Кавех задыхался от ужаса. — Аль-Хайтам, — нетерпеливо выдавил тот, глотая рвущуюся тревогу. — Аль-Хайтам среди них, да?  Молчаливый Тигнари тоже выглядел совершенно потерянным — его потряхивало от волнения, ноги сами рвались бежать в Пустыню на поиски пострадавших учёных. Но он лишь стоял, до боли стискивая кулаки. При упоминании секретаря его взгляд еще сильнее затуманился горечью и болью. — Да, — выдохнул Сайно после мучительной паузы, что-то человеческое мелькнуло в его глазах — Кавех не успел разглядеть, матра уже смотрел только на лесного стража: — Тигнари... Там много тяжелораненых, некоторых даже двигать нельзя. И ещё не всех нашли под завалами, — он резко развернулся и растворился среди людей. — Мы справимся. Сейчас не время для паники, — весьма твёрдо проговорил Тигнари, кивнув другу, прежде чем тоже исчезнуть в толпе. Тревога ударила Кавеха по пяткам, пережала артерию — думать стало сложно, дышать уже практически невозможно. Он кинулся вперед и попытался перекричать собственные мысли: — Сайно, аль-Хайтам, он был среди раненых?! — и бездумно дернул генерала за плечо. Позволь себе такую вольность кто другой — уже лежал бы на земле без сознания. Но Сайно лишь остановился, поднял уставшие глаза и тихо вздохнул: — Я не знаю, Кавех. — А тот парень, который прибежал и рассказал обо всем? — Кавех сорвался на хриплый сип. — Он знает!? Еще чуть-чуть и он задохнется... — Пожалуйста, — Тигнари выступил вперед, приложил ладонь к его груди, — успокойся. — Да как я..!? — Кавех отшатнулся, сжал блузку в районе сердца, словно пытаясь вырвать это ужасное тревожно-паническое ощущение. — Да как я могу успокоиться!? — он взмахнул руками. — Такая... трагедия! Все эти люди там...! Там... — судорожный вдох заколол глаза, выдавливая слезы, — аль-Хайтам...! И без того израненная душа взвыла от боли, и если поначалу во взгляде Сайно мелькало сочувствие, то вдруг что-то жестокое, почти злое прорвалось в его словах: — Ты сам отказался от места в экспедиции, — правда резанула по ушам, и Кавех распахнул глаза от осознания. — Вместо тебя взяли совсем зеленого выпускника Кшахревара — за неимением других свободных специалистов. — Сайно, не надо, — осадил Тигнари, и его голос дрогнул. — Пойдем, времени может быть мало. Глядеть им в спины было невыносимо, еще невыносимее — слушать встревоженные голоса вокруг. А то, от чего и вовсе мутило — от горькой вины, зарождающейся в мозгу. Там, в том укромном уголке, где Кавех хранил воспоминания об отце и плачущей ночами матери — все из-за него, из-за Кавеха, он снова сделал все не так, он… Когда-то его эгоистичные слова отправили отца на верную смерть в пустыню, а теперь — слепая жажда противоречия обернулась халатной проверкой техники безопасности в подземелье, возможно унеся за собой больше десятка жизней. Дважды его решения становились косой смерти, срезающей чужие судьбы. — Я пойду с вами! — Кавех на подгибающихся ногах рванулся следом, случайно пихнул незнакомую женщину. — Извините! Ох, Сайно! — Нет, — отрезал Сайно, даже не обернувшись. Кавех свирепо задышал, внутренности скрутило спазмом, а к горлу подступила тошнота. — Я... я должен! — его голос перекрикивал даже общий гул. — Я должен все исправить! Должен убедиться, что…  — Именно поэтому ты останешься здесь, — перебил махаматра и наконец развернулся, и его взгляд пригвоздил Кавеха к месту. — Ты слишком эмоционально связан, Кавех, и слишком неустойчив. Кавех усиленно заморгал — черные пятна перед глазами не исчезали, смазывая мрачное лицо махаматры. — Прошу... — он несдержанно упал на колени, цепляясь дрожащими пальцами за край одежды генерала. — Я не прощу себе, если... — Если что? — устало перебил Сайно. — Я не хочу, чтобы пришлось спасать и тебя, если ты наделаешь глупостей. Каждое слово било хлыстом по оголенным нервам. Кавех всхлипнул, прижал ладонь ко рту, закусил ее с силой. — Встань, Кавех, пожалуйста, — это был Тигнари.  Кивок — Кавех вытер выступивший пот с висков, поднялся, но остался скрюченным, с силой сжимая свои колени и жмуря глаза — люди вокруг глазели, пусть и без особого удивления, все же сейчас Академия была полна охваченных болезненной тревогой людей, что возможно потеряли своих близких в этой экспедиции. Неизвестно, до чего бы довёл себя Кавех, если бы не возникшая рядом Фарузан. — Не тревожьтесь, я за ним присмотрю, — важно обратилась она к Сайно. — Вам нужно спешить. — Благодарю, — Тигнари признательно прижал ладонь к груди. — Кавех, ты нужен здесь, слышишь? Кто-то должен вселять в сердца людей веру, что их близкие вернутся — и именно ты способен на это лучше всех. *** К тому времени, когда в повозке с ранеными привезли и аль-Хайтама, у Кавеха уже было время, чтобы перестать биться в панике и включить в себе того жизнерадостного и верящего в лучшее парня, который столько времени и держал его на ногах, несмотря на сыпящиеся на голову неудачи. Конечно, когда твой сосед — нет, любовь всей жизни — возможно, уже почил под завалами, сложно оставаться на каком-либо позитиве и не захлебнуться в самоненависти — архонты свидетели, если бы он не отказался от этой экспедиции, все были бы в порядке, никто бы не пострадал и... аль-Хайтам... Тигнари с помощью медбрата из Бимарстана перекладывал тела стонущих раненых на парящие аэростаты, чтобы  доставить уже до больницы. Ветер трепал непослушные серебристые пряди аль-Хайтама, выбивающиеся между витками бинтов — в этот момент он напоминал Сайно после особенно сложного расследования — такой же взъерошенный и отстраненный, только вместо пурпурных всполохов электро, вокруг него клубился запах лекарств и антисептиков. И хотя аль-Хайтам был в сознании, Кавеха к аэростату не подпустили — мол, раненым сейчас нужен максимальный покой, и любая тревога может разбередить их раны. Главное, что аль-Хайтам был жив. По словам Тигнари, серьезной оказалась лишь травма головы — секретарю повезло больше остальных. А известие об отсутствии погибших — не иначе как благословение Архонтов — немного уняло терзающую Кавеха вину. Но находиться в пустом доме стало совсем невыносимо, зная, что аль-Хайтам лежит где-то в больнице в неизвестном состоянии. Спустя сутки Кавех решил: «Черта с два я дальше буду сидеть в стороне». Он проявил небывалую настойчивость — обманул охрану у больницы, отыскал нужную палату. Всё заняло около двух часов. Его бросало то в жар, то в дрожь — он и страшился этой встречи, и жаждал её. У самой двери замер, пытаясь собраться с духом и придать себе вид уверенного человека. В палате было тихо — аль-Хайтам спал под действием лекарств. Тигнари предупреждал — навещать его бессмысленно, первые дни он будет только спать. И всё же... Кавех мог просто посидеть рядом, охраняя его сон. Он опустился на стул возле кровати, вглядываясь в бледное лицо самого невыносимого и любимого человека на свете. Мысли возвращались к их последней — глупой, бессмысленной — ссоре. «Если бы я тогда не упрямился, если бы пошел с тобой... Ты говорил, что я профессионал и могу быть полезен, а я... подвел тебя. Не как профессионал — как человек» — мысли беспорядочно терзали душу, глаза наполнялись слезами. Глубоко вздохнув, Кавех решился на безрассудство — коснулся лица аль-Хайтама, убрал серебристую прядь с вечно прикрытого левого глаза. «Ты такой умный, такой расчетливый — как же ты позволил себе так рискнуть и взять с собой дилетанта?» Кавех отдернул руку, потер пылающую щеку — архонты, что он только делает? Но интимность момента немного смягчала душевную боль. «Люблю его. Боги знают, как сильно я его люблю!» — Твоё самобичевание мешает мне спать, — вдруг раздался хриплый голос. Аль-Хайтам приоткрыл глаза, и даже сейчас в них читалась привычная насмешка. — И прекрати драматизировать. Моя травма — результат просчитанного риска, а не твоего отсутствия. Кавех резко отпрянул, вскочил на ноги, чуть не опрокинув стул, и застыл в напряжении — как загнанный в угол зверь. По сути, так оно и было: аль-Хайтам словно проник в его разум, выудив все потаенные мысли. Это настолько выбило из колеи, всколыхнуло такую волну смущения и злости, что вместо заготовленных извинений архитектор выпалил с возмущением: —Я не драматизирую! Да я вообще ничего не говорил!  — Несложно догадаться, о чём ты думаешь, когда сидишь возле моей постели с видом великого мученика... — Ты невыносим, даже когда при смерти лежишь, — выдохнул Кавех и рухнул обратно на стул — ноги подкосились от накатившего облегчения. Аль-Хайтам здесь, живой, язвительный как всегда — а не погребён где-то под руинами, где его могли бы искать целую вечность... Раненый секретарь промолчал — только слабо поднял правую руку, разглядывая иглу капельницы, потом осторожно коснулся бинтов на голове и поморщился от боли. Такая рана явно причиняла сильные страдания. Оставалось надеяться, что хирургам не пришлось обрить ему голову, чтобы добраться до повреждения. Тягостная тишина заполнила палату — Кавех нервно теребил край одежды, не зная, куда деть взгляд. Слова застревали в горле комом, любая фраза казалась неуклюжей и неуместной. — Как ты вообще сюда пробрался? — спросил вдруг аль-Хайтам. — Я точно помню распоряжение о запрете посещений. — Ха! Думаешь, какие-то правила способны меня остановить? — Кавех гордо выпрямился. — К тому же, я должен был... — вся спесь мигом испарилась, он замялся, краснея как влюблённый подросток, — насчёт моих слов... Но вселенная явно была против извинений — дверь распахнулась, впуская доктора Закарию. Архитектор подскочил, готовый или оправдываться, или сигать в окно. — Как хорошо, что вы проснулись и даже разговариваете, господин аль-Хайтам! — сказал доктор, а потом взглянул на Кавеха.  — Добрый день, доктор Закария, — выдавил Кавех, пытаясь изобразить полное право находиться здесь. — Добрый, господин Кавех, — во взгляде мужчины не было ни капли недовольства, а следующая фраза и вовсе выбила почву из-под ног: — Я так и думал, что партнёр господина аль-Хайтама найдёт способ пробраться к нему. Но не волнуйтесь, членам семьи можно здесь находиться. Все на что Кавеха хватило — это не задохнуться и выдавить: — Я... мы не... то есть...  Еще и аль-Хайтам сохранял такое невозмутимое спокойствие, будто подобные слова в его адрес были обыденностью. И пусть секретарю действительно было глубоко безразлично, что о нем шептались за спиной или бросали в лицо — хоть с самим тигром ришболандом его в сплетнях соединяли — но неужели нельзя выдавить из себя хоть слово в ответ! — Я проверю повязки, — как ни в чём не бывало продолжил доктор. — А вы, господин Кавех, проследите за соблюдением строгого постельного режима. При черепно-мозговой травме категорически противопоказаны любые нагрузки, включая чтение. В данный момент мозгу необходим полный покой для регенерации нервной ткани и снижения внутричерепного давления. — Чтение не требует физических усилий, — немедленно возразил аль-Хайтам. О да, конечно, сейчас он вдруг обрел дар речи! — Любая концентрация внимания усиливает приток крови к травмированным тканям мозга, что может вызвать повторный отек, — отрезал Закария и приступил к осмотру. По его прогнозам уже через пару дней аль-Хайтам сможет уже ходить и занимать себя, чем хочет, но пока что — те наказы, что он дал выше. Как только дверь за доктором закрылась, Кавех моментально навис над кроватью. Аль-Хайтам поднял уставшие — раздраженные — глаза. Вероятно, его неимоверно бесило, что ему указывают, что делать, да еще и читать запретили. — Ты почему не сказал ему, что мы не... что я не... — зашипел Кавех, не хуже, чем гадюка в песках. — Почему ты позволил ему так подумать?! — Говори конкретнее, Кавех, — процедил секретарь сквозь зубы, — доктор запретил мне напрягать мозг, так что я не собираюсь расшифровывать твои намеки. — Проклятье, ты еще и насмехаешься?! Я про нас говорю! Он назвал нас партнерами, — Кавех резко отвернулся, впившись взглядом в голубую штору, будто та была самым захватывающим зрелищем на свете. — А что именно тебя смущает в данном предположении? — аль-Хайтам как будто бы смягчился, или то было действие травмы. — Ты же взрослый человек, а не подросток, чтобы так остро реагировать на простую социальную категоризацию. Похоже, аль-Хайтам откровенно нарывался остаться наедине с капельницей и уткой — вот уж с кем наговорится вдоволь! Прекрасная альтернатива живому собеседнику, нечего сказать — никаких споров и упреков. — Ты... ты невозможный! — Кавех выдохнул и взъерошил волосы. — Специально же это делаешь! — Делаю что? Применяю логику? — аль-Хайтам с этими бинтами на голове выглядел почти невинно, если бы не полумертвый блеск в глазах. — Выводишь меня из себя своими... своими... — слова не находились — Кавех взмахнул руками и замолчал, сжав пальцы в кулаки. — Рациональными наблюдениями? — услужливо подсказал аль-Хайтам. — Кстати, похоже твой пульс заметно участился. Возможно, тебе стоит присесть и успокоиться. Совет неожиданно был услышан — Кавех рухнул на стул, закрыв лицо руками: — Я тебя ненавижу. Терпеть тебя не могу. — Тогда почему до сих пор не съехал? — Заткнись! — Как пожелаешь, — аль-Хайтам демонстративно потянулся, чтобы встать, или что он там собирался делать, но Кавех весьма жестко пресек — удержал за плечи — на аль-Хайтаме была светло-голубая больничная роба с коротким рукавом — ткань задралась, и от соприкосновения пальцев к теплой коже плеча у Кавеха закрутило живот — волнение поселилось в желудке, будто несвежая шаурма. — Даже не думай! — переступая через острое смущение фыркнул он, а потом быстро и нервно поправил одеяло. — Тебе нельзя вставать, помнишь? — И не собирался, — аль-Хайтам впился в него пронзительным, совершенно новым взглядом, от которого у Кавеха подкосились колени. — Просто хочу чуть приподняться. — Точно можешь? — Да. Помоги. Близость буквально обжигала — от аль-Хайтама исходил резкий запах лекарств, смешанный с едва уловимым хвойным ароматом. От переизбытка ощущений Кавех совершенно растерялся, не зная, куда деть свои неуклюжие мысли и неповоротливый язык. И вместо того, чтобы выдать что-то адекватное после того, как аль-Хайтам устроился поудобнее, Кавех выпалил: — Слушай, и тебе... тебе не противно, что люди так о нас думают? Вопрос вырвался сам собой — они же никогда, ни разу не обсуждали с аль-Хайтамом природу их отношений! Обычное ли это соседство? Что-то похожее на дружбу? А может... И вот теперь, когда аль-Хайтам лежит с серьезной травмой и наверняка мечтает только о сне — Кавех решил, что лучшего момента для таких разговоров просто не найти. Просто гений социального взаимодействия, не иначе! — Противно? — казалось, аль-Хайтам был озадачен. — Какой нелогичный выбор слова. Почему меня должно беспокоить чужое восприятие? Сердце у Кавеха зачастило — еще чуть-чуть и закоротит. — Но мы же... ты и я... — он снова стал заикаться. — Более того, — аль-Хайтам прервал его бормотание, — если рассуждать гипотетически, сексуальный контакт мог бы служить эффективным способом снятия того очевидного напряжения, которое постоянно возникает между нами. Казалось, что сердце все же остановилось. — Что ты... ЧТО?!  — Просто научное наблюдение, — пробормотал аль-Хайтам, а потом устало прикрыл глаза. — Учитывая интенсивность наших... взаимодействий, было бы логично... — Прекрати! — Кавех вскочил — в этот раз стул упал, жалобно стукнувшись о паркет. — Немедленно прекрати это... это... — Выражайся яснее, Кавех. — Я сейчас тебя придушу! — Видишь? Опять напряжение. А ведь есть более конструктивные способы его разрешения... — Я ухожу! — Кавех рванулся к двери. Еще немного и он сам окажется в больничной койке из-за пробитой заходящимся сердцем грудной клетки.  У двери он застыл как вкопанный, до побелевших костяшек стиснув ручку, но не в силах сделать последний шаг. В голове билась безумная мысль — аль-Хайтам всерьез предлагает... секс? Как лекарство от их вечных стычек? Боги, еще вчера они готовы были глотки друг другу перегрызть, соревнуясь в язвительности — и вдруг такой поворот! Первый раз в жизни между ними прозвучало это слово — «секс»...  — Ты же принес книги? — окликнул аль-Хайтам. — Я видел, ты с мешком пришел. Кавех крутанулся на месте — ему всегда было сложно выдержать этот пронзительный взгляд аль-Хайтама, а уж сейчас-то, сейчас... И все-таки заставил себя поднять глаза — на секунду, на жалкую секунду! И тут же вспыхнул как факел, мгновенно опустил голову, буравя взглядом свои туфли и, путаясь в словах, пролепетал: — Я... да я принес твои книги. Знаю, доктор запретил тебе читать пару дней, но ты же тут с ума сойдешь от скуки уже в первый час, — Кавех приблизился и осторожно положил сумку на кровать аль-Хайтама. — И там еще некоторые угощения, которые ты любишь. — Хм. В следующий раз захвати еще и плату за аренду. — Чего!? — Кавеху враз захотелось забрать все гостинцы и уйти уже наконец. — Я к тебе со всей душой, а ты…! Хмурая морщинка между бровей — аль-Хайтам явно очень устал. Лекарства туманили разум, тянули в дремоту, а пульсирующая боль от травмы манила спрятаться от реальности в спасительных объятиях сна. Но даже в таком состоянии острый язык секретаря не утратил своей колкости: — Душой долги не закроешь, — и он осторожно выудил из мешка на свет свои драгоценные тома. И пока Кавех закипал: — Ты знаешь, что эти книги я уже читал, — вместо «благодарности». — Ты невыносим! — все же сорвался архитектор, хотя обещал себе этого не делать. — Как можно быть таким... таким... бездушным!? Книга оказалась на тумбочке — мешок тоже. Аль-Хайтам завозился, устраиваясь поудобнее — возможно, он даже планировал все же заснуть. — И вот, снова между нами напряжение, Кавех, — тихо проговорил он. — Так что я бы хотел вернуться к обсуждению способов решения этого вопроса. — Хайтам, хватит! Прекрати! — окончательно взорвался Кавех — он был совершенно потерян и напуган всем происходящим. — Ты не можешь вот так просто, бездна проклятая, предлагать мне переспать и посмотреть, что будет! — Предлагать я могу, — протянул небрежно аль-Хайтам, а потом сразу же добавил: — Вот только, я подумал, что это решение нам все же не подходит. — Почему? — неосмотрительно поинтересовался блондин, вместо того, чтобы уйти отсюда подобру-поздорову. А уйти надо было, ведь в ушах грохотало от бешеного сердцебиения, желудок скрутило в морской узел, а ноги предательски дрожали — он даже боялся, что рухнет и покатится кубарем по одной из лестниц Бимарстана, когда будет добираться до выхода. И тут, словно мало было этой убийственной откровенности — как ножом по стеклу — аль-Хайтам добил его окончательно: — Ты влюблен в меня, — будничным тоном, будто зачитывал прогноз погоды. — Это существенно усложняет ситуацию. Чисто физическое взаимодействие в данном случае будет… весьма неэтичным. К черту метафоры про землю из-под ног — Кавех и так едва держался на ногах весь этот бесконечный день. Сейчас он тоже устоял — только уставился на аль-Хайтама остекленевшим взглядом, резко развернулся и вылетел из этой проклятой палаты. И пусть его Бездна заберет, если он еще хоть раз навестит в больнице этого невыносимого человека, который даже не задумывается, какую силу имеют его слова. *** Вообще чувство вины было постоянным спутником Кавеха сколько он себя помнил — оно напоминало о себе тревожным жужжанием в висках, всякий раз, когда он переступал порог жилища, формально принадлежащего аль-Хайтаму — при взгляде на стены, которые могли быть и его, Кавеха, тоже. Алькасар-сарай маячил вдалеке немым укором — ещё одно напоминание о несовершенстве, которое он так отчаянно пытался исправить. Разговоры с Дори, бесконечные нули на долговых расписках — и боги, эта шероховатая бумага под пальцами — письмо от матери из далекого Фонтейна — все это терзало его измученную душу! И пусть тысяча мелочей разрывала его совесть на части — но только не это! Ни капли раскаяния за то, что перестал навещать аль-Хайтама в больнице! После всех тех убийственных слов... как теперь вообще смотреть ему в глаза?! О боги, кто бы мог подумать, что этот чопорный секретарь окажется таким проницательным — или это его хваленая логика?! Но ведь Кавех был уверен — ни единым жестом не выдал своих чувств! А о той злосчастной дрочке в своей постели аль-Хайтам точно знать не мог — так какого демона...?! Да, Кавех намерен избегать его всеми силами — и плевать на угрызения совести! Ему даром не сдались эти снисходительные взгляды или — упаси боги — разговоры о том, что ему даже мечтать не стоит о большем... «…если не уверен, что будешь держать себя в руках — лучше сразу съезжай» — аль-Хайтам такого не говорил, но кавехово воображение идеально воспроизвело эту небрежную интонацию. О нет, съезжать Кавех не собирался! И не считал свою влюбленность проблемой — вот характер аль-Хайтама — это настоящая проблема! Да он должен быть в экстазе от того, что Кавех всерьез готов остаться с ним до конца своих дней... И все же... в день выписки — Тигнари прислал об этом письмо — Кавех стоял на кухне, готовя этот чертов обед для соседа — сочные лепешки с мясом, душистое фасолевое рагу, цыпленок в карри... А потом сбежал в лес Авидья, лишь бы не встречаться со своей ходячей проблемой! Тигнари гостей не ждал, но весь вечер отпаивал его каким-то новым успокоительным чаем — в этот раз тему чувств Кавеха они старательно обходили стороной. Как выяснилось — аль-Хайтам тоже не рвался к встрече. Или Кавех сам себе надумал, ведь именно он три дни играл в прятки — и, о боги, если они натыкались друг на друга — только бы не встретиться взглядами! В целом, наверное, аль-Хайтам в восторге — тишина, покой, никакого Кавеха! А сам Кавех готов лезть на стену от собственной трусости, одиночества, от очередного чувства вины — оно впивается в горло острыми когтями, душит, не дает дышать! Аль-Хайтам только оправился от травм — травм, которые получил из-за его, Кавеха, злой и обидчивой натуры! Он должен был быть там, он обязан был предотвратить это. Обязан был защитить! Но нет — его не оказалось рядом в нужный момент. И даже сейчас — даже простого «прости» не смог выдавить. Жалкий трус! Ничтожество! Кавех просто отвратительный, ужасный человек, не заслуживающий даже... …не заслуживающий того, чтобы по возвращении поздно вечером домой, аль-Хайтам вот так встречал его на диване в гостиной. Ну как встречал — развалился во весь рост с книгой, по своему извечному обыкновению, и Кавех уже не раз натыкался на эту картину в последние дни — лелеял слабую надежду и сейчас проскользнуть незамеченным к себе... Желудок предательски скрутило острым спазмом тревоги, но что поделать — Кавех давно смирился с мыслью, что покой в этой жизни для него — непозволительная роскошь, до которой ему ещё очень и очень далеко. — Знаешь, что действительно раздражает? — разбил тишину аль-Хайтам этим своим невыносимо спокойным тоном, когда Кавех успешно преодолел первые два метра до своей спальни. — Не твои метания и избегания — а то, что ты считаешь меня настолько слепым.  Сейчас нужно было спасаться бегством — жизненно необходимо, срочно, немедленно! Боги, Кавех физически не мог выяснять отношения — но проклятые ноги словно окаменели, намертво вросли в деревянный пол. Измученный желудок скрутило такой болью, что в глазах потемнело, а предательский ветер из распахнутого окна обжег ледяным прикосновением взмокший от страха лоб. А этот невыносимый, этот чудовищный человек на диване продолжал говорить — размеренно и бесстрастно, будто зачитывал строки из раскрытой на коленях книги: — Судя по тому, как старательно ты прячешь глаза последние дни — мои слова в больнице попали в самую точку. — Я... я... — мозг Кавеха отключился, превратившись в кашу — инстинкты вопили об опасности — развернуться и сбежать, переночевать хоть на улице… — И раз уж мы затронули тему — может, обсудим и причину, по которой ты превратил мой дом в место, где я чувствую себя неуютно? Это утомительно, Кавех. Крайне утомительно. Хоть аль-Хайтам и оставался спокоен, в нём явно клокотала решимость разобраться прямо сейчас — нет-нет-нет, Кавех не хотел ни о чем говорить. И пусть совсем недавно в компании Тигнари архитектор твердо принял решение раскрыть свое сердце — уже наутро этот порыв отчаянной храбрости растаял, испарившись вместе с хмельным туманом в голове. А сейчас и вовсе, даже отголоски той горячей отваги превратились в тусклые, размытые воспоминания. — Я ничего не делал, это всё твои выдумки! — он почти бросился к двери комнаты, ведь аль-Хайтам не посмеет его удерживать силой, правда же?! — У меня просто гора работы, я чертовски устал, и мне совершенно не до этих разборок посреди ночи... — Ты постоянно обвиняешь меня в эгоизме, но сам ничем не лучше, — прогремел аль-Хайтам — чёрт, он встал, он точно встал. Кавех не видел — ведь он трусливо бежал. — Вместо того, чтобы хоть раз повести себя как взрослый человек, ты устроил этот нелепый фарс с избеганием. Кавех задохнулся от всполошенной ярости — как? Как он смеет? Этот... этот... Проклятый аль-Хайтам со своими вопросами — неужели не ясно, что об этом говорить нельзя?! Любой здравомыслящий человек давно бы заткнулся, забыл, похоронил эту тему! Но нет — секретарь продолжает копать, вгрызаться все глубже, раздирать незажившую рану в самом сердце. Мягкие шаги за спиной — Кавех судорожно втянул воздух, но тот застрял где-то в горле острыми осколками, царапая, душа — еще секунда, и легкие откажут, и он рухнет прямо здесь, сейчас... — И еще мне любопытно знать, почему ты спал в моей постели, — словно ледяной удар в затылок. — Что? — Кавех крутанулся так резко, что чуть шею себе не свернул и едва не прокусил язык насквозь. — Ты вообще в своем уме? Какого демона мне вдруг спать на твоей кровати?! Их взгляды столкнулись впервые за эти бесконечные дни. Аль-Хайтам возвышался, скрестив руки на груди — чертов позер, вечно строит из себя самого важного человека в комнате. И ведь правда выглядит старше, хотя какое там — просто напускает на себя эту невыносимую важность. — В моем постельном белье, — чеканил аль-Хайтам, будто зачитывал приговор, — полно твоих волос. Кавех взорвался, захлебываясь словами: — Да чтоб тебя! Они могли попасть туда тысячей способов! Мы же живем в одной квартире, черт возьми! На одном диване сидим! В одной воде стираем! По одному полу ходим! — и тут его прорвало, долго копившаяся обида хлынула потоком: — А может это вообще волосы того, кто тебе шею разукрасил! И знаешь что?! Это ты сейчас ведешь себя как полный идиот, обвиняя меня в какой-то тайной влюбленности! Да еще и приплетая эти извращения про сон в твоей постели! — он задыхался от возмущения. — Может, это ты в меня влюблен?! Он орал, размахивал руками, и прекрасно понимал, насколько жалко выглядит — истина не нуждается в истерике. А аль-Хайтам просто стоял с этой своей невыносимой ухмылкой, от которой внутренности превращались в лед. — Ах да, про засосы. Забавно, что ты их упомянул — учитывая, что их оставил именно ты. В тот вечер, когда явился пьяным и долго объяснял, как сильно меня любишь. И как тебе невыносимо больно от моего равнодушия. Если бы неловкость материализовалась в температуру, то термометр, вероятно, взорвался бы от перегрева. У Кавеха в глазах потемнело, а потом кровь хлынула в голову, и память взорвалась — боже, боже, боже — его пьяный шепот, его руки, везде его руки, его губы на шее аль-Хайтама... — Я... я... — он отшатнулся к стене, цепляясь за неё трясущимися пальцами. Бездна, какой стыд. Какой невыносимый стыд! — И раз уж мы начали говорить начистоту, — аль-Хайтам шагнул ближе, его голос стал ниже, — я бы с удовольствием посмотрел, как ты выглядишь без одежды. В трезвом состоянии. Кавех точно умирал — прямо здесь и сейчас — от этого убийственного стыда, от шока, от того как аль-Хайтам вот так запросто выдал... ТАКОЕ. — П-почему ты молчал? Почему не сказал, что это был я? — выпалил он, отчаянно пытаясь не думать про «обнаженного себя» и вернуться к теме пьяных поцелуев. — Тогда я счёл нецелесообразным сообщать об этом инциденте, — аль-Хайтам совершенно не менялся в лице, и его спокойствию можно было только позавидовать. — Ты находился в состоянии сильного алкогольного опьянения и явно не осознавал свои действия. Более того, на следующий день ты не помнил произошедшее, а значит, информация могла вызвать у тебя излишний дистресс. Что, собственно, мы и наблюдаем прямо сейчас. — Я... мне нужно... помыться! — выпалил Кавех первое, что пришло в голову, и практически бегом метнулся в ванную, захлопнув за собой дверь. Прислонившись к прохладному дереву, он сполз на пол. В голове царил полный хаос. Боги, что он натворил той ночью? Как теперь смотреть аль-Хайтаму в глаза? И что делать с этим... предложением? Кавех разделся, залез под теплые струи воды — в душе он лелеял надежду на то, что продолжение этого разговора все же закончится в чьей-нибудь спальне. Все же они взрослые люди — это Кавех что-то в последнее время зачастил с самобичеванием, да и с истериками… и так и не извинился, кстати. «Я бы с удовольствием посмотрел, как ты выглядишь без одежды», — фраза погнала кровь вниз, обжигая мурашками пах — Кавех нетерпеливо обхватил ствол ладонью, потер пальцами другой руки головку — вот же он извращенец последний. Все происходящее там в гостиной было реально — аль-Хайтам в своей манере обозначил взаимный интерес — а тогда в больнице он говорил, что секс в их ситуации будет неэтичен — если Кавех влюблен, это уже не просто секс, а нечто большее — боги, да что тогда изменилось?! Неужели аль-Хайтам уже не боится этого «нечто большего?» Сладкая истома окутывала бедра — Кавех развернулся спиной к струям душа, завел руку за спину, поглаживая указательным пальцем себя по сжатому анусу — каково это, если это будет делать аль-Хайтам? О, архонты, аль-Хайтам, этот бесконечный коридор учености — он правда хотел бы этого — сейчас ждет, пока Кавех выйдет, чтобы вот приступить ко всему этому — к поцелуям, прелюдиям и петтингу? Кончить не получилось, хотя очень хотелось — этот проклятый тревожный узел в желудке просто невыносимо отвлекал, и Кавех механически, почти на автомате вымылся везде до скрипа, а после нескончаемо долго торчал перед зеркалом, остервенело растирая волосы полотенцем — назойливые мысли безжалостно терзали сознание — вдруг он окажется недостаточно хорош для аль-Хайтама, нет-нет, он прекрасно осознавал, что обладает завидной атлетической формой из-за специфики работы, но эти чертовы, совершенно неуместные сейчас комплексы предательски выползли наружу, раздирая изнутри... «Лучше бы ты прекратил таскать эти тяжести, твои мышцы меня совершенно не привлекают», — жестоко бросал один из бывших Кавеха, с которым по глупой молодости он провёл достаточно времени, чтобы эти слова впились отравленными шипами в память. — «мне по душе изящные парни, а твоё миловидное лицо совершенно не сочетается с этим грубым телом!» Под гнетом этих навязчивых самоуничижительных мыслей Кавех натянул домашнюю одежду и выскользнул из комнаты. Мертвая тишина. Аль-Хайтам, должно быть, ушел к себе — эта мысль кольнула болезненным ощущением отказа, но приоткрытая дверь в его комнату — эта манящая щелочка — словно приглашала войти. Кавех не смог устоять. Он проскользнул внутрь, как вор, и замер, прижавшись спиной к двери. Его взгляд сразу прикипел к обнаженному торсу раздевающегося возле кровати аль-Хайтама — неужели тот действительно так прямолинейно готовился к близости!? Кавех редко видел его без одежды — даже живя бок о бок они старались соблюдать приличия — и теперь не мог оторвать глаз от этого тела, состоящего из идеальных упругих мышц — ничего лишнего, будто секретарь целыми днями не за книгами просиживал, а проводил время в изнурительных тренировках. — Слушай, я... я должен извиниться, — выпалил Кавех судорожно, нервно сжимая и разжимая кулаки, пока аль-Хайтам не успел выдать что-нибудь язвительное или вовсе выставить за дверь. — Я... черт, за все эти ужасные слова про твоих родителей, про смерть и... бездна, особенно за то, что я такой мудак — ты просил о помощи, а я... я просто... — он запнулся, предательские дрожащие нотки вырвались наружу. — Хайтам, умоляю, просто скажи «прощаю» — и все! Не нужно читать мне нотации о том, что я не виноват — я же специально, назло тебе отказался идти! А ты... ты мог там... — дрожь превратилась в хрип, в надежде почувствовать реальность Кавех поскреб ногтями дверь и прикрыл слезящиеся глаза. — Я каждый раз как представлю, что могло случиться... меня просто наизнанку выворачивает, я не могу, не могу больше... — Любишь ты, Кавех, драматизировать и создавать неловкость на пустом месте, — перебил аль-Хайтам непривычно мягко, хотя и с привычными нотками усталого раздражения. — Я же говорил, что...  Договаривать он не стал и резко, решительно шагнул вперед, но бесшумно, как тень. Кавех, потирающий зудящие глаза, замер в полном оцепенении — его запястье мягко, но уверенно отвели в сторону, и в следующий миг — прикосновение сухих губ к его собственным — сердце взорвалось электрическим разрядом, кровь огненной волной прокатилась по венам, будоража каждую клетку тела, прежде чем до Кавеха дошло происходящее: аль-Хайтам целовал его медленно, методично, с той же сдержанной педантичностью, что была присуща всем его действиям, но вот эта выверенная сухость сменилась обжигающей влагой — его язык, такой горячий и неожиданно неуверенный, скользнул по нижней губе застывшего Кавеха, который не мог ни вдохнуть, ни пошевелиться, лишь завороженно смотрел на невероятно близкое лицо соседа — длинные сизые ресницы того расплывались перед глазами размытым туманным пятном. Кавех на долю секунды представил эту картину со стороны — мысль вспыхнула и погасла, когда он наконец выдохнул — весь воздух, всю неуверенность, все сомнения разом. Пальцы жадно зарылись в короткие волосы на затылке Хайтама, притягивая, вжимая его рот в свой с такой силой, будто желая сплавиться воедино — зубы столкнулись с болезненным щелчком, но это не имело значения. Кавех, прижатый к двери словно бабочка к стеклу, отпустил себя полностью: безудержно лизал, кусал, втягивал губы с влажными, бесстыдными звуками, от которых кровь приливала к щекам и пульсировала внизу живота — его возбуждение, твердое, горячее, терлось о чужое бедро, находя там такой же пылающий ответ. Поцелуй все же прервался — аль-Хайтам отстранился первым. Кавех, не желая смотреть в глаза, огладил взглядом его слегка припухшие губы, линию шеи. Сопроводил свой взгляд пальцами, ниже, еще ниже, по грудным мышцам, по этому сильному прессу и — смело, сразу, сжал твердый хайтамовский член через домашние штаны. Кавех и раньше думал об этом члене, но никогда не предполагал, что все зайдет так далеко... — Давай разденемся, — вернул в реальность голос аль-Хайтама, сексуально подернутый хрипотцой. — Да… да, давай, — небрежно отозвался Кавех и трусливо улизнул в сторону кровати, лишь бы не стоять возле двери. — Куда там одежду то складывать? — Он еще никогда не чувствовал себя таким деревянным и неопытным. У него никогда не было проблем с раскрепощенностью, а сейчас ему словно снова было пятнадцать. — Я… положу здесь на тумбочке? — будто бы это вообще имело значение.  Ответа не последовало — зато краем глаза Кавех увидел, как уже нагой аль-Хайтам лег на кровать. Скрипнули пружинки, его длинное бледное тело растеклось по болотно-коричневому покрывалу — он лежал на спине почти небрежно, смотрел прямо — любовался. Кавех облизнул губы, все же встретился глазами — долго не выдержал зрительного контакта, потому что открывающийся ниже вид манил куда больше. Чтобы не кончить от одного только зрелища, Кавех за две секунды закончил с раздеванием и так же быстро забрался на кровать следом — во время неуклюжего движения его стоящий колом член коснулся ноги аль-Хайтама — тот сразу двинул коленом, прижимая наслаждение сильнее, и Кавех почти упал на локти, поцеловал во второй раз, уже более нежно, смакуя и наслаждаясь. А когда тебе так мягко отвечали — и вовсе было невероятно. — Кавех, — аль-Хайтам выдохнул в уголок губ, его ладони накрыли плечи, — ты дрожишь. — Это само, я не замечаю, — пробормотал Кавех и попытался расслабить этот стержень напряжения в позвоночнике и костях. Получилось не очень.  А потом — обжигающий жар, бешеное трение, скольжение влажной горячей кожи по коже. Дыхание рваное, хриплое, судорожное, загнанное — где чье не разобрать. Их первый раз был именно таким, каким должен был быть — несдержанные исступленные стоны сквозь до боли стиснутые зубы. Темнеющие синяки на плечах от неосторожных нетерпеливых пальцев, ошпаривающие мурашки по спине и боль — боль, боль, тянущая и распирающая, невыносимая, разрывающая — «…нет-нет, ничего не получится, он слишком большой!» — и пальцы, нежно поглаживающие ключицы, успокаивающая ладонь — потом быстрее, резче, глубже, — легкая резь в растянутых мышцах — не так, полегче — ослепительный момент экстаза короткими судорожными вспышками между ног и до самого сердца — Затем — тишина. Только рваное, прерывистое дыхание. Сил нет даже пошевелиться. Только раствориться в судорожных, до хруста костей объятиях — одновременно таких нежных и успокаивающих. *** Кавех ненавидел такие моменты до зубовного скрежета: вместо блаженного послевкусия страсти в объятиях любовника(боги, как странно даже мысленно называть аль-Хайтама этим словом), ты лежишь и терзаешься мыслями — был ли это просто разовый перепих или начало великой любви? То, что они с аль-Хайтамом переспали — абсолютное помутнение рассудка, «прощай, годами выстраиваемый самоконтроль — ты пал жертвой одной безумной ночи». И пусть Кавех не считал это ошибкой, но пустующая половина постели заставляла его проклинать свою вчерашнюю слабость. Он всегда гордо придерживался правила «никакого секса без пары свиданий» — хотя разве годы совместного проживания с аль-Хайтамом, включающие распитие чая на кухне и обсуждение научных теорий, не тянут на парочку романтических ужинов? Но факт оставался фактом: великий учёный аль-Хайтам сбежал на рассвете, как нашкодивший студент, бесцветно бросив что-то про работу и обещание вернуться к обеду. Никакой нежности, ни единого теплого жеста — просто образцовое исполнение роли «утро после секса». Кавех тогда выдавил улыбку и зарылся в подушку — потом она знатно пострадала от его кулаков и приступа досады. Всё кричало о том, что по возвращении они сделают вид, будто ничего не было. Кавех прекрасно знал эту черту аль-Хайтама — избегать неудобных разговоров и неловких взглядов любой ценой. Наверняка это был просто очередной хайтамовский эксперимент, к примеру: «Исследование №359: влияние случайного секса на межличностные отношения в условиях совместного проживания». Или же еще проще — очередная галочка в списке его сексуальных побед в Сумеру. И пусть Кавех пережевывал свои сомнения в постели аль-Хайтама до самого обеда — да, в искусстве самоедства Кавеху точно не было равных во всем Тейвате — его желудок начал протестовать против такой бесплодной диеты. Все же тяжёлые камни тревоги, конечно, отлично заполняли внутренности трепетной дрожью, но насытить не могли. К тому же существовала забавная вероятность, что аль-Хайтам, произнося «вернусь к обеду», имел в виду именно приём пищи в середине дня, а не изящный намёк на «будь добр к обеду исчезнуть из моей кровати — и заодно из моей жизни». Курица в карри казалась отличным выбором для обеденного блюда: во-первых, это одно из любимых блюд аль-Хайтама (нет, Кавех совершенно не пытался произвести впечатление), а во-вторых, готовка требовала такой концентрации, что на душевные терзания просто не оставалось места. К тому же, если аль-Хайтам действительно решит делать вид, что ничего не было, у Кавеха хотя бы останется утешительный обед. Спустя некоторое время Кавех уже методично нарезал на кухне курицу, мысленно представляя, как было бы здорово покромсать заодно и собственную неуверенность — та разрасталась внутри подобно плесени, мешая сосредоточиться даже на простейших кулинарных действиях. До такой степени, что архитектор, обычно педантичный в отношении специй, сейчас сыпал их на глаз, полагаясь исключительно на мышечную память. Спасибо годам практики — только благодаря им карри еще имело шанс не отправиться в мусорное ведро. Звук открывающейся двери застал его за помешиванием соуса — момент, которого он ждал и к которому готовился, прокручивая в голове десятки сценариев. Но проклятый липкий страх снова впился в нутро, скрутил плечи и затравленно заметался в глазах. По звуку шагов он определил — аль-Хайтам направился в спальню. Прекрасно, есть время принять максимально непринужденный вид увлеченного готовкой человека. Спустя пять минут секретарь все же появился на кухне, как всегда невозмутимый, без капли напряжения в теле, будто это не он несколько часов назад так прохладно покинул постель. — Я приготовил карри! То есть, готовлю. Почти. Знаешь, у меня тут новый рецепт, добавил больше куркумы, и вообще... — Кавех осознал, что тараторит, но остановиться уже не мог. — Я подумал, что ты... мы... то есть обед же. Ты говорил про обед. Ты же любишь карри? То есть, конечно любишь, я же помню, как ты говорил... А специи я добавил как ты предпочитаешь, не слишком острые... И рис почти готов... Аль-Хайтам замер где-то позади, молчаливый — жаль интенсивный аромат специй не заглушал повисшую неловкость. Кавех понял, что нужно срочно заткнуться, пока не стало ещё хуже. Но когда это у него получалось делать правильные вещи в правильное время? — Слушай, насчёт вчерашнего... Мы ведь в порядке? В смысле, между нами всё... нормально? Потому что если нет, то я понимаю, такое случается, и мы можем просто... не знаю... забыть? Или не забыть? Я просто хочу знать, как теперь себя вести, потому что... — Кавех, — голос секретаря прозвучал совсем рядом — и когда только успел подойти!? — ты сжигаешь карри. — Ох, чёрт! — Кавех схватился за лопатку, уменьшил огонь — шипение соуса на сковороде идеально замаскировало его глубокий, полный возмущения вздох, ведь кажется аль-Хайтам собрался в своей излюбленной манере оставить накалившуюся между ними тему висеть в воздухе невысказанной. Или все же не собрался? — И да, Кавех, — голос секретаря подернулся необычной томной ноткой, — вчера твой рот был куда увереннее в обращении с моим членом. Что такого случилось за полдня, что ты разучился связно говорить? Напряжение в плечах Кавеха трансформировалось в электрический разряд вдоль позвоночника. Аль-Хайтам и раньше не стеснялся в выражениях, но сейчас превзошел сам себя — произнести настолько откровенную пошлость вслух... — Что? — только и успел выдохнуть Кавех, разворачиваясь — ...как аль-Хайтам поймал его выдох языком, тут же вторгаясь глубже, властно. Сорвал с застывшего на мгновение приоткрывшегося рта удивленный стон — его сильная рука на затылке Кавеха, многообещающее подрагивание твердеющего члена у бедра — о да, теперь до Кавеха наконец дошло. *** — Я не могу молчать, это сводит меня с ума, — поделился своими ощущениями Кавех, почему-то все еще стыдясь прямо взглянуть секретарю в глаза. — То, что мы с тобой… ну переспали.  Книга впервые за долгие годы осталась нетронутой за обедом — аль-Хайтам нашёл зрелище куда притягательнее. Багровые метки на шее Кавеха, его припухшие, зацелованные губы — каждая деталь завораживала, словно редчайший манускрипт. И этот «манускрипт» определённо стоил того, чтобы нарушить незыблемую традицию чтения за едой. — И не говори, — аль-Хайтам кивнул и заговорил с неким запозданием. — Ты заставил меня нарушить два моих главных принципа. В глазах Кавеха разлилось недоумение. Он с тяжким вздохом отложил вилку, хотя соблазнительная курица в пряном соусе карри буквально умоляла отправить её в рот. Блюдо, к слову, получилось восхитительным — несмотря на то, что аль-Хайтам со своими загребущими руками и ненасытным ртом делал всё возможное и невозможное, чтобы превратить их обед в угольки. — Принципы? Какие еще принципы? — спросил Кавех с недовольством. — Не спать с теми, кто знает меня дольше, чем пара часов, — возможно, честность и была полезна в отношениях, но это явно был не тот случай, потому что Кавех оскорбленно поджал губы, напрягся, будто готовый наброситься и придушить. Он ничего не сказал, потому что кроме ругательств на ум больше ничего не шло. Да они же только вчера переспали — и как переспали! — страстно, жарко, до звезд перед глазами! И сегодня все шло к тому же, черт возьми! А этот... этот... аль-Хайтам со своими идиотскими правилами! Будто специально бесит. А у Кавеха и так нервы ни к черту, просто ни к черту! — И еще один принцип, — добавил секретарь, барабаня пальцами по столу. — Не связываться с теми, от кого потом не отвяжешься. Слышать все это было невыносимо — к чему сейчас вот эти откровения? Аль-Хайтам все-таки хочет сказать, что все это ошибка, и теперь Кавеху точно стоит собрать вещи и проваливать? В горле застрял комок, и надеясь протолкнуть его, Кавех набросился на еду. Говорить ничего не хотелось, указывать новоиспеченному любовнику на бестактность — тоже. Безупречный аль-Хайтам и его нерушимые правила — кто посмеет их оспорить? — Есть кое-что, что я еще осознал, — внезапно добавил аль-Хайтам, и голос его был теплым, словно ласковый бриз со стороны побережья. — Мы можем просто помолчать!? — не выдержал Кавех, с силой уронив кулак на стол, аж тарелки затрещали. — Не стоит так беспокоиться, — аль-Хайтам скрестил руки на груди, но тон не сменил. — Я понял, что с кем угодно другим мне было бы сложно. Невыносимо сложно. Люди меня раздражают, — он это произнес с таким отстраненным видом, будто говорил мантру. А затем, словно последний штрих к портрету своей души, он добавил: — Только с тобой я вижу возможность. Возможность познать то, что другие называют любовью или семьей. Снова повисла тишина — теперь Кавех боялся двинуться, чтобы не спугнуть момент. Шестеренки в его голове крутились-крутились, переваривая услышанное — это сейчас реально? Аль-Хайтам правда сказал нечто подобное?  — Ты... Ты серьезно? — наконец выдавил Кавех, и да, ему надо было убедиться, переспросить. — Ты говоришь о... о любви? О создании семьи? Со мной? Аль-Хайтам кивнул, не отрывая от него пристального взгляда. В его глазах плескалась решимость — с каплей такой несвойственной ему неловкости. — Я никогда не говорю того, о чем не думаю, — произнес он. — Несмотря на все твои недостатки, ты все равно единственный, с кем я могу представить свое будущее. Единственный, кто заставляет меня чувствовать себя... живым. У Кавеха перехватило дыхание. Комната поплыла перед глазами, в ушах зашумело. Он судорожно втянул воздух, пытаясь совладать с охватившим его ошеломлением. — Я... Я не знаю, что сказать, — пробормотал он. — Это так неожиданно... такие признания… от тебя. Глаза его забегали по гостиной — как же неловко, боги. Что в таких случаях делают? Признаются в ответ? Но как же тяжело выдавить из себя хоть одно слово. И это он-то хотел раскрыть свои чувства первым! А оказывается слова были не нужны — аль-Хайтам поднялся из-за стола и в два шага оказался рядом, опустился на тахту — вырвал из груди архитектора судорожный вздох, поймал затравленный взгляд. — Чего? — глупо потребовал ответа Кавех, лишь бы не смотрел аль-Хайтам так пристально. — Когда ты не кричишь и не возмущаешься, ты мне нравишься гораздо больше, — с легкой улыбкой сказал секретарь, или то была не улыбка, а лишь чуть приподнятый уголок губ — неважно, у Кавеха уже все пылало в штанах от одной только близости, от этих слов, от всего сразу. В мгновение ока он судорожно обхватил аль-Хайтама за шею, огладил большими пальцами короткие волоски на затылке и впился в губы поцелуем — продолжая то, что они начали здесь до того, как Кавех спохватился о подгорающем карри. О боги, как же сладко ловить горячий язык, слизывать вздохи! Руки блуждали по спине, по плечам, пока аль-Хайтам не подтолкнул его, укладывая на спину. Кавех, конечно же, проявил свою фирменную грацию — задел коленом стол, и звон посуды неприятно резанул по ушам, заставив их на миг оторваться друг от друга.  — Да, — выдохнул Кавех, отвечая на немой вопрос, повисший в воздухе. — Да, я хочу быть с тобой. Хочу любить тебя. Всегда. Пытаясь разогнать вновь подкрадывающуюся неловкость, аль-Хайтам провел пальцами под кромкой его рубашки, поймал табун мурашек, скользнул ладонью по горячему боку прямо под резинку домашних штанов. Кавех аж вздрогнул и уставился на него шальными, смущенными глазами. Невозможно было поверить, что еще вчера они и смотреть друг на друга не могли без раздражения. Пусть эта злость была наигранной, лишь ширмой для истинных чувств, но ведь годами они строили отношения на неприязни. А теперь вот так запросто можно касаться и целовать? — Хайтам, мы ведь только сегодня... — забормотал Кавех невнятно, сам не зная, что хочет сказать. Что они лишь ночью занимались любовью, поэтому сейчас не стоит? Или что они собирались обедать? Он покосился на накрытый стол с остывающими блюдами, но ненадолго — пальцы аль-Хайтама уверенно развернули его за подбородок, возвращая взгляд. — Я возбужден, — кристально честно. Шаловливая рука аль-Хайтама опустилась ниже, поглаживая упругую ягодицу, игриво задевая кромку входа — и Кавеха вновь подбросило на диване. — Хайтам, ну мне тогда надо в душ! — капризно и смущенно простонал он. Боги, от этих прикосновений его вело, как от крепкого вина. Кто бы знал, что аль-Хайтам окажется таким ненасытным? — Не переживай об этом.   И переживания рассеялись — стоило секретарю припасть губами к молочно-белой шее, уверенно сжать мягкую половинку, и Кавех тихонько, но одобрительно застонал, вскинул бедра, притираясь возбужденной плотью. Ох, как этого было мало! А больше — схватить секретаря за талию, притягивая ближе, вжимая в себя. Бедра свело судорогой, твердое прижалось к твердому. Аль-Хайтам убрал руки, теперь лишь медленно скользя вверх-вниз по телу Кавеха, впитывая его жар, разделяя страсть. — Ох, аль-Хайтам... — простонал Кавех тоном, каким родители уступают детским капризам.   Пальцы запутались в сизых волосах, оттягивая, возвращая губы к губам. Тем временем аль-Хайтам высвободил их члены, и боги, это было одновременно так неудобно, почти одетыми, скованными, и в то же время невыносимо сладко, лихорадочно сводя с ума. Чтобы не потерять рассудок, Кавех на миг отстранился, сел и стянул с себя шелковую рубашку. Аль-Хайтам хмыкнул и последовал его примеру. И вот они уже обнаженные — так непривычно и так правильно. Да, теперь Кавех мог любоваться этим великолепным телом когда захочет... — Удивительно, какой ты мускулистый для своего сидячего образа жизни, — прошептал Кавех с игривой подначкой. Его пальцы скользнули по кубикам пресса вниз, шаловливо щелкнув по налитой кровью головке. В темноте прошедшей ночи он не мог вдоволь насладиться этим зрелищем — аль-Хайтам был великолепен с головы до пят, и мысль о том, что вся эта красота скрыта от посторонних глаз — всех, кроме него, Кавеха — заставляла что-то сладко сжиматься внутри. Но продолжить разговор не удалось — аль-Хайтам не был настроен болтать. Желание толкнуло его сильнее стиснуть бока Кавеха, прикусить ключицы и нырнуть вниз, встречая влажными губами истекающую смазкой головку. Кавех задохнулся, вцепился пальцами в серые пряди, в плечи, царапая ногтями — о боги, аль-Хайтам ласкал его так, будто и правда жаждал больше всего на свете. И невозможно было не думать — кому еще этот чопорный секретарь показывал свою страстную сторону? Чей еще член побывал в этом умелом рту — припухшие влажные губы, полуприкрытые глаза, румянец на бледной коже... Кавех имел богатый опыт, но никогда раньше все внутри не скручивало в такой тугой узел, не прошивало столь сладкой судорогой. Держаться было невозможно — он задрожал, выплескиваясь каплями на чужие губы, до синяков впиваясь пальцами в крепкие плечи. А пальцы Хайтама, о боги, в следующий миг уже проникли внутрь, не давая Кавеху прочувствовать оргазм — смазки и слюны натекло столько, что диван точно останется в пятнах. — Хайтам! — возмущенно простонал Кавех, снова вцепляясь в серые пряди, но аль-Хайтам был неумолим. Он продолжал посасывать подрагивающий ствол, вытягивая из любовника остатки сил и разума. — О архонты!.. — выдохнул Кавех, откидываясь назад и растворяясь в ошеломляющих ощущениях. Облегчение быстро сменялось новой волной жара, покалывающее тело стало невероятно чувствительным. А пальцы аль-Хайтама растягивали, гладили, давили — вчера все случилось быстро, страстно, сумбурно, через боль к тягучему наслаждению. Аль-Хайтаму нравилось, как Кавех плавился в его руках — как был податлив и неистов в своем желании, как сопротивлялся, а потом сам подавался навстречу. От его ногтей вспухшими царапинами щипало кожу. Кавех, этот строптивый упрямец, был таким сладким, страстным, невероятно чувственным — даже лишенный творческой жилки аль-Хайтам не мог отвести взгляда от открывающегося зрелища. — Хайтам, давай уже, хватит нежничать со мной как с девчонкой, — привычно требовательно и ярко бросил Кавех — все тот же своенравный наглец — если ему не дать желаемое, возьмет сам... Аль-Хайтам не был тираном. Он сел на пятки, крепко обхватил бедра Кавеха и притянул к себе, так что член уперся головкой прямо под мошонку, влажно скользнув по сжавшемуся отверстию. Кавех прикусил губу, напрягая бедра, все еще непривычный к такой ласке. — Расслабься, — посоветовал аль-Хайтам. Дождавшись кивка, он вдруг отстранился, лишая любовника прикосновений. — Эй! — взволнованно воскликнул Кавех, вскидываясь. Неужели он что-то сделал не так?   Аль-Хайтам обогнул стол и хрипло бросил: — Я за смазкой. Смазка нашлась не сразу — вчера никто не запоминал, куда она упала. Пряталась в самом неудобном месте — на полу под кроватью. Аль-Хайтаму пришлось пережить минуты иррационального стыда, пока он, полностью нагой, лазал под кроватью. Когда вернулся в гостиную, Кавех лежал в той же позе, растерянный и верно ждущий. Только рассеянно гладил себя между ног, не в силах отделаться от мысли, как же все это безумно странно. — Расслабься, — повторил аль-Хайтам, садясь на диван и встречаясь с плывущими от возбуждения глазами. Тюбик издал звук, от которого кровь прилила к щекам обоих, и крупная вязкая капля смазки скользнула на ладонь, задев напряженную плоть. Рваное движение от основания до головки — несколько капель сорвались вниз, но сейчас это не имело значения. Пальцы аль-Хайтама снова скользнули под колени Кавеха, лаская и расслабляя сведенные мышцы. — Посмотри на меня, Каве, — прошептал аль-Хайтам. Для него не было ничего постыдного в том, чтобы встретиться взглядом с любовником в момент близости, но Кавех отворачивался — то лихорадочно бегал глазами по ключицам и животу, то устремлял глаза в потолок, и прикрывался рукой, когда удовольствие становилось невыносимым. И сейчас, когда головка члена аль-Хайтама проникла сквозь сопротивляющиеся мышцы, Кавех вновь закрыл лицо ладонью, прикусив губу, не желая показывать свою уязвимость. — Эй, — аль-Хайтам бережно обхватил его тонкую кисть, отводя руку в сторону. Запястья архитектора были такими же изящными, как у женщины — казалось, сожми чуть сильнее, и хрупкая косточка переломится. Кавех вздрогнул от прикосновения, отвлекся, и аль-Хайтам скользнул глубже, погружаясь в жаркую тесноту — сладко, так сладко! Дыхание перехватило, глаза закрылись сами собой, все чувства сосредоточились на одуряющем ощущении единения. Это было несравнимо приятнее бесконечных ссор. Еще слаще — войти до конца, кожа к коже, и сорвать крик удовольствия с непокорных губ Кавеха. О, внутри него было так невыносимо хорошо, как никогда прежде с другими! Зачем они столько ждали, причиняя друг другу лишь боль?.. Отбрасывая ненужные мысли, аль-Хайтам стал толкаться особенно несдержанно, от чего Кавех выгнулся дугой — от остроты ощущений ему хотелось отстраниться — и вцепился пальцами в бок любовника, царапая кожу. Его возбужденный член подрагивал в такт каждому движению, с губ срывались капризные стоны. Удовольствие мешалось с легкой болью, жаром пульсировало внизу живота, там, где плоть аль-Хайтама распирала изнутри. Между ягодиц горело и было влажно — постыдно хлюпало от каждого толчка — но внутри разливалась сладость, словно электрические разряды пронзали тело. Аль-Хайтам брал его так правильно, так хорошо. Второй оргазм накатил мягкой волной, свел мышцы в сладкой судороге. Аль-Хайтам последовал за ним, вбиваясь в последний раз, доводя себя до экстаза финальными толчками — кожа к коже, до невыносимого жара. Он небрежно смахнул пот со лба, зачесал назад влажные от испарины волосы. И замер, потрясенный тонкой дрожью, прошившей тело от чувствительных висков до поджавшихся яичек. От одного его вида в Кавехе вспыхнуло желание жить и дышать с новой силой. — Архонты, ты сводишь меня с ума, — хриплый выдох аль-Хайтама потонул во влажной коже чужого плеча. Улыбка тронула губы Кавеха, пальцы огладили взмокшую шею, притягивая ближе — ему до безумия нравился такой открытый, нетипичный аль-Хайтам. — Мы все перепачкались, — протянул Кавех, — похоже, диван придется выбросить. Аль-Хайтам отстранился от него — липкая близость уже не казалась столь приятной. Покачнувшись, он сел ровно и бросил равнодушный взгляд на следы на диване.  — И обед остыл, — продолжал сетовать Кавех, глядя в потолок. — Но знаешь, я чувствую себя таким счастливым и юным, будто мне снова пятнадцать и я... «Так влюблен», — мысленно закончил он. Признаваться в любви сейчас казалось неуместным, хотя полчаса назад эти слова слетели с губ легко. — «Еще успею сотню раз сказать, как люблю его». — Идем в душ? — аль-Хайтам встал, но обернулся, вместо того чтобы уйти первым. В его взгляде мелькнуло что-то хищное. Кавех сглотнул, облизнув пересохшие губы. Вместе пойти в душ сейчас означало нескоро добраться до и так остывшего обеда. Желудок требовал еды, а вновь затвердевший член — продолжения. Впрочем, Кавех сомневался, что его хватит на третий оргазм. Да и задница ныла... Но стоило аль-Хайтаму, прикрыв глаза, провести ладонью по испачканному семенем прессу, коснуться своего члена, вызывая у Кавеха приступ тахикардии, и произнести:   — Хочу попробовать снизу. Голод и усталость как рукой сняло. Кавех вскочил, предвкушающе облизываясь и втягивая носом воздух. Боги, он мечтал об этом! Не думал, правда, что аль-Хайтам сам предложит. Для неискушенных быть в принимающей позиции страшновато и даже больно бывает. Сам Кавех мог и так, и эдак, но чаще просто отдавал предпочтение женщинам — мужчины часто принимали его за жеманную девицу и обращались соответственно. Кавеху категорически не нравилась эта роль. С аль-Хайтамом все иначе. Боги! Трахнуть его? О да, конечно! И еще раз да!