Завтра будет

Никто не ждал, что завтра будет хуже, чем вчера

Что завтра будет хуже, чем

Совсем не ждал

Краснознамённая дивизия имени моей бабушки

Он начал считать в какой-то момент дни до своего излечения и ещё считать, что первая и основополагающая проблема в его жизни — это приют, то есть сам факт того, что он пережил приют. Если что-либо когда-либо на него влияло, то это был приют, и с тем местом и временем было связано существование и воспоминание об одном человеке: об Олеге, который теперь был где-то, пока Серёжа был здесь. Здесь — это однушка недалеко от метро, и в однушке холодно, потому что Серёжа открывает окна и ложится на старый пыльный ковёр, а ещё в однушке нет еды и голые обои, кроме фотографии с Олегом, которая держится на кусочке скотча и иногда шатается от ветра; холодно, пусто и ночами страшно, потому что Серёже слышатся голоса, которые говорят разное, и иногда говорят о том, что Игорь всё-таки с ним и это приятно, а иногда говорят: “Ты никогда не видел, что внутри твоего живота”, и “Помнишь, тебе было три года, и тебя подняли высоко и посадили на шею, и это был концерт, и все танцевали?”, и “Ангел нашёл её, когда она скрывалась в пустыне у источника воды, то есть, побег всегда способствовал тому, что Бог находит Человека”, но сил на побег у Серёжи не было. Игорь считал, что — слава Богу. Серёжа не знал, о чём думает Игорь, потому что никак не мог быть в голове у Игоря, но они разговаривали иногда, когда Игорь выдерживал долгие разговоры, а Серёжа был к ним расположен, и именно из таковых Серёжа и знал, что его парень считает, что слабость во время депрессии лучше, чем мнимая безграничная сила во время условной мании. Хотя постановка диагноза была большой проблемой, всё-таки, наверное, это что-то с фазами, потому что иногда Серёжа не слышит голосов, а иногда никак не может их заглушить. Временно, буквально на несколько часов, помогают сигареты и поцелуи, но ведь и это кончается, а Игорь работает, и когда Игорь на работе, Серёжа смотрит в потолок, смотрит в потолок, смотрит в потолок, смотрит в потолок, смотрит в потолок и старается не думать, но когда думаешь о том, чтобы не думать, то уже ведь думаешь, и в итоге это бесполезно. Голоса говорили ему: “То, что он приходит на десять минут позже, чем обещал, указывает на его наплевательское к тебе отношение”, и “Если он целует тебя меньше, значит, ты больше ему не нравишься”, и “Ты жалкий, а он настолько совершенен в своей отстранённости от человеческих проблем, что ты, должно быть, кажешься ему полным придурком”, и иногда у Серёжи не было сил переубеждать себя, и тогда он думал, что вот-вот случится то, чего он боится, но к чему давно-давно готов внутри — расставание с человеком, который почему-то не отказался от него, когда это началось. Это началось, вернее, это начало прогрессировать в начале осени, как обычное осеннее обострение, и Серёжа поначалу так же ходил на свидания, которые никто из них так не называл, и прикуривал от сигареты Игоря, и держал холодную ладонь в его кармане, и краснел от поцелуев в щёки, и в метро на ухо ему говорил: “Посмотри направо, только незаметно, там у девушки толстовка с надписью…”, и Игорь всегда смотрел слишком заметно, и Серёжа всегда в такие моменты влюблялся в него больше. Ему казалось, что, может быть, это сама любовь его убивает, что если бы не было Игоря и не было бы чувств к Игорю, то и так называемая депрессия не вернулась бы. Логическая ошибка: депрессия всегда начиналась, был Игорь или нет, и был Олег или нет, и были голоса или нет; это — то стабильное, что всегда было с ним до отношений, которые, в общем-то, стали вторым островком стабильности. На потолке в холодной однушке ничего не менялось, тени всё так же возвращались к пяти часам вечера и всё так же светло было ровно в два часа дня, и тогда он краем мысли решал: “Нужно подняться и взять книжку”, но никогда не вставал и никогда не делал даже движения в ту сторону, где в паре метров от него на тумбочке лежала книга. Сначала это был Дюркгейм. Потом это был Достоевский. Пяти страниц оказывалось достаточно, чтобы Серёжу надолго вымотать. Так, в какой-то момент он понял, что проблем у него, в общем-то, немного. Число варьировалось и всё время было около семи, а к тому же Серёжа недавно начал читать Библию, так что семёрка ему нравилась. Вызывала чувство глубинной причастности, как будто это он создавал мир. Быть верующим казалось ему странной тропинкой, на которую он не собирался ступать, но быть верующим значило быть причастным к чему-то общему и питаться хоть так от общей энергии. Когда пели, он смотрел под купол и сам не понимал, когда закрывал глаза, и слышал пение внутри своей головы, и молитвы на непонятном церковнославянском звучали как будто изнутри, даже когда он не понимал, о чём молились. До церкви он дошёл единожды, совсем случайно, потому что Игорь позвонил ему и сказал только: “Родной, полчаса мне дай, у нас люди в наручниках на полу лежат”, и прежде, чем Серёжа успел ответить, Игорь уже бросил трубку. У метро была только церковь. Странно вообще, что у метро была церковь, подумал тогда Серёжа, но всё же пошёл, и там не оказалось никого, кроме женщин, продающих свечи, и его самого. Он долго стоял перед какой-то Богородицей, он ведь не разбирается, просто это была Богородица, и он чувствовал свою с ней связь, как будто она и была его матерью и как будто она говорила: “Ты никогда не видел, что у тебя в животе”, и “Игорь опаздывает, потому что не хочет приходить”, и “Никто никогда не смотрел на тебя так, как он”, и Серёжа предпочитал верить последнему, потому что никто никогда не смотрел на него так, как смотрел теперь Игорь, и от этого взгляда у него теплело в заледеневшей груди и подрагивали пальцы, готовые прикоснуться. Прикасаться к нему тоже временами было страшно. Что, если он — иллюзия, которая рассеется, как только решишь вдруг с ней взаимодействовать? — ведь не может же человек живой и в здравом уме оставаться рядом, когда Серёжа перестал уже быть интересным, когда он с трудом заставляет себя поднять голову, чтобы сказать “Привет”, когда Игорь приходит к нему с двумя шавермами и кофе. И кофе он берёт такой, какой нравится Серёже, хотя вслух они не обсуждали вкусы в напитках ни единым словом. И, значит, Игорь любит его и готов быть с ним в этом состоянии, и, значит, Серёжа каким-то образом оказался в отношениях, о которых мог только мечтать, но теперь эти отношения кажутся ему нереальными, потому что реальность никогда не была и не может быть такой приятной. И в какой-то момент он начал считать дни до своего выздоровления и ещё начал считать, что Игорь рано или поздно исчезнет. Семь проблем, список которых постоянно менялся. Семь дней каждую неделю, когда Игорь приходил к нему после работы и подолгу пытался с ним разговаривать. Пытался, потому что ему это всегда плохо давалось, а прикосновения Серёжу слегка стесняли. И он говорил: “Игорь, помоги мне подняться”, и медленно протягивал ладонь в его сторону и клал её Игорю на колено. А когда Игорь отвечал: “Может, тебе что-нибудь принести? Чтобы ты не вставал зря.”, то Серёжа слабо улыбался ему, потому что на улыбку требовалось очень много сил, и снова просил помочь ему подняться, и только когда тёплая и грубоватая рука Игоря согревала ему пальцы, он чувствовал себя способным пойти умыться и даже принять душ. Немного смущало, когда Игорь стоял там же, привалившись к стиральной машинке, и ждал его, и пытался разговаривать с ним о всяком. “Помнишь, ты цитировал в августе штуку, и я тогда не понял, откуда это?” “М.” “Я в итоге понял.” “Хорошо.”, но “Хорошо” значило: “Я люблю тебя так сильно, что все силы теперь уходят на само это чувство, а на слова уже не хватает.” И занавеска услужливо скрывала Серёжу от взгляда Игоря, которого он сейчас не выдержал бы на своём обнажённом теле, хотя, вроде бы, никогда не был против и никогда не отказывал. Он думал: “Может быть, оно и хорошо, что Ева узнала о собственной наготе и застыдилась её, и теперь мы ходим в одежде. Потому что, если бы все видели меня, а не только он один, не было бы никакого трепета в том, чтобы снова и снова открываться ему.”, но мысль заходила в тупик, когда приходилось двигаться, и движение становилось центром и целью. Одну ногу, потом другую, потом натягиваешь на мокрое тело футболку и трусы, а затем, наконец, прижимаешься к нему и дышишь его запахом, и хочешь уснуть вот так, на его груди, и знаешь, что он сможет донести тебя до кровати. И Серёжа говорил: “Игорь, сделай чай с лимоном”, и Игорь, заправляя влажные волнистые волосы ему за уши, отвечал: “Посидишь на кухне? А комнату пока проветрим.”, и Серёжа соглашался, потому что понимал необходимость есть, пить, спать, мыться, проветривать, двигаться, просто в этот период не мог. Итак, всё началось с того, что он попал в приют, потом продолжилось знакомством с Олегом, потом — увлечение рисованием и поэзией, увлечение Олегом, увлечение желанием изменить мир; исчезновение Олега и последовавшее за ним обретение в поле зрения Игоря. Считается ли семёрка счастливым числом, когда только одно событие из семёрки для Серёжи оказалось счастливым? Считается ли, что первая любовь — навсегда, если его первая любовь была скорее судорожным желанием быть похожим, а следующая стала судорожным желанием быть? “Осторожно, чай горячий.” “Очень?” “Почти как кофе у твоей шараги.”, и хотя Серёжа знал, что если попросить сделать не слишком горячий кофе, то можно не обжигаться, Игорю он этого не сказал. Удивляло вообще, что Игорь знал, где у его университета продаётся кофе. Может, если покопаться хорошенько в его голове, окажется, что он помнит всех Серёжиных любимых авторов, да ещё и музыкальные группы, да ещё и лекторов на ютубе? Игорь на проверку получался совершенно драгоценным парнем. Единственным в своём роде. А с виду он казался грубым и придурочным, и волосы у него под кепкой всегда заворачивались и выглядели как будто кудрявые, а глаза смотрели пристально и в самую душу. Может, только в Серёжину душу. Он был не против, чтобы только так. Тогда между ними понимание считалось бы особым. Они сидели на кухне вдвоём, и никогда помещение два на полтора не было таким комфортным для двоих. Серёже нравилось быть рядом с ним, да так, чтобы почти прикасаться, но только предвкушать прикосновение, потому что он знал, что сколь бы ни был Игорь грубым и непонятливым, сердце его заходится от каждого объятия. И поэтому — их нужно беречь. И Игоря нужно беречь. И как бы не ушёл он вскоре, когда поймёт, что депрессия — не развлечение на две недели, а проблема лет на пять. “Ты не был в своей?..” — спросил Игорь, и Серёжа помотал головой. Чай понемногу остывал. Пахло лимоном, и ладони Игоря, которыми он поправлял взъерошенные и сбившиеся волосы Серёжи, тоже пахли лимоном. Игорь случайно легонько дёрнул прядь, и Серёжа поджал губы. Ему нравилось, когда они так близко. Ему нравилось, когда прикосновения и молчаливые признания в чувствах не ощущались навязчиво, когда они как бы подразумевались, но не совершались, и когда он мог сам управлять тем, что будет и чего не будет между ними двумя. Но иногда ему хотелось простой близости, какая бывает у давно-давно друг друга знающих людей. Лежать на его груди и слушать сердце и знать, что никто никуда не уйдёт. Игорь и не собирался уходить, но Серёжа так не чувствовал. Будучи не уверен в самом себе, он столько же неуверенности испытывал и в отношении человека, который пока ничем не указал ему на своё отвержение. “В ПНД? Нет.” “И причина тому?..” — протянул Игорь вопросительно, чтобы Серёжа закончил фразу, но говорить так много не хотелось, даже, может быть, хотелось, но сил не было, а от этого любое желание пропадало. И он промолчал, а Игорь попытался угадать: “Устал?”, — и тогда Серёжа кивнул, потому что на кивок силы у него были. А кружка с чаем стояла перед ним полная, и чтобы поднять её, чтобы настроить себя на действие, ему требовалось время. Как раз остынет… Игорь ложкой утопил лимон и спросил себе под нос: “А нельзя другому человеку прийти и взять рецепт на твои колёса?” Серёжа слабо улыбнулся. Это всё ещё было “Я люблю тебя”, но всё ещё не проявленное в словах. Я люблю тебя потому, что при своём “В психушку нужно только психам” ты готов идти туда для меня. Вернее, люблю я тебя просто так, но безмерно ценю то, что ты готов идти туда ради меня. Что ты вообще делаешь что-то ради меня. Никто никогда не делал, и я люблю тебя. “Нельзя”, — ответил Серёжа, и, чтобы предотвратить последующие вопросы и многочисленные попытки Игоря найти выход из ситуации, он продолжил с долгими паузами между фразами: “Нужна доверенность. В смысле, через суд. Чтобы меня сначала признали недееспособным. Или… в общем, нет. Нельзя. К сожалению или к счастью.” И Игорь, сидевший напротив и ковырявший лимон в кружке, вздохнул и молча коснулся его руки, и Серёже, как выяснилось, это было нужно. Просто чувствовать рядом человека, которому не всё равно и который, даже не понимая в полной мере, может быть с ним. И хотя в душе, глубоко-глубоко, там, докуда он даже не мог достать сознательной своей частью, покалывало собственническое чувство “это моя болезнь, и только я могу чувствовать такое”, всё же он искренне желал быть понятым. Голоса утихали, когда рядом был Игорь. Как будто всё состояние Серёжи переориентировалось на него. Да, очень плохо, но плохо уже не настолько, потому что здесь он. Да, очень плохо, но немного легче, когда он предлагает мне всё, что мне нужно, потому что попросить я не в силах. Да, очень плохо. Но, может быть, у нас именно то, что способно преодолеть проблемы. Со временем. Но преодолеть. Хрен знает. “Может, тебе купить какие-нибудь таблетки, которые не по рецепту? Ну, то есть, не чтобы ты накидался, а чтобы полегче стало. Или энергетик, ты выпьешь, сходим в дурку,” — предложил Игорь, и его пальцы переплелись с пальцами Серёжи, так что даже если бы тот хотел отпить чая, нужно было бы крутить кружку ручкой к себе. Ни на что сил не было, и от слабости внутри оставались только нежность и боль, нежность к Игорю и боль за самого себя. “Я не записался,” — ответил он, легонько пожимая Игорю пальцы. Тёплые. И в них чувствовался пульс, чуть более яркий, чем должен быть у человека в спокойном состоянии. Серёже приятно было думать, что это — из-за него. Что чувства, которые сейчас спасают его, — взаимны. И если бы можно было как-то навсегда запомнить и сохранить это ощущение, он хотел бы иногда возвращаться к нему и вдыхать запах чая с лимоном и Игоря, который никогда – его — не оставит. Где-то месяц назад, когда ещё не совсем накрыло, он лежал на полу с брошюркой из лютеранской церкви, в которой было про Бога и теорию эволюции. Ему уже понемногу становилось тяжело читать, слушать музыку со словами и смотреть сериалы, но пока… пока ещё была надежда выбраться собственными силами, хотя он никогда с самого юного возраста не выбирался собственными силами. Голоса пока приходили редко и почти не пугали. Они говорили, что он не верует истинно и не хочет спасения, и он соглашался, потому что он не веровал истинно и уверен был, что спасение — на Земле и в делах Земных. А потом он прочёл: “Мог ли милосердный и любящий Бог запланировать развитие жизни на Земле через страдание и смерть своего творения?”, и лежать на полу и смотреть в потолок стало тревожнее, дискомфортнее, как будто он чего-то не понимал, или он понимал, но не понимали все вокруг, а вокруг никого не было, и он никак не мог сопоставить своё состояние с чем-то, что чувствовал раньше, и от этого становилось только хуже. Что происходит? Что происходит? Мог ли Бог запланировать развитие через страдание и смерть? Серёжа точно знал, что — да, потому что так и случилось, потому что Бог именно так и сделал. И если Бог милосерден, то почему теперь так плохо, почему хочется остаться лежать, почему хочется, чтобы было больно, больнее, чтобы было невыносимо, потому что ты творение Божие, но ты не достоин быть Божьим творением, ты ничтожен, ты слаб. Ты не Его подобие. И он думал, что люди неправильно понимают Библию, потому что он сам когда-то читал её совсем немного и понял иначе, и, хоть он недостоин и жалок, всё же текст одинаков, текст именно такой, каким его создали давно-давно, и в тексте Бог плодил страдания и смерть, и убивал, и был жесток без причины, потому только, что вера в него не была безусловна. А Серёжа не верил безусловно, у него вообще ничего не было безусловным, и даже чувства к Игорю в какой-то мере ограничивались его собственным ощущением целостности и правильности происходящего. И он не понимал, как до Христа возможно было уверовать в Бога, который не любит тебя и не принимает тебя так, как ты должен принять его. Это типичная древняя религия, только немного видоизменённая. Бог-трикстер, Бог-тиран, Бог-демиург, определяющий правду и неправду, карающий и возносящий, прямо как Зевс, только созданный позже и созданный людьми, которые стремились создать лучшее. И поэтому Серёже нравился Иисус Христос и не нравился Отец Его, хотя верить нужно было в обоих, то есть, даже в троих, а вот концепцию и силу Святого Духа Серёжа вообще не понимал. Верить в триединство он не мог. Он как бы начинал потихоньку верить в то, что есть что-то и оно определяет его жизнь, ему даже иногда становилось легче, когда он мысленно молился своими словами, но становилось неприятно и пусто, когда он хотел помолиться как нужно, но не мог вспомнить правильного порядка фраз. “Ибо Твое есть Царство, и сила, и слава… и ныне…”, и он понимал, что пропустил что-то, но не мог вспомнить, и хотя всегда можно было посмотреть, это как будто еще ослабляло его, потому что для истинной молитвы не нужно смотреть в текст. Так ведь? Он лежал тогда на полу и никак не решался сказать Игорю, что ему нужно, что ему необходимо пойти куда-то, только бы не быть одному. Благо, Игорь раз за разом приезжал, иногда без предупреждения, и тащил его на улицу. А потом была Богородица, навязчивые голоса и, как результат всего в целом, депрессия, которая на самом деле не могла считаться депрессией как диагнозом, а была скорее симптомом чего-то ещё. Не все люди в депрессии слышат голоса, думал Серёжа. Он понимал свою ненормальность. И он надеялся, что хотя бы Игорь не понимает. “Мне позвонить, чтобы записать тебя? Дай номер. И я, честно говоря, не знаю, что нужно сказать,” — предложил Игорь, и чай к этому моменту уже остыл, а Серёжа чуть ожил, так что захотел даже говорить, но понимал, что это сложно и долго. Энергии хватило только на: “Давай я напишу тебе, что нужно сказать. Позвонишь с моего телефона, там есть номер ПНД.” А Игорю как будто радостно было от возможности сделать что-то такое, когда для самого Серёжи то, что за него будут звонить в психушку, уже значило, что он неисправимый псих в самом пике своего расстройства. Нормальные люди сами записываются к психиатру. Но, с другой стороны, у этих людей нет Игоря, и, может быть, полагаться на него не так уж и страшно. А всё же когда Игорь звонил, Серёжа дрожал и обнимал себя за колени, потому что это значило необходимость скоро собраться и идти, и даже под энергетиком и с поддержкой от любимого человека… он не хотел никуда идти. Становилось хуже. Конечно, становилось хуже, а лучше не могло стать, потому что ему нужны таблетки, а таблетки выписывает психиатр, а к нему нужно идти, ну и так мы попадаем в замкнутый круг. И когда Игорь вышел с балкона с телефоном в руке и с довольным на свой лад выражением лица, Серёжа подумал, что всё-таки ради него можно будет попытаться. Он хотел, чтобы стало легче. Он просто забыл, каково это, потому что слишком долго страдал и терпел, и уже перестал чего-то желать. “На среду записал тебя. На одиннадцать с хером, прослушал конкретно.” Серёжа поднял к нему глаза и попытался улыбнуться — улыбнуться получилось только кое-как, он почувствовал, как слегка дёрнулись уголки губ, но напряжение во всём лице от этого сильно выросло, и он потёр пальцами щёки. Он сказал: “Спасибо,” — и хотя больше ничего и не требовалось, хотя даже благодарности не требовалось, он добавил: “Правда, большое спасибо. Я рад. Что ты есть.” “Ну, давай, отдыхай, а то разговорился,” — мягко упрекнул его Игорь, но упрёк был ненастоящий и несерьёзный, и когда Серёже на плечи легли его руки, когда он почувствовал осторожные объятия, несвойственные вообще Игорю, но именно такие, какие были нужны сейчас, он почти расплакался, только плакать было глупо, ведь всё хорошо, уже хорошо, уже налаживается, осталось только подождать немного, а потом они вместе… “Ты ведь работаешь в среду,” — печально вспомнил вдруг Серёжа. “Кто сказал?” — спросил Игорь заговорщическим тоном. “Ты же не можешь просто не пойти,” — попробовал протестовать Серёжа. А внутри ему было тепло и приятно, и он чувствовал, что, наверное, всё возможно, когда твой парень — дурак, но ужасно упрямый дурак. “А я не просто не пойду. Я сложно не пойду,” — ответил Игорь, и понятно стало, что он всё устроит и обо всём договорится, и они смогут сходить в ПНД вместе, потому что нет с ним ничего невозможного, — это Серёжа понял уже давно. И он не просит посидеть рядом, не просит гладить по голове и обнимать, не просит говорить, не просит признаний в любви — всё это будет, потому что Игорь понимает его как-то внутренне, на уровне их общих воспоминаний и переплетённых в чём-то сознаний, которые общаются иногда даже на расстоянии; и когда бывало плохо, он получал от Игоря предложения погулять или приехать, или просто звонки, которые длились недолго, но делали легче. Он не привык, что ему тяжело рядом с Игорем, это сейчас было необычно и вызывало внутреннее противоречие, но он почти не переживал. Знать, что от тебя не потребуют ответов и действий, было приятно и помогало справляться. Он даже немного начинал верить, что без таблеток станет легче, но верил в это недолго и совсем скоро верить переставал, когда для очередного движения рукой или пары слов требовалось столько же сил, сколько обычно требовалось на перестановку мебели. “Ты там смотрел какой-то сериал,” — произнёс Игорь, хотя говорить и развлекать Серёжу от него не требовалось. Он делал это, как подозревал Серёжа, из внутренней необходимости быть сильнее, когда рядом находился человек слабее. Иногда Серёжа думал, что однажды это Игоря прикончит. Иногда Серёжа думал, что, если Бог даст, они будут рядом, когда Игоря накроет, и тогда они справятся, потому что они умеют справляться вместе. “Смотрел,” — ответил Серёжа. Всё ещё сложно было фомулировать что-то долгое, всё ещё не полегчало, и не полегчает до того, как колёса начнут действовать, а это ещё неделя. Неделя — минимум. Хорошо, когда выписывают то, что не имеет накопительного эффекта. Пьёшь таблетку — и легко. Почти как наркотики, хотя Серёжа никогда не пробовал. Просто звучит, как наркотики. И ещё он хотел бы, чтобы можно было пить таблетки только когда хочется. Когда чувствуешь, что без них не вывезешь — тогда пить. А когда хорошо, не пить, и быть уверенным, что не сойдёшь с ума, если пропустишь день. “Как называется?” — спросил Игорь, чуть отворачиваясь. “Он очень милый, когда делает вид, что не смущается, но по всему нему видно, что смущается ещё как. Он милый, когда хочет интересоваться тем же, чем интересуюсь я, но только на самом деле он почти ничего этого не любит и не понимает, и только какой-то фильм, который мы с ним смотрели года два назад, ему понравился. А у меня тогда не было депрессии.” Но депрессия уже была, просто Серёжа не понял, что это состояние — тоже депрессия, и что делать с ней всё-таки что-нибудь придётся. Он тогда ещё уверен был, что нежелание есть, сон целые сутки и отсутствие энергии — свидетельство его распущенности, потому что “если бы был повод”, он бы вставал с кровати, он бы ел. “Триггер,” — ответил Серёжа, хотя ему бы не помогло. — “Тебе не понравится. Там про психологию.” “Ну, вдруг понравится? Я и в дурдоме никогда не бывал.” И хотя Серёжа знал, что Игорю не понравится, всё же не пытался его отговорить. Может, получится забавное обсуждение. Может, они пару серий посмотрят вместе — ну, Серёжа пересмотрит, потому что он в процессе ожидания третьего сезона, а вот Игорь впервые увидит, что там вообще происходит. Немного неловко — такие штуки не смотрятся с кем-то, по крайней мере, Серёжа не привык смотреть то, над чем хочется задуматься, в присутствии другого человека. Или всё изменилось? Вдруг изменилось, когда появился Игорь, перед которым не стыдно. Когда Серёжа был младше, он боялся осуждения, боялся, что отношения между ним и Олегом такие хрупкие, что разрушатся из-за неправильных каналов на Ютубе или неправильных книжек на полках, а оказалось, разрушатся они из-за его страхов. Может, он был слишком сложным человеком — всё это время. Кажется, он и остался сложным, только теперь с ним был тот, кто никаких сложностей не боится. Или не осознаёт, что это — сложности. Тоже вариант. Так что, может быть, они посмотрят что-нибудь, что Серёже нравится, вместе. Он откинулся головой на подоконник, который был здесь же на кухне, прямо за его стулом, и дышал медленно и тяжело, но это не была паническая атака или типа того. Его не трясло. Он был почти в порядке, насколько можно было быть в порядке в его состоянии. Откинулся головой на подоконник и лежал так, пока не почувствовал на колене осторожное прикосновение Игоря. “Всё нормально,” — прошептал Серёжа, с трудом сдерживая странный печальный полустон, рвущийся из самой глубины, спровоцированный ещё одним проявлением неозвучиваемой, но очевидной и тысячу раз подтверждённой любви. Потому что Игорь никогда не говорил “Я тебя люблю”, но всегда делал всё, что делают любящие люди. И Серёжа не говорил “Я тебя люблю”, но когда начал молиться, все его молитвы были об Игоре. Пусть у него всё будет в порядке. Пусть у него не будет проблем. Пусть у него всё получается. Пусть он делает только то, к чему у него лежит душа. Пусть я никогда не разочарую его. Нет, пусть, если разочарую, он не держится за меня. “Я люблю его”, — но это только мысль, от которой тепло, спокойно и хочется спать. Это никогда не слова, никогда не ему в глаза. Не грех. Пока это никому не вредит. А грехов у Серёжи много — это он осознал, пока лежал на полу и смотрел в потолок, на котором рисовались узоры и иногда слова. Грешен вообще, походу, во всём: в том, что врал, в том, что не верил, в том, что желал зла ближним, в том, что хотел умереть — поправка: хочет умереть. Грехов оказывалось столько, что попасть в рай, не раскаявшись во всех, нереально, но даже на смертном одре он бы не вспомнил, где и когда нагрешил. Может, грехом было забыть Олега так быстро? Грехом ли было не страдать настолько, насколько полагается страдать по бывшим? Сколько полагается страдать по бывшим? Игорь бы сказал: “А нахрена вообще страдать?”. Игорь бы не понял, Игорь чувствует меньше негатива, чем Серёжа, и этим Игорь его восхищает, но и пугает немножко. Интересно, страдал бы он, если бы они расстались? Но они не расстанутся. Серёже не хочется. Впервые он за что-то держится не от страха, а от искреннего желания быть рядом. Потому что “Я тебя люблю” — это для него теперь не то, что сказать боишься, а то, что не нужно говорить, а можно просто чувствовать всем своим существом. “Спать не хочется?” — спросил Игорь, и его пальцы на колене Серёжи легонько двинулись, как бы гладя, но тоже ненавязчиво и осторожно. Он, наверное, сильно опасался сделать что-то не так. “Хочется. Постоянно.” Ему незачем врать. Он внутренне каялся в том, что раньше врал, — в смысле, не врал конкретно Игорю, а врал в целом, и себе, и ему, и вообще. В мелочах. А теперь сил на ложь не было, он раскаялся, он самому себе отпустил грехи. И не хотел врать. От этого становилось тяжело на душе. “Пойдём?” — нежно уточнил Игорь. От тона его голоса Серёже захотелось и плакать, и улыбаться. Он был слишком уязвим как к хорошим эмоциям, так и к плохим, так что теперь вздохнул, чтобы обрести минутную стабильность, и ответил, приподнимая голову и глядя на Игоря: “Да. Давай.” Но когда он засыпал, вспомнил вдруг случай, который произошёл, казалось, совсем недавно, но ощущался как нечто далёкое и совсем не запомнившееся, как будто что-то вдруг натолкнуло его на эту мысль, которую он сам не воскресил бы внутри себя. Он сидел в метро, и на телефоне у него была открыта какая-то глава Библии. Нет. Не какая-то. Он точно помнил, что это была книга “Исход”, точно дальше десятой главы и точно раньше двадцатой. Про казни Египетские. Их было десять. Серёжа тогда подумал, что его как будто тоже казнит Господь, но меньше. Если есть какие-то знаковые числа, то у него это — семь. Всю жизнь было семь. Вся жизнь исчислялась семёрками. Он ехал в метро, какое-то время читал про казни, а потом обнаружил, что никто на него не смотрит, а звук голоса из динамиков в вагоне проходит сквозь него и не задерживается в голове. Он не слышал, что именно говорили. Техноложка? Уже? Он посмотрел за окно вагона, но поезд уже тронулся, и он не понял, где находится. Может быть, он не находился нигде, потому что его самого и не было в тот момент. Он понимал где-то в глубине себя, что это просто дереализация, такое уже было, такое он уже переживал, и он всё-таки, наверное, жив. Только он не верил в это сейчас, потому что, если на него не смотрят, его не видят, а он ничего не слышит, значит, его нет. Он думал о том, дышит ли он теперь, или только ощущает себя так, будто дышит, а на самом деле не дышит, и… Это как-то незаметно отступило, когда он всё-таки слез на Невском. До Техноложки дошёл пешком, потому что не торопился. На улице было прохладно, ему нравилось замерзать, потому что тогда он ощущал покалывание в щеках и носу. Он бы засунул руки в Неву, чтобы они заледенели. Он всегда хотел поехать с Игорем купаться в Неве летом, но никогда не спрашивал вслух, а Игорь не мог читать мысли. Он бы залез в Неву с головой, чтобы исчезнуть взаправду, а потом появиться. И жить… понемногу. Игорь привычно закинул на него руку, а потом убрал, как будто боялся, что Серёже станет дискомфортно. Серёже было наоборот — хорошо. Он чувствовал себя существующим, как никогда раньше. Отчасти внутренняя боль, которая потихоньку начала приходить на смену пустоте, воскрешала его. Чувства лучше, чем отсутствие чувств — он это понял недавно, и теперь даже с желанием расплакаться от собственной слабости и неспособности просто встать и не быть в депрессии ему было приятнее, чем когда никаких эмоций не было. Он притянул руку Игоря обратно к себе и постарался дышать медленнее, чтобы скорее заснуть. Нужно было поспать, чтобы набраться сил. Сил, конечно, не станет намного больше, но хватит, наверное, хотя бы на короткий разговор и чтение, а он очень давно не читал основательно. Засыпая, он как будто ни о чём не думал. Сон приходил к нему легко и плавно, но при этом основательно, так что, когда он подумал о том, что в горле пересохло, уже не хотел вставать, и тело было тяжёлое, и даже попросить Игоря принести ему воды было лишним. Он уснул впервые за последний месяц без всякой гадости в голове, и только немного отголоски Библии и образ Богородицы стояли перед глазами и слышались в ушах. Он проснулся в темноте с мыслью о том, что второго пришествия не случится, потому что первое случилось, когда все перестали верить, и теперь, когда вера процветает, когда столько церквей и пока хоть кто-нибудь верит… второго пришествия не будет. Когда он был в церкви, слышал, как о пришествии молятся. Но зачем оно? — ведь это будет конец всего, ведь это будет значить, что Бог снова разочаровался в нас и снова вынужден посылать своего Сына в мир человеческий. И желать конца — странно. Серёжа желал его не из истинной веры. Серёжа временами желал конца, потому что устал. Так что второго пришествия не будет. — Доброе утро? Ну, вечер. — Игорь погладил его по волосам и щёлкнул по носу. Он, казалось, даже не спал. По крайней мере, зная Игоря — он не спал или проснулся час назад, потому что взгляд у него ясный, а у Игоря спросонья взгляд такой, будто он не осознаёт даже самого себя. — Который час? — спросил Серёжа, перекатываясь слегка в его сторону, так что они теперь смотрели глаза в глаза и почти соприкасались лицами. — Хер знает. К десяти. — Я сбил режим, — пожаловался Серёжа, хотя режима никакого давно уже не было. Он просто продолжал надеяться, что однажды проснётся в восемь утра бодрый и готовый к свершениям. Не выходило. Он сквозь темноту посмотрел на Игоря, зажмурился, снова открыл глаза и снова посмотрел, и когда снова зажмурился, почувствовал лёгкий поцелуй на своих губах, как будто этого не было на самом деле и как будто Серёжа ещё спал. Он приоткрыл губы и постарался почувствовать то, что чувствовалось каждый день: безысходность и всякое такое. Но сейчас почему-то было лучше. Ему нравился Игорь. И когда Игорь был с ним, немного отпускало, пусть всё ещё не становилось так, как “до”. До Олега, до голосов и до Игоря. Но так уже никогда не станет. — Знаешь, я подумал, что второго пришествия никогда не случится, — сказал Серёжа, и когда он говорил, их губы легонько соприкоснулись. От этого ему стало теплее… и даже жарко. — Ты теперь верующий? — с удивлением спросил Игорь, но в его голосе не было ни капли осуждения, которого Серёжа всегда подсознательно ждал. К каждому своему увлечению, к каждой своей фразе, которая могла содержать не только нейтральную оценку чужих действий и мнений. — Не знаю, — ответил он, укладывая голову Игорю на грудь. Несколько секунд он слушал сердце, а потом добавил: — Я просто много об этом думаю. Мне не нравится, что может быть кто-то, кто управляет мной, кто знает всё обо мне. Но, кажется, вера не про это. Если я — творение Божие, то я имею волю на всё, потому что я Его подобие. А Он волен во всём делать выбор. — Ага, — протянул Игорь, и ясно было, что он только в процессе переваривания информации. — А почему пришествия не будет? — Тебе интересно? — улыбнулся Серёжа, и пальцы его потянулись к завитку волос Игоря за ухом в попытке распрямить его. — Ты же уже начал. Интересно. — Христос приходит только в то время, когда люди теряют веру. Второго пришествия не будет. — Хочешь вторую вышку получить? — спросил Игорь, в ответ неумело заплетая Серёже косичку. — Чего? — В духовную семинарию тебя отдадим, — усмехнулся Игорь. — Дурак, — улыбнулся Серёжа. Ему было тепло, ему было до того приятно, что хотелось кусаться и сжимать до боли в объятиях, но он мало ел и плохо спал, и всё равно не мог проявлять чувства так бурно, как хотел бы этого. Он только дышал глубоко запахом Игоря и благодарил Бога за то, что в его жизни есть его парень. Вроде бы это — грех. Но его грех делал ему слишком хорошо, чтобы отказываться, и спасибо, Боже, что создан я грешным, то есть, могущим грешить, спасибо, что привёл в жизнь мою его, потому что никогда не было так плохо, но вместе с тем никогда не было так хорошо, и я думаю даже, что смогу справиться. Впервые думаю, что смогу справиться, а не просто справляюсь. Вера, может быть, именно в этом? Ну, отчасти. — Ты нормально? — спросил Игорь, гладя его по голове, по кое-как заплетённой короткой косичке и по шее. — Вроде бы да. И спустя несколько минут, когда пальцы Игоря как-то привычно скользнули по его шее под футболку, очерчивая выступающие позвонки, Серёжа спросил, вздохнув тяжело из-за того, как сильно билось его сердце: — Ты… хочешь? — Что хочу? Тебя, в смысле? — произнёс Игорь чуть более напряжённо, чем весь разговор до этого момента. — Конечно. Мне Юля сказала, что у людей в твоём состоянии сниженное… что-то там… ну, короче, что ты не расположен к такому сейчас. Серёжа приподнял голову и посмотрел Игорю в глаза. — И ты поэтому не будешь ничего делать? Даже немного? — Не буду, если тебе не хочется. — Ты какой-то странный. — Да? — Немного. Погладь меня по спине. — Хорошо. — Хорошо. Серёже нравилось, что они разговаривают, как в книгах. Как в сериалах. Как-то кратко и как будто ни о чём, но понимают друг друга изнутри. А всё-таки странно было, что Игорь не настаивал. Как бы… и Олег не настаивал, но у Серёжи до сих пор сохранилось ощущение, что в отношениях без этого быть не может. Он и сам не ответил бы, откуда взялось такое мнение. Никто его не принуждал. Он был уверен в том, что принуждать его к чему угодно — нормально. Иногда пытался понять, откуда это взялось. Он не помнил себя до приюта, но в приюте он уже воспринимал себя как должное для других. Как будто он ничего не стоил — никогда. Но если бы это с чего-то началось, то началось бы в детстве, а он не помнил раннего детства и никак не мог это… проработать, что ли. Голоса говорили ему, что он чего-то не заслуживает и одновременно о том, что никто не заслуживает его, что он выше и важнее и что он может претендовать на безграничный грех, в котором не нужно будет каяться. Он думал в ответ на их слова: “Я же не Раскольников”, но внутри себя он всегда хотел им быть, с самого первого прочтения классе в седьмом. И потом, когда он в лекции на Ютубе услышал, что Раскольников не каялся в убийстве и даже на каторге лишь размышлял о том, что теория потерпела некоторый крах, — Серёжа радовался. Крах теории в одном человеке никак не отменяет её истинности для другого. Но голоса говорили ему и о том, что если он не кается, то навсегда, навсегда останется грешен и не найдёт покоя. Во времена особенно сложные ему только и хотелось — покоя. — У тебя же не было никаких таких моментов, когда тебя?.. — спросил Игорь. Серёжа помотал головой, и Игорь погладил его снова. — Не было. Я… так. Просто. — Тебе Фёдор Иванович передавал привет, — сказал вдруг Игорь. Явно вспомнил это только теперь, потому что он и сам будто удивился тому, что не передал привет раньше. — Он знает, что я в этом состоянии? — уточнил Серёжа. В груди у него ухнуло вниз сердце, когда он подумал, что узнает кто-то, кроме Игоря. Ему было за себя стыдно, и только потому, что он хотел видеть Игоря и, как оказалось, не мог справиться без него, так что признать собственную не-неуязвимость пришлось просто ради выживания. Хотя и выживание не было приоритетом. Скорее — необходимостью ради других. Ради себя Серёжа почти ничего не делал. — Нет. Нет, конечно. — Хорошо. — Я никому не говорил. — Хорошо. Он попробовал представить, как было бы, если вместо Игоря остался бы Олег. Если бы не пришлось расставаться из-за неуверенности и страха, а потом думать, что ты сам был глупым и ты сам виноват, хотя никто никогда не говорил тебе, что ты виноват. Игорь не говорил, и Олег не говорил, и всё же Серёжа всегда был виноват. В своих глазах. И когда Игорь гладил его по голове и по спине и говорил с ним о всякой ерунде, становилось легко. Не настолько легко, чтобы сходить в магазин или хоть кофе взять в кофейне под домом, но уже лучше. Он уже готов был разговаривать. И есть — иногда. — В среду пойдёшь со мной? — уточнил Серёжа, но не потому, что не был уверен, а потому, что сомневался в своих воспоминаниях. Это ведь было до того, как он уснул, и ощущалось уже прошедшим и немного выдуманным. — Пойду. Я никогда не был в дурдоме, хоть гляну… — Там не так, как ты представляешь. Просто посидим в коридоре, будет ещё несколько человек, наверное, потом я зайду, минут тридцать-сорок, выйду с рецептами — и домой. Ну, я к себе и ты к себе. — А почему не оба к тебе? — спросил Игорь. Его ладонь остановилась у Серёжи на пояснице. Становилось жарко и волнительно… и немного стыдно за то, что после диалога “Я не буду делать того, чего ты не хочешь” — “Понятно”, — он сам всё же хочет. Не так, как раньше, и, может быть, уснул бы через минут пять, но всё же хочет. — Дай мне книжку, — попросил он, указывая вялым жестом руки в сторону, где на тумбочке лежала книга, до которой Игорю было удобнее дотянуться. — Какую? Там две. — Та, которая не “Самоубийство”. — Держи, — Игорь протянул ему книгу, и Серёжа скатился по его груди в сторону, открыв Достоевского на той странице, где лежала импровизированная закладка из кленового листка. — Будешь читать? — Страничек десять хотя бы. Я так мыслить разучусь. — Будешь глупым, и я впервые полностью начну понимать, о чём ты говоришь. — И будешь рад? — Нет, — вздохнул Игорь, утыкаясь носом ему в волосы. У Серёжи в груди потеплело, и даже пальцы закололо от жара. — Оставайся какой ты есть. Серёже сложно было оставаться. Может быть, не сегодня и не завтра и не через месяц, но он постарается. И если Игорь будет рядом, он, наверное, справится. Пока рано говорить. Всё впереди.