Teardrop

      Хаус очень редко ощущал печаль. С его язвительной, саркастичной натурой меланхолия особо не сочеталась. Однако порой, по ночам, когда Луна перенимала от Солнца обязанности правителя и раскрывала свою власть над планетой с ничтожными людишками, он задумывался о вечном. Он вообще любил иногда поразмышлять на философские темы. Например, есть ли бог, и если да — то почему он такая жестокая сволочь. Почему люди должны смертельно заболевать? Какой смысл создавать что-то, что не будет работать нормально? Наверное, надо быть отбитым на голову психом-учёным, чтобы осознанно издеваться над созданной тобой же жизнью. А ещё почему люди должны оставаться калеками из-за этих болезней? Выдумывать себе какие-то спецштуки: ходунки, протезы, коляски, трости… просто чтобы продолжать жить? Жить, а не влачить существование.       Хаус вот его влачил.       Весело наверно этому верховному садисту наблюдать, как он страдает. Как его мучают хронические боли, как он живёт на грёбанном викодине, потому что иначе просто издыхает, исходится в агонии. Даже запястья резать менее больно, чем неподвижно лежать с болью в ноге.       И он иногда даже режет. Когда совсем плохо. Естественно, никто не знает, да и не узнает никогда. Уж врач-то умеет порезаться так, чтобы заросло и не было заметно. На запястье только один еле заметный шрам, оставшийся ещё с подросткового возраста. М-да, тогда худо было. Ну ничего, сейчас лучше.       Да и, в конце концов, с ним есть Уилсон. Иногда Джимми очень бесил Хауса тем, что пытался играть его совесть, но по большей части компания онколога была ему… приятна. Если так подумать, то Уилсон — единственный, с кем у Грегори постоянные отношения вот уже с десяток лет…       Отношения?       Нет, взаимоотношения. Никак иначе.       Очень клонит в сон, но бессонница у страдающих хроническими болями пихает ему в зад батарейку и орёт «Проснись и пой!» каждый раз, как Хаус прикрывает глаза. Поэтому спустя минут пять отчаянной внутренней борьбы бессонница с правой ноги заряжает сну в челюсть, и тот вылетает за пределы ринга. Хаус медленно садится на попу, а затем так же медленно разворачивается и опускает ноги на пол, при этом шипя от боли. Перед глазами вдруг пляшут звёздочки, и диагност машинально тянется рукой под подушку, за банкой викодина, но вспоминает, что полчаса назад съел последнюю таблетку. Заначки он был лишён ещё господином полицейским-с-градусником-в-попе, и с тех пор ему выписывали только умеренные дозы. Следовательно, кстати, его раздражительность повысилась, так что он вообще не понял, когда Кадди начала на это жаловаться. А кто виноват?       Хаус с полурыком-полустоном поднялся на ноги, уже успев по привычке прокрутить между пальцев трость, и кряхтя потопал в гостиную. Отчего-то захотелось посмотреть в окно именно там. Он отодвинул занавеску, вгляделся в улицу. Обычная ночная улица Нью-Джерси.       Да в том-то и дело. Улица обычная, ночь обычная, даже боль обычная. А хотелось чего-то необычного. Ночь, ночь… чёрт побери, что люди делают ночью? Помимо того, что спят (или не спят, корчась от боли)? Сексом занимаются! Есть у Хауса на примете парочка хорошеньких проституток, может хоть они отвлекут.       Диагност полез в карман своих пижамных штанов, но ничего не нашёл. И тут же хлопнул себя по лбу: вот зачем только этот телефон оставил на столике! Он, шипя, подошёл к дивану и оперся на него. Трость снова пошла в дело, и бедный столик жалобно заскрипел по полу, утащенный со своего привычного места обитания. Грегори наклонился к нему, пытаясь взять мобильник, но ноги вдруг подогнулись, и он упал влево.       И тут его бедро пронзила просто адская боль.       Хаус закричал, схватился за него и часто-часто зашипел. Голова невольно откидывалась назад, было больно глотать, но эта мелкая проблема ничего не стоила в этот момент. Он дышал так, будто только что его вынули из глубины в двадцать метров, где он чуть не утонул, и откачали. Задыхался.       Потянулся к чёртовому столику, но нигде не было священной баночки. Только журналы, салфетки, ещё барахло и мобильник. — Мать твою, где…       Точно, мобильник.       Грегори в отчаянии дрожащей рукой схватил телефон и набрал первый номер, пришедший в голову. — Хаус, ты совсем? — Привези мне викодина. Сейчас же. — Издеваешься? Ты разбудил меня в четыре часа ночи и хочешь, чтобы я встал, оделся, съездил в аптеку за таблетками и привёз ещё их по доброте душевной тебе? Ты серьёзно? — Уилсон, сделай как говорю. Пожалуйста. –…       Хаус очень, очень редко говорил «пожалуйста». Но сейчас боль была просто невыносимая. Он не был в состоянии даже подняться, не то что куда-то там дойти. — Джимми, пожалуйста. Я сейчас откинусь, — Грегори окончательно обессилел и приложился маковкой об пол. Джеймс услышал в трубке чертыхания и наверняка опустил глаза, раздумывая, сдаваться или нет. –…Ладно. Но это в последний раз.       Хаусу только это и нужно было. Он сразу сбросил звонок и наконец опустил руку. Похоже, сегодня даже королева Луна не на его стороне.

***

Хаус очнулся только когда услышал стук в дверь. Последние… сколько бы там времени не прошло, его просто разрывало. И разрывало уже не только ногу, а всё тело. Он чувствовал себя бранным полем: нога — база врагов, викодин — его войска, и сейчас враги бежали по нервам всего тела, не встречая никакого сопротивления. Однако его вызванная подмога наконец-то прибыла, и мужчина, не имея сил пойти, решил подползти к двери. Оказывается, быть без обеих ног ещё хуже, зря он гнал на Уитнер.       Наконец протерев задом всю пыль от дивана до коврика у входной двери, при этом издавая скрипящие старческие звуки, он отворил несчастный замок, а перед Уилсоном предстал самый неожиданный вид Хауса, который ему бы и во влажном сне не пришёл. — Оу. — Уилсон, не паясничай, просто дай мне таблетки. Я же не зря весь пол собой вытер, а минет тебе, увы, делать не собираюсь. По крайней мере, пока в бедре идёт борьба артиллерии, — последнюю фразу Грег пробормотал наскоро, словно опасаясь, что смутившийся Джеймс поймёт, как ему больно. Он протянул руку наверх к другу, поведя пальцами, мол, отдай что просил. — Держи, — Уилсон вынул из кармана жёлтую баночку и вложил в руку друга. Тот моментально откупорил лекарство, высыпал на ладонь пять таблеток и закинул в рот безо всякой воды. У Джеймса немного беспокойство защемило сердце, всё же такие дозы очень вредны. — Дай пройду, Грег.       Хаус лёг на пол, и Уилсон, вздыхая, переступил его и быстрым шагом оказался на кухне. Набрал воды в первый попавшийся стакан и побежал обратно, слыша сухой и сиплый кашель. Диагност, разлёгшийся на коврике, пытался что-то отхаркнуть. Джеймс тут же подлетел к нему и сел на корточки, протягивая стакан. — Нет, я не выпью… доза ослабнет… — Хаус замотал головой, но тут же начал харкать ещё. Онколог подхватил его голову левой рукой, а правой начал заливать воду в рот. — Хаус, выпей, или задохнёшься!       Грегори совершенно не хотел запивать желанный викодин, но рефлексы тела сделали своё, и он сглотнул несколько раз. Тут же стало так хорошо и легко в горле, что он выдохнул, хотя всё ещё обижался на Уилсона за его вольность. — И не смей дуться. Я тебе только что жизнь спас, — резюмировал Джеймс. И, поднявшись на ноги, отвернувшись, тут же добавил: — Не стоит благодарности. Хотя ты всё равно спасибо не скажешь. — Спасибо. — Пожа- что? — онколог удивлённо посмотрел вниз, на пол, где его друг продолжал валяться, видимо, наконец ощутив кайф. — Спасибо, говорю. За таблетки и за…о…у, — кажется, Хаус добавил что-то ещё, но Уилсон не смог разобрать его слов, поэтому просто кивнул и наклонился, пытаясь начать разуваться. — Извини, некогда было… — Не извиняйся, — Грегори с улыбкой слабо махнул рукой, — всё равно не мыто. Всё ждал мою домработницу, — он игриво подминул, и Джеймс разочарованно выдохнул. Да уж, Хаус не умеет быть благодарным. — Иди к чёрту, я не буду убираться в твоём доме в пятом часу утра. — Ай-ай-ай, Джимми, ты лишаешься премии, — и диагност счастливо засмеялся, что свидетельствовало только об одном: кайф пришёл по полной. — Боже правый, зачем я с тобой дружу? — Уилсон потряс головой, наконец подставив свои начищенные ботинки к пошарпанным стареньким кроссовкам Хауса и медленно выдвигаясь к кухне. — Ничегошеньки он не правый. Он — самый настоящий садист!..       Дальнейшие философские выкрики Хауса онколог особо не слушал. Он скинул свою куртку на диван, оставаясь в серой толстовке с капюшоном и джинсах, и зашёл на кухню. Там по-быстрому залил в чайник воды и включил его, а затем принялся рыскать по всем закаулкам шкафчиков и полочек в поисках чего-то кроме кофе. В итоге он нашёл пакет с рассыпчатой заваркой чёрного чая и за неимением других вариантов выложил его на стол. В это время в кухонном проёме встал, облакачиваясь на правую стену арки, Хаус. Уилсон, игнорируя его, сел на табуретку, сложил руки на столе и опустил на них голову, прикрыл глаза. Очень хотелось спать.       В тишине прошло достаточно времени. Гостящий успел задремать, а Грег всё стоял и смотрел. Смотрел, как его друг спит. Вроде бы ничего особенного: сон — естественный процесс для девяноста процентов многоклеточных, однако Уилсон это делал по-особенному. Он вообще сам был такой… особенный. Пожалуй единственный, чьё мнение безумный, циничный, язвительный, одинокий диагност ценил и уважал. Прошло уже десять, может двенадцать лет с момента их встречи, им обоим сорокет и чуть больше, но Уилсон не надоедал. Все люди раздражают его, потому что все лгут, однако иногда казалось, что Уилсон — исключение из правил. Что он святой, потерянная хаусова совесть и благородство. И как ни странно, Грегори бывало ощущал себя виноватым перед ним, не имея ни малейшего понятия, в чём виноват.       Хаус сдержанно вздохнул и как можно тише дохромал до друга. Тот, похоже, крепко убаюкался звуками кипения чайника на плите. Мужчине хотелось сначала как-то поиздеваться над бедняжкой, пошутить, например дать щелбана, но глядя на мирную, ангельскую мордашку Уилсона он передумал. Джеймс спросонья был нечесан, не начищен, только разве что умыт, потому его по-необычному неряшливый вид как-то… умилял.       Хаус знал в этом родном лице каждую складочку, мог пронумеровать их все, а если спросят, то даже ответил бы, в каком возрасте у Уилсона появилась та или иная морщинка. А ещё он знал, что одна конкретная прядь нежных густых каштановых волос, которые всегда вкусно пахли шоколадом и имбирными пряниками, не должна была торчать, щекоча Джеймсу нос. Повинуясь внутреннему перфекционисту, Грегори потянулся к лицу Уилсона и непозволительно мягким жестом убрал вихор за ухо, нечаянно проведя пальцем по его скуле.

Love, love is a verb

Love is a doing word

Fearless on my breath

Gentle impulsion

Shakes me, makes me lighter

Fearless on my breath

      Вдруг Хаус испытал что-то, что всю свою сознательную жизнь не испытывал ни разу: стыд. Он отдёрнул руку и пыхтя затопал в гостиную.       В это время очнулся Джеймс. Он не понял, что к чему, но бессознательно провел ладонью там, где недавно побывали пальцы Грега и, озадаченный, протёр глаза и направился выключать чайник и заваривать напиток.

Teardrop on the fire,

Fearless on my breath

***

      Они уже где-то с полчаса сидели и смотрели телевизор в гостиной, попивая чай из кружек. Несмотря на то, что Хаус не жалует чай, он не отказался, лишь кинул в него сахара. Уилсон включил случайный канал — там шёл какой-то фильм, мешанина из экшена, драмы и романтики, и они оба без слов согласились смотреть его. Джеймс сейчас держал кружку с чаем двумя руками, пытаясь греться, а Грегори отставил свою куда-то на пол.       О его чистоплотности говорить можно много и долго, но внезапно он, будто бы упав, лёг головой на колени Уилсона. Тот дёрнулся, восклицая: — Хаус! Какого чёрта…       Грег промычал что-то нераспознаваемое и лишь удобнее уложил голову. Уложил так, что по чистой случайности она оказалась на бёдрах Уилсона, которые были явно мягче коленей. Уилсон зарделся то ли от возмущения, то ли от смущения, схватил его за плечо и попытался повернуть к себе. — Ты что творишь?! — Джеймс смог накренить тушу друга к себе и увидел расширенные зрачки, как-то странно смотрящие на него. — Да ты под кайфом! — Да ладно, — кажется, Грег в жизни так много не улыбался, как сегодня. Изнутри так и лучило весельем. — А может это называется счастье? — «Счастье»? Ты счастлив? — Джеймс, чувствуя себя облапошенным каким-то уличным фокусником, обобранным до нитки, будто и не сидит вовсе в доме своего друга, попивая чаёк, уставился на Хауса широченными глазами. — Да, — мужчина развернулся на спину, укладываясь уже затылком (и получая в ответ ещё больше румянца) и скрещивая руки на животе, чтобы удобнее было смотреть на онколога, ухмыльнулся. — Это не счастье, Грег. Это просто наркотический приход, — брюнет удручённо мотнул головой, сжал большим и указательным пальцами переносицу. — Уверен? — Да. — Тогда я в печали.       Хаус скорчил одну из своих рожиц «ай какая жалость-то» и посмотрел Уилсону прямо в глаза. В воздухе повисло неловкое молчание, как будто кто-то вырезал несколько реплик из сценария и актёры забыли, что говорить, установив однако зрительный контакт. «Глаза в глаза» длилось как-то слишком долго, чтобы остановиться. Грегори разглядывал глубокие шоколадные радужки Уилсона и будто тонул в них, не знал как всплыть, да и не хотел. Не пытался.       Разорвать порочный круг решился Джеймс. Почему-то румяный, он прищурился и положил ладонь на руки Хауса. Взял пульт от телевизора и убавил громкость. Кажется, фильм уже никого не волновал. — Слушай, Грег, я всё понимаю, но… — он не закончил, услышав храп. Перевёл взгляд на диагноста. Тот с удивительно спокойным, расслабленным выражением лица посапывал, лёжа у него на коленях. Его ноздри еле заметно раздувались с каждым выдохом, а короткие волосы распушились и смотрели во все стороны. И этот хаос был свойственен Грегори по жизни так же, как и любовь к нарушению правил. Если бы они жили в каменном веке, его бы давно уже забили камнями и валяться бы ему на земле, разодранному койотами и стервятниками. К счастью, сейчас двадцать первый век и за мелкие преступления следует не настолько паршивое наказание. Но в целом, меры наказания — не единственное, что поменялось…       Уилсон в который раз вздохнул и попытался сдвинуть тушу Хауса с себя, чтобы встать, но тот не дал. Будучи, кажется, ещё во сне, промычал: — Стой… — Джеймс нахмурился и поджал губы. — Грег?       Но диагност не ответил, видимо провалившись в сон окончательно. Уилсон осознал, что выбора у него нет: Хаус очень плохо спал, страдая бессонницей из-за хронических болей, и вот такие случайности были очень желанной редкостью. Хотя всё же, когда твой друг спит у тебя на коленях, это самую малость смущает.       Он закинул голову назад и прикрыл глаза. Что бы он ни думал, сейчас стоит просто поплыть по течению: пристроиться поудобнее и дать накачанному викодином приятелю прикорнуть.

***

      Как только Грегори Хаус понял, что пробуждается, к нему пришло осознание, что лежит он странно. Шея затекла, обнимает он что-то мягкое, лёжа головой на нём же. А ещё что это нечто, кажется, шевелится.       Диагност резко распахнул глаза и часто-часто заморгал из-за ударившего в них света. И затем только он наконец смог увидеть что к чему.       Он лежал щекой в низу живота Уилсона, очень близко к паховой зоне, а сам Уилсон пялил на него ошалелыми глазами, красный как рак. Секунда вдруг растянулась на час, и в голове Грегори пролетела сотня мыслей. «Что за чёрт? Как мы тут оказались? Так оказались? Почему ничего не болит? Я выспался? Я выспался? А почему он не ушёл? Почему телик работает? Мать твою, счета!»       Наконец мысль о деньгах вырвала его из оцепенения, и он как ошпареный подскочил (на сколько мог со своей-то хромой правой ножкой) и дошаркал до телевизора. Каким-то слишком рваным движением нажал на кнопку. Квадратный экранчик погас, и Грег застрял глазами на случайной царапине стены: голова закружилась от такой беготни, после ночного веселья-то. А может просто он не желал оборачиваться к лежащему на диване человеку.       Кажется, тишина начала звенеть. Они стали слышать дыхание друг друга. Видимо, это утро оказалось вторым разом в жизни Грегори Хауса, когда он испытал стыд. Вдруг Уилсон засуетился: Хаус перефирией увидел, как тот шустро поднялся, пригладил по привычке волосы, протёр глаза, вдохнул-выдохнул, похлопал ладонями по бёдрам и наконец посмотрел на него самого. – Что ж, пойду сделаю нам завтрак, – неловкая улыбка и Джеймс исчез из поля зрения, как будто его вообще и не было в доме. Грег, озадаченный, медленно моргнул и похромал в ванную. – Так, м… готово, – мужчина поставил на стол две тарелки с только что пожаренной глазуньей с беконом и принялся нарезать огурец и помидор на дольки. – Я так рад, что хоть эти базовые продукты у тебя в холодильнике нашлись, а то бы мы с тобой оголодали, – он кратко улыбнулся и доложил по краешкам тарелок по два кусочка каждого из овощей, а затем переставил на стол две кружки кофе. Увы, не дождался ответа: Хаус сидел, положив подбородок на скрещенные руки и глядя в пустоту, смотря так, как в моменты озарения при разгадке дела. Джеймс грустненько хмыкнул и тоже сел за стол. – Приятного аппетита. – Я тебя люблю. – Спасибо… что? – Я тебя люблю. Я так думаю, – Хаус медленно поднял глаза и сфокусировался на лице Уилсона. Тот с абсолютно смешанными эмоциями сглотнул и взял приборы, начиная нарезать яичницу. – И с чего ты так подумал, позволь спросить? – Джеймс пытался казаться бесстрастным, но его голос дрогнул. Будучи онкологом, он уже миллион раз говорил людям «Вы умираете» и, как сказанул Хаус, его за это благодарят. И к своеобразным приколам своего друга он тоже был привычен. Но тут вдруг он не сдержался. Его тон перстал быть таким же бархатным, каким обычно был. Нервы. – А ты сам подумай, – Грег перешёл в наступление. Он заводил вилкой, как вырисовывал маркером каракули в воздухе при диагностике у доски в своём кабинете. – Этим утром я проснулся лицом чуть ли не на твоём члене, – на этих словах Уилсон вспыхнул как лучинка в колбе с кислородом, – а мне хоть бы хны. И тебе тоже! Знаешь, гетеросексуалы так себя не ведут. Ты вообще любитель всё замять, оправдать, а тут отмолчался. Кстати, и правда… ты, верно, тоже не так чист.       С каждым словом Джеймс Уилсон, лучший онколог больницы Принстон-Плэйнсборо, чувствовал себя более и более униженным. Потерянным. Знаете, в универах как-то не готовят к прямолинейным сволочным докторам, которые что угодно на кон поставят, лишь бы добраться до истины. И за это он Хауса иногда ненавидел. – Заткнись. Ради бога, завали! – Бога нет… – Да закройся, мать твою! – Джеймс тяжело задышал, забегал глазами по кухне, сжал кулаки, а Грегори наблюдал. Его вечная излюбленная тактика: вывести человека из себя, чтобы допытаться до правды. – Вот он весь ты: выбешиваешь, изводишь, пациенты орут тебе правду в лицо на эмоциях, а ты потом обрываешь разговор своим “гениальным” выводом и покидаешь берег! Но со мной тебе это не провернуть, Хаус: я знаю тебя как облупленного, и ты не добьёшься от меня ничего. И не люблю я тебя!       Кинув последний аргумент самым яростным и раздосадованным голосом, на который был способен, онколог резко встал и быстрым шагом отправился вон из кухни. Хаус провожал его взглядом, и глаза его с каждой секундой сужались. – Уилсон. Уилсон, – Джеймс не отвечал, быстро обуваясь в коридоре. Грегори рыкнул и поднялся, стараясь как можно быстрее дойти до друга. Тот уже открывал дверь, как его запястье захватила трость, которую Хаус подобрал с пола гостиной. Уилсон обернулся. Обернулся и смерил его взглядом, полным скорбной горечи, и вырвал руку. – Катись к чёрту.       Джеймс шагнул на улицу и хлопнул хлипкой дверью, что кажется аж стены затряслись. Хаус глубоко нахмурился, зажевал губу и отправился в свою спальню.

Nine night of matter

Black flowers blossom

Fearless on my breath

Black flowers blossom

Fearless on my breath

Teardrop on the fire

Fearless on my…

***

– Кто-нибудь из вас в курсе, где Хаус? – не постучавшись, в стеклянный кабинет вошла Кадди. Все трое подчинённых диагноста, чей это отдел и был, синхронно повернули к ней головы. – Без понятия, – Форман пожал плечами. – Я уже пять раз звонила, он не берёт трубку, – немного взволнованная Кэмерон снова включила мобильник и начала набирать номер. – Если пять раз не ответил, то этот точно не возьмёт. Сбрось, – Чейз положил ладонь на её плечо. Девушка поджала губы, но отменила вызов. Кадди выдохнула, прикрыв глаза. – Чёрт бы его побрал, где он пропадает? Чейз, – парень перевёл взгляд на главврача, – позвоните ещё несколько раз. Если не ответит – езжай к нему домой и волоки этого лентяя сюда за шкирку, ясно? – Ясно. Но почему бы вам не попросить доктора Уилсона? Думаю, он более эффективно справится с укрощением Хауса, – Форман на этих его словах громко хмыкнул. – Не могу. Уилсон позвонил с утра и вымолил отгул на сегодня. Не знаю точно, что с ним, но вроде бы это только на один день, так что ты сегодня за мамочку, Робби.       Кадди развернулась на каблуках и быстрым шагом покинула отдел. Цоканье её каблуков они слышали до самого момента как двери лифта закрылись за ней, и только тогда заговорили снова. – И что будем делать? Наверняка Хаус так обрадуется очередной трели телефона, что прилетит сюда лично раздать нам пилюлей. – Спасибо за иронию, Форман. Если Хауса нет на месте, это не значит, что ты должен его заменять, – Эллисон обрезала дальнейшие шутки и обратилась к Чейзу: – Подождём ещё полчаса. Если не объявится, поедешь к нему домой и притащишь исполнять свои обязанности. – Да почему я? – спросил недовольный парень. – Потому что я недостаточно физически сильна, а Форман скорее примкнёт к врагу.       Эрик бросил многозначительное: «Эй!», и ребята тихо рассмеялись.       В итоге Чейз стоит на пороге жилья номер 221 и мнётся, не решаясь показать своё присутствие. Однако в конце концов он набирается смелости и стучит в дверь трижды. В ответ тишина. Ещё раз. И снова тишина. С большим нежеланием парень кричит: – Эй, Хаус! Это Чейз. Вы сильно опаздываете, мы с ребятами забеспокились и… – Ей-богу, чушь не неси.       Дверь приотворилась, и из щели выглянула половина лица Грега. – Чего припёрся? – Я же говорю: Кэмерон, Форман и я… – Вот только про Формана мне не затирай. Он и на моих похоронах посмеётся, – Хаус открыл дверь пошире и облокотился на стену проёма. Роберт проигнорировал скользкую шутку начальника, продолжая гнуть своё. – Неважно. В общем, я должен убедиться что с вами всё нормально и отправить на работу. – Ага. Как видишь, всё со мной чудесно. А теперь проваливай, – диагност почти успел захлопнуть дверь, но Чейз в последний момент его остановил. Хаус нахмурился ещё больше, а его глаза будто потемнели. – Отпусти. – Нет. С вами не всё в порядке.       Блондин мотнул головой и попытался войти. Грегори по неведомой причине почти не засопротивлялся этим действиям, поглощённый собой, лишь исподлобья наблюдал за Чейзом. Тот тем временем успел изучить глазами гостиную и приметить откупоренную банку зернового виски на столике перед диваном. – Зачем вы выпили с утра? – «Он конечно безответственный, но не настолько же…» – Что мне уже, и одного рокса выпить нельзя? – Что случилось?       Роберт был действительно обеспокоен. Он обернулся к Хаусу и увидел, как тот мрачнеет. Грег цыкнул и прошёл к дивану, сел на него и долил алкоголя в стакан. Уже собрался выпить, но Чейз вырвал его из слабой хватки. Хаусу захотелось наорать на парня, и он уже даже набрал воздуха, как вдруг заметил, какими глазами блондин смотрит на его руку. Диагност перевёл взгляд на неё и тоже замер: его кисть дрожала, как не дрожала никогда. Это словно был тремор при Паркинсоне. Испуг Чейза прошёл ровно через две секунды. – Расскажите мне, что произошло. Клянусь, я никому не скажу.       И, чёрт побери, он звучал так искренне. Грегори даже на миг показалось, что он готов вывалить этому пареньку всё подчистую, но его аналитический мозг не дал эмоциональным идеям въехать на главную полосу. Мужчина откинулся на спинку дивана, на котором ещё с утра лежал Джим, шумно выдохнул, переведя глаза на блондина, который стоял напротив него через столик. – И я всё равно тебе не скажу. – Ладно. Ладно! Давайте так: я угадаю какую-либо причину вашего плохого настроения, – Чейз прошёлся к дивану и сел рядом с Хаусом, – и если я прав, то вы расскажите мне всё. А если нет – я поеду обратно и скажу Кадди, что вы заболели и не придёте на работу ещё три дня, – на его лице разлилась довольная ухмылочка, которая растянулась ещё больше, как он услышал вздох. Это значило, что Хаус уже принял решение, но не хотел его озвучивать. – Смеешь использовать мои же заклинания против меня, Поттер? Правила игр могу задавать только я! – Грег скорчил обиженное личико, сложив руки крест-накрест, но всё-таки слабо улыбнулся. – Ой, валяй. Я жду.       Чейз кивнул и воспользовался «минуткой на подумать», хотя уже знал ответ. Наконец он сделал вид, что его осенило и выпалил: – Вы поссорились с Уилсоном!       Хаус в изумлении поднял брови и облизнул губы. Затем его рот приоткрылся, показывая беззвучное «Аа…» понимания, и он фыркнул. – Этот олух взял отгул, да? – Да. Как вы догада… – Роберта оборвал сиплый рык раздражения начальника; тот принялся растирать глаза и лицо руками. – Вы в порядке..? – Да, твою налево, абсолютно в порядке, – прозвучало таким тоном, что невозможно было понять, сарказм это или же врач правда чувствует себя нормально. – Ладно, ты выиграл. Я поссорился с Уилсоном, догадливый ты мой.       Чейз немного стушевался: начальник редко всех их хвалил, даже в шутку. Но он всё же пересилил себя и кивнул, мол, продолжайте. Хаус отвёл глаза в сторону, в пустоту, совершенно не горя желанием делиться своей личной жизнью с подчинённым. Но правила игр – единственные правила, которые он соблюдал, и отказываться от своих слов сейчас не хотелось. Как будто бы даже его чёрствое сердце наконец потребовало выхода чувствам. – …Этой ночью у меня разболелась нога. Викодин кончился. Я позвонил Джиму, мол, привези викодина. Он привёз, – воцарилась тишина. Однако часы не тикали просто потому, что у гениального диагноста не было в доме маятниковых часов из-за их раздражающиго шума. Роберт собирался уже поднаправить начальника вопросительным «И..?», но тот сам продолжил. – Привёз. Заварили чай, сели смотреть какой-то фильм. Я в итоге уснул на нём.       Сказать что Чейз был шокирован вестью – ничего не сказать. Его рот то открывался, то закрывался как у золотой рыбки, пока он не сглотнул слюну и не спросил противно недоверчивым тоном: – Правда? А в какой позе..? – А это так важно?! – вспылил на секунду Хаус, однако резко приостыв, лишь хлопнул себя ладонями по бёдрам. – …У него на коленях. – Вау.       Роберт не смог сдержать своего ошеломления. Потрясённый, он качнул головой и обвёл глазами всю комнату. «Они же ведь спали прямо на этом диване…»       Грегори с каждой секундой всё меньше и меньше хотелось чем-то делиться, словно железная бункерная дверь его сердца, приоткрытая на щелку спустя десятки лет изоляции, теперь снова захлопывалась под порывами ветра недоверия. Он начал заново складывать руки на груди, и Чейз, приметив это, вспомнив, что говорила Кэмерон о «языке тела», тут же охнул и шлепнул себя по лбу. – Извините, продолжайте. – Уже не хочу. – У нас был уговор. – Уилсон, выселись из моего дорогого “сыночки” Чейза. – Чёрт, Хаус, ну правда, – парень снисходительно фыркнул, – вы же не ребёнок. И рассказ явно не закончен. – А потом мы поссорились, – Грег пожал плечами и взял со стола отставленный Чейзом рокс. – Да нет же! Явно было что-то между, вы просто не хотите говорить. – Выдаю тебе Нобелевскую премию за важнейший теоретический вклад в мировую психологию, – диагност махнул левой рукой, будто повелевая внести медаль на сцену, а другой рукой поднял стакан к губам и отпил хороший глоток. Блондин вздохнул. – Вы нарушаете свои же принципы, Хаус. Вы никогда не недоговариваете без цели! Что случилось между вами и доктором Уилсоном? – А какого чёрта ты так хочешь знать!? – алкоголь разошёлся по телу, и Хаус вспыхнул как спичка. Он вскочил на ноги, глядя на Роберта сверху вниз, и ткнул в него пальцем. – Вы все вечно пытаетесь выжать из меня какие-то эмоции кроме иронии, так получайте! Я сейчас обижен, раздражён и разбит. Я не хочу ни с кем говорить. Хочу посидеть в одиночестве и напиться. Поразмышлять о жизни без ёбаной боли во всём теле! Ты хоть знаешь, как ужасно жить с этой болью? Ты будто умираешь каждый день, каждую ночь, но так медленно, что это приносит лишь страдания. И эту боль так трудно пересилить, что легче абстрагироваться, закрыться за маской саркастичного, безбашенного хромого психа, чем пропускать все эти ощущения пытки через себя. Но знаешь, Чейз, – Грегори осел вниз, обратно на диван, – всё сокрытое на дне рано или поздно всплывает на поверхность. И моё всплыло.       Хаус опустил голову и снова начал пить виски. Чейза как водой окатило. Он сжал руки в замок, его голова повисла. Он жевал губы, мял пальцы, моргал, совершенно не зная, что сказать. И стоит ли вообще спрашивать?       Пауза была некомфортной. Хотя Хауса это особо не волновало: он продолжал хлестать виски, припадая губами к роксу с разных сторон, как будто от этого изменился бы вкус напитка. Никто не замерял время, но казалось, что прошло более двадцати минут. Слышно было только как Грег поглощает алкоголь, как его стакан звякает о стеклянный столик, и как Чейз нервно постукивает ногами по полу. – Вот ты топаешь, а я даже так сделать не могу, – прокомментировал Хаус. И не понять: то ли он иронизирует, то ли действительно завидует физическим возможностям Роберта. – Зато вы умнее меня. – Зато ты можешь нормально ходить. – Хаус, подумайте, – Чейз старался сейчас максимально взбодрить начальника; он чувствовал себя копией Кэмерон, но понимал, что иначе никак не поможет. – Возможность прыгать или бегать – не самое главное в жизни… – А возможность ходить? – оборвал его Грег, отпив ещё виски. Чейз поднял на него глаза и увидел мрачного, опустошённого, выжатого жизнью человека, который хотел только одного: забыться. И он не выдержал. Роберт дал волю злости, схватился за голову и выкрикнул: – Да чёрт бы вас побрал, вы даже сейчас, пьяный, решите сложное дело быстрее всех нас троих вместе! У вас невероятный интеллект! Честно, я вам завидую! – он вскинул руки, обозначая, какой у Хауса по его мнению мозг. Тот вопросительно приподнял бровь. – Вы невероятны! Гениальный врач, который вылечивает любую болезнь! – Любовь тоже болезнь, но её я вылечить не могу. – Любовь? А причём тут… ох.       Чейз посмотрел на него широченными глазами и приоткрыв рот, и Хаус осознал, что проболтался. Он цыкнул и приложился уже прямо к горлу бутылки. Однако в рот ему упала лишь капелька алкоголя. Он зарычал и бахнул кулаком по дивану, отбрасывая банку на пол. Она упала с громким противным стуком, и Чейз аж шарахнулся на шаг назад, шокировано наблюдая за начальником. Грег вынул из кармана брюк баночку викодина и глотнул две таблетки, пытаясь избавиться от боли, защемившей уже сердце. Роберт тем временем немного пришёл в себя и тихо, как полушёпотом спросил: – Вы влюбились в доктора Уилсона? – Да давно любил. Видимо, – осипшим голосом ответил Хаус, почти проглатывая слова. Так горько стало на душе, прямо отвратно. Отвратно больно. В груди что-то скрутило и проморозило, словно в легкие фреон залили. – Я утром проснулся… щекой почти что на его члене. Так перекрутились во сне, что теперь, – Грег заметил как парень порозовел, отвел глаза, и сам выдал смешок. – Это, Робби, взрослая жизнь. Не боись, ещё дойдёшь. Как только все вы, утятки, отлепитесь от меня, мамы-утки. А теперь марш к Кадди и накрякай ей, что мне пообещал. – Но я же не проиграл! – Чейз попытался отбиться. Хаус лишь хмыкнул. – А я не играю по правилам. Вали давай.       Блондин фыркнул, но встал с дивана и пошел к двери. Он уже почти вышел за порог, как был окликнут: – А, Чейз, скажи-ка: какие цветы могут символизировать новое начало?       Чейз обернулся к Грегори и не сразу понял, к чему вопрос. Тот как-то неловко почесывал щетину на подбородке. Однако затем парень осознал, и озорная улыбка прокралась на его лицо. – Белые гладиолусы.       И Роберт, бросив несколько игривый взгляд, закрыл дверь.

***

      Джеймс который час лежал в кровати. Уже вечерело, а он никак не мог понять, что делать. Метался, метался… хотя на выбор варианта было два: либо шутка Хауса зашла слишком далеко, либо он в самом деле влюбился в него. И последнее было далеко не утешающим ответом.       Уилсон развернулся на правый бок, да неудачно положил запястье, и оттого оно хрустнуло при повороте. Он вскрикнул и сел, потирая травмированное место. Как же трудно, когда тебе больше сорока! Вдруг однако раздался стук в дверь. Джеймс приподнял брови и наклонил голову ко входу. Стучалась к нему обычно либо уборщица, либо персонал отеля, который попросили о чём-либо оповестить постояльцев, но стучались они все трижды. А тут стуков было пять. Уилсон задумался, но встал и, лишь немного помявшись перед дверью, отворил её.       В коридоре никого не оказалось. Он уже было подумал, что это очень умные соседские дети решили пошутить, но затем случайно опустил глаза вниз и увидел букет.       Букет из девяти белых гладиолусов, слегка неаккуратно перевязанный такой же белой лентой. – Белые гладиолусы? «Новая веха в жизни»? – будучи джентельменом и умея красиво ухаживать за женщинами, Уилсон прекрасно знал язык цветов. Белые цветы – символ искренности, нового начала; гладиолусы – благородства, храбрости, а ещё их дарят тогда, когда принимают жизненно важный выбор. «Кто мог..?»       Джеймс наклонился и бережно подобрал букет. Повеяло ненавязчивым приятным ароматом, чем-то схожим с запахом гвоздик. Лишь покрутив его в руках, он заметил косо воткнутую под ленточку бумажку. Мужчина немного нахмурился. Зайдя внутрь своего номера, закрыв дверь, он положил букет на маленькую столешницу в «кухонном уголке» и аккуратно вызволил записку из плена. Развернул её.

«Сегодня в 9 вечера у входа в отель. Жду»

      Никакой подписи не было, но Уилсону она и не требовалась: быстрый, острый почерк вечно спешащего человека говорил сам за себя. Эту бумажку написал Хаус. Этот букет прислал Хаус. Его зовёт на свидание Хаус. – Господи Иисусе… да ну нет. Это же бред! – Уилсон отбросил бумажку на стол, упорно глядя на что угодно, кроме букета. Его сердце от чего-то – вероятно, гнева – забилось в бешеном темпе. – В меня не мог втюриться мой же лучший друг! Тем более, мы же оба были женаты… Всё это чушь. Его шутки зашли слишком далеко.       Онколог кивнул сам себе и отправился к кровати. Однако пока подходил к ней, посмотрел на своё отражение в зеркале на шкафу. И обомлел.       Оттуда, из зеркала, на него смотрел совершенно красный, обескураженный и разнервничавшийся незнакомец. Только сейчас Джеймс заметил, как часто дышал, как его пальцы подрагивали и как плавился мозг. На мгновение у него даже в глазах задвоилось, но он быстро тряхнул головой и рухнул в постель, прикрыв веки. Всё! Никаких больше Хаусов с их идиотскими, безумными и бесстыдными шуточками.       Однако часы на стене напротив показывали без десяти семь. И, о боги, он кажется тоже чёртов безумец.       Ровно в 9 вечера по времени штата Нью-Джерси Джеймс Эван Уилсон мёрз у входа в отель, в котором проживал. Разум говорил зайти внутрь, но сердце пищало, что уже поздно и стоит просто дождаться Грега. Несмотря на довольно теплую погоду днём, ночью всегда холодало, а сегодня ещё и северо-западный колючий ветер бил в лицо, всклокочивая тщательно уложенные волосы, забрасывая тёмно-красный шарф на спину, подкидывая полы коверкотового пальто. Джеймс со всем своим скепсисом и нервами наперевес всё-таки приоделся: под верхней одеждой прятались чёрные джинсы, классическая рубашка цвета слоновой кости и тёмно-бордовый вязаный свитер поверх, а также на шею была надета тонкая позолоченая цепочка для акцента. Мужчина волновался. Он переступал с ноги на ногу, сжимая-разжимая руки в карманах, изредка подминая нижнюю губу и тут же одёргивая себя, и ожидал.       Наконец из дали раздался рёв двигателя, и Джеймс моментально поднял голову. На парковку со всей скоростью влетел оранжевый мотоцикл и затормозил прямо у самого тратуара, где и стоял доктор. Наездник в кожанке выверенным движением снял с головы шлем и тряхнул ею. – Ты опоздал, Хаус. – Тебе не привыкать, Джимми, – Грегори подмигнул и кивнул на заднее сиденье. Уилсон вздохнул и подошёл ближе, начиная усаживаться поудобнее.       «И ты не скажешь элементарного прости. Как обычно», – подумал он, обвивая руками корпус Хауса. Тот вдруг замер. Джим вытянулся и через хаусово плечо попытался разглядеть его эмоции, однако тот отвернулся и лишь напялил ему на голову запасной шлем. – Эй, моя причёска..! – Придётся пережить. Мы же не хотим, чтобы наше свидание прошло в обезьяннике под надзором дядей полицейских, – сострил Грег и застегнул свой собственный шлем. Уилсон слегка покраснел на слове «свидание». По сути ведь это оно и было. Они на чёртовом байке собирались чёрт пойми куда ехать и чёрт знает чем заниматься. Ворох предположений тут же забил его головушку, но всё-таки одна главная мысль гудела в ней громче всех:       «Боже мой. Я еду на свидание со своим лучшим другом!»       Хотя наверное они уже не могут зваться лучшими друзьями. По крайней мере просто лучшими друзьями. Джеймс вообще сегодня очень много думал об этом, и обо всём происходящем и произошедшем между ними, и как он сбежал вчера ночью, и как прямо Хаус хотел его остановить. Да. Обычно он просто обижался, манипулировал, ничего не делал, но не пытался физически замедлить побег Уилсона. Видимо, их дружба всё же важна для Грегори. Дьявол…       Вдруг двигатель взревел. Джим вздрогнул и с испуга сжал Хауса в объятьях. Тот ухнул и сипловато рассмеялся. – Отпусти, трусишка!.. – Ай, заткнись. – Пфха, молчу-молчу, только расслабься. Хотя нет, – Грег специально крутит ручку газа, и мотор рычит громче, – держись крепче. Мы полетим!       Джеймс успевает лишь глотнуть ртом воздуха как Хаус стартует. Байк на скорости несётся к дороге. Он даже не может повизжать – настолько поездка на железном коне захватывает дух. Ему не хочется знать, куда они едут и сколько это займёт; он желает только наблюдать за проносящимися жёлтыми огнями окон жилых домов, вдыхать воздух при остановках на светофорах и снова пускаться в полёт по городским пейзажам, пытаясь разобраться в смазанных сюжетах реклам на билбордах и неоновых вывесках магазинов и торговых центров. Все вокруг складывается в одну пучину хаоса, но хаоса такого единого, что приносит эстетическое удовольствие наблюдать за его жизнедеятельностью.       Уилсон приходит в себя только тогда, когда Грег сдёргивает с него шлем. На мгновение в глазах онколога всё плывёт, но затем он протирает веки и картинка преобразовывается в разрешении. – Ты всю дорогу будто в трансе просидел. Что-то случилось? – будничным тоном поинтересовался Хаус, хотя Уилсон в силу своего большого срока «службы» ему смог расслышать нотки любопытства. Он искренне счастливо заулыбался и покачал головой. – Нет, совсем нет. Меня просто очаровали пейзажи. Мы словно летели, такие, такие… свободные, – он на миг мечтательно перевёл взгляд в тёмное небо, сквозь тучи которого редкими бликами пробивались точечки звёзд.       Джеймс не мог заметить, какими глазами в эту краткую секунду счастья на него смотрел Грег. Если бы на этой парковке перед мелким рестораном на окраине города оказалась Кэмерон, она бы определённо назвала этот взгляд влюблённым. Такими особо чистыми, яркими, искрящимися заботой и любовью взглядами награждают только глубоко дорогих людей.       «Как же я хочу тебя поцеловать.»       Но он лишь облизнул свои обветренные губы. – Ужин?       Джеймс обернулся к нему. – Только за твой счёт.

Water is my eye

Most faithful mirror

Fearless on my breath

Teardrop on the fire of a confession

Fearless on my breath

Most faithful mirror

Fearless on my breath

Teardrop on the fire

Fearless on my breath…

***

– …а я, значится, отвечаю: “Ты вообще всё попутал, олух!”       Каким-то магическим образом они перескочили к годам университетским и даже школьным. Как ни странно, у Уилсона оказалось побольше весёлых историй с тех времён, хотя именно Хаус имел (да и сейчас имеет) шило в жопе и вытворял всякое. Сейчас их бокалы грел безалкогольный вишнёвый глинтвейн, который Грегори в жизни не собирался пить, но согласился ради Джима, а три заказанных главных блюда были съедены. Недобитыми оставались только десерты: у Джеймса тирамису, а у Грега… Грег воровал ложкой тот же тирамису. Уилсон каждый раз шлёпал его по руке, и он лишь айкал, но спустя минуту в улучённый момент захватывал добычу и с видом самого сытого льва медленно прожевывал кусочек. – Скажи-ка, Джеймс… – Господа, простите что прерываю, – у столика материализовался сонный парнишка-официант. – Наше заведение закрывается в одиннадцать часов… – Так и приходи в одиннадцать, – буркнул на него недовольно диагност и обернулся к Джеймсу. – Уже одиннадцать десять.       Ну, сказал как отрезал. Мужчины переглянулись, и Уилсон вздохнул. – Хорошо, дайте нам пару минут. Спасибо, что напомнили, – паренёк устало кивнул и отошёл. – Зачем ты его благодаришь? Он же нас выгоняет, – сказал Грег, поднимаясь на ноги и подхватывая свою трость. – Затем, что ты с благодарностью не знаком. Кто-то же должен сказать “спасибо” за еду, – Джеймс быстро напялил пальто и шарф, Хаус свою кожанку и они вышли из ресторана.       По пути к мотоциклу возникла пауза: Джим как-то бессознательно сфокусировался на своём… кто бы он пока ни был. Хаус шёл как обычно пошатываясь – последствия операции, тем не менее спасшей ему жизнь; его короткие волосы торчали, только утихший ветер изредка перебирал их; в глаза бросилась оголённая шея. На улице холодно, а он только в кожаной куртейке, которая не то что высокого и плотного ворота не имела, но и ничуть не грела. Что-то защемило в груди. Уилсон остановился. Хаус тоже. – Ты чего сто-…       Вокруг его шеи вдруг обвязали тёплый от недавней носки, плотный шерстяной шарф. – …ишь. – Не мёрзни. Ты и так всегда для меня самый крутой, – Джеймс улыбаясь, румянясь от холода – а может и не только, – уложил свои ладони ему на щёки.       Глаза в глаза, душа в душу. Казалось, такое Грегори не отведено в жизни испытать. Но сейчас он это испытывает.       И кажется чувства вот-вот перельют через край.       Он льнёт к родным рукам и накрывает их своими. Опускает веки. – Иногда я думаю, что ты слишком хорош для меня. – Быть может, ты прав.       Хаус открывает глаза и всматривается в лицо напротив. Во тьме узкой и мелкой парковки свет фонарей по её краям прозрачной золотистой вуалью покрывает мягкие шоколадные волосы, а ореховые глаза искрятся. Грег, повинуясь внутренней реке чувств и интуиции, в которую не особо-то и верил, погрязая в контрастных ощущениях зябкого ветра и холода снаружи и яркого пламени внутри, медленно наклоняется к губам Джеймса. Останавливается в одном сантиметре от них, давая онкологу выбор. И тот робко тянется вперёд.       Ощущение поцелуя от желанного человека сносит крышу, но он держится. Опускает свои ладони чуть ниже, обхватывая мёрзлыми пальцами запястья Уилсона. Они не целуются жадно, нет. Их губы медленно и как-то неопределённо, мягко и аккуратно соприкасаются, будто оба боятся, что кто-то из них отпрыгнет и убежит восвояси. Становится теплее. Хаус почему-то чмокает Джима в нос. Тот замирает, словно в процессе обработки. Грег отстраняется, наблюдая за реакцией друга, и посмеивается. Уилсон оживает, убирает руки с его щёк и одаривает его глубоко оскорблённым взглядом. Однако диагност продолжает держать его запястья в руках, словно совсем забыл, что их тела – не единое целое. – …Почему белые гладиолусы? – спрашивает Уилсон. Хаус смеётся громче, раскатисто, так, как давненько не смеялся, и Джеймс краснеет пуще. – Не делай вид, что не догадался. – Я не о том. Как ты узнал значение цветов? – Загуглил. – Не верю. – Я тоже много во что не верю. Сойдёмся на этом: Бог подсказал.       И оба хохочут, пока ночной морозец колет их пальцы и уши, красит носы и щёки, а ветер, пускаясь с ним в загадочный танец, обдувает ледяными потоками воздуха.