Затянувшийся вечер

      Их отношения странные. Если так подумать, они были… коллегами с некоторыми привилегиями, наверное.       Киэльнод думает об этом, когда Ланосте складывает плащ Ассоциации на спинку дивана, вальяжно подходя к нему с привычной улыбкой. Это даже сложно назвать отношениями.       Ланосте склоняется над ним и быстро клюёт в губы, словно балуясь, и в глазах у него знакомый блеск. Киэльнод подставляет губы, когда Ланосте мягко их кусает, придерживая его голову приподнятой.       Их отношения не совсем романтические, но и деловыми их назвать было нельзя — выгоды, как таковой, не было ни у Ланосте, ни у Киэльнода.       Ланосте помогает ему подняться, чтобы пройти до тесного дивана, заставив снова задуматься о смене мебели в кабинете, и продолжает терзать его губы. Это немного неловко, даже учитывая все те разы, что были до. Сначала Киэльнод был крайне возмущён и до крайности смущён, но тщательно поразмышляв над этим, он действительно не нашёл ничего плохого.       В самом деле, они ничего друг другу не обещали. Это началось внезапно: Ланосте предложил, Киэльнод не отказал. В тот день мир не перевернулся, но Киэльнод остался странно удовлетворённым, подставляясь под незнакомую ласку чужих рук. Совершенно странно, не совсем нормально, но приятно.       У Ланосте длинные пальцы, сильные руки и чудовищная выносливость. Это правда заставляло Киэльнода умолять, шепча в припухшие губы слова о пощаде, но Ланосте его умело игнорировал. Игнорировал и оставлял вымотавшимся, с послеоргазменной негой, что ещё некоторое время прошивала позвоночник.       В целом, их всё устраивало. Никто не говорил слов любви, никто не клялся в верности, им это было не нужно. Киэльнода всё устраивало, а совмещать рабочее с личным — дело пагубное, имеющее последствия. В конце концов, не было похоже, что Ланосте имел кого-то ещё, регулярно доводя его до точки кипения днём, и точки падения ночью, когда все мысли путаются в тумане возбуждения и секса.       Сегодня ничем не отличалось от других подобных дней, когда Ланосте брал инициативу и завлекал Киэльнода в игривые поцелуи. Поначалу он терялся и не знал, что именно от него хотели, но сейчас с готовностью расслабляет челюсть, позволяя Ланосте делать всё, что вздумается. Это даже забавно, насколько послушным он становится, когда дело доходит до интима. Кажется, ещё днём он плевался в Ланосте ядом, а сейчас послушно позволяет себя раздеть.       Он не знал точной причины, но сегодня Ланосте не спешил раздеваться сам, находя время складывать одежду Киэльнода. Это немного… как будто смущало. В какую игру играл этот проклятый мужчина?       Ланосте словно слышит его мысли, либо же он совсем не умеет контролировать выражение лица, и хитро улыбается. Так, словно знал что-то, чего не знал он. Вызывало ли это интерес? Определённо.       Вскоре Ланосте, наконец оставив его без одежды, легким движением руки расстёгивает верхние пуговицы своей рубашки. Это смущает даже больше, чем собственная нагота. По правде говоря, Киэльноду всегда нравилась прелюдия, нежели сам процесс секса. Не имеет значения, будь то обычное раздевание или ласки, Киэльноду это определённо нравилось. Просто он об этом не говорит, а Ланосте умеет читать людей, так что особой сложности во взаимопонимании у них никогда не возникало.       Он смотрит за небольшим шоу, что Ланосте устроил, и в изумлении раскрывает глаза. Это…       — Нравится? — Ланосте мурлычет, прищур его глаз блестит от игривых искр, а Киэльнод мучительно краснеет от того, что тот прятал под одеждой.       Кружево.       Тело Ланосте ладное, сильное, покрытое бесчисленными шрамами, было облачено в кружево. Чёрт возьми, Киэльнода нельзя винить в том, что он возбудился.       Сколько… сколько Ланосте это носил? Весь день? Киэльнод резко отворачивается, спрятав горящее лицо в ладонях. Боже. Боже, боже, боже, ему не следовало этого представлять, Ланосте ведь не мог носить это вызывающее красное бельё на протяжении всего дня, правда же? Правда?       Однако, стоило признать, Ланосте это шло. Не так, как идёт женщинам, но был в нём некий чарующий шарм. Возможно, природная харизма Ланосте взяла своё, ибо кружевное белье не могло выглядеть настолько соблазнительно на мужчине! Но оно выглядело великолепно. Ланосте в принципе всегда выглядел потрясающе, но вот так… он правда был произведением искусства. Киэльнод не хотел бы отводить от него взгляда.       Он чувствует, как знакомые руки отводят его ладони от лица, чтобы после тёплые губы, растянутые в ухмылке, мягко коснулись его прищуренных глаз. Поцелуи расползлись по всему лицу, пока не опустились на губы, в которые Ланосте безжалостно впился зубами, вырвав из Киэльнода сдавленный стон.       Это смущает. Киэльнод не мог поднять взгляда на Ланосте, который прижимался настолько близко, что он мог ощущать узорчатую текстуру кружевного белья на своём теле. Мягкий шёлк заставлял его извиваться в попытках уйти от щекочущего чувства, но Ланосте крепко фиксирует его положение, параллельно оставляя колючие поцелуи вдоль шеи. Чёрт, кусается. Киэльнод закусывает нижнюю губу, шумно выдыхая через нос. У него голова шла кругом, и взгляд то и дело возвращался к вызывающе красным кружевам, отчего сердце заходилось в бешеном ритме, вынуждая почти скулить. Он бы хотел смотреть на него всю ночь, чтобы любоваться, пока этот образ не отпечатается в долговременной памяти. Отчего-то хотелось расплакаться, но Ланосте прикусывает его ключицу, и он дёргается, вскоре получив утешительный поцелуй.       Киэльнод зарывается пальцами в длинные волосы, прижимаясь ближе, отдаваясь в его руки. Он чувствует скользящее по телу кружево, когда Ланосте спускается к его паху. Зубы царапают нежную кожу бедер, и Киэльнод не знает, хочет ли он двинуться навстречу прикосновениям, или вовсе уйти от них. Было приятно, ещё сильнее волновало осознание того, что было надето на Ланосте. Боже, ему казалось, что он кончит только от этого. Тёплые пальцы внезапно ощутимо сжимают его член у основания, заставив некрасиво всхлипнуть.       Ланосте правда был жестоким.       Пальцы, смазанные маслом, проникают привычно легко, заставляя его краснеть и прятать лицо в спинке дивана. Ланосте со знанием растирает тугие мышцы, то вынимая пальцы, то загоняя их глубоко внутрь. Киэльнод ёрзает, стараясь насадиться на них, и свободная рука Ланосте придерживает его на месте.       Кружевное бельё едва вмещало возбуждённый член, и Киэльнод не мог описать словами, насколько это было вызывающе. Это было так грязно, что Киэльнод стонет не то от стимуляции, не то от самого облика Ланосте. Безумец. Ланосте безумец.       — Пожалуйста, — сдавленно просит он, когда мужчина толкается бёдрами, и кружево, влажное от семени, проходится по его члену.       — «Пожалуйста» что? — Ланосте издевается. Балуется, прижимаясь так близко, что он может чувствовать его дыхание у себя на губах. Это так нечестно, Киэльнод не хотел просить.       — Ланосте, — имя слетает с губ стоном, потому что пальцы Ланосте движутся по чувствительным стенкам. Он вынимает пальцы, параллельно мазнув губами по вспотевшей шее, и, чуть расслабив завязки на нижнем белье, спускает кружевные трусики, освобождая сочащийся член.       Киэльнод не может не обхватить его за шею, прижимая ближе, чтобы грудь к груди, а бёдра к бёдрам, когда Ланосте наконец входит в него медленными толчками.       Это приятно. Киэльнод издаёт звук, похожий на хныканье, и царапает Ланосте спину, зацепив пальцами верхнюю часть белья. Он стонет от этого осознания и откидывается на диван, ловя губы мужчины в требовательный поцелуй.       Ланосте толкается сильно, глубоко, с оттяжкой, тщательно вылизывая его рот. Киэльноду не хватает воздуха, но он раскрывает рот, выражая таким образом своё доверие.       Ему нравилось. Он был на грани от одного только вида Ланосте, его нельзя было обвинять в том, что он нетерпеливо цеплялся за него. То и дело он ощущал на коже текстурное кружево белья, и это было так грязно, так горячо, так… головокружительно, что он просто кончает, изогнувшись в спине. Ланосте поддерживает его за бёдра, разрывая поцелуй, чтобы провести языком по его челюсти, до самого уха. Он делает ещё пару толчков, и, выйдя из Киэльнода под хриплый стон, кончает на живот.       Это действительно грязно. Ланосте хмыкает, целуя уставшего Киэльнода в щеку, давая время отдохнуть.

***

      — И всё же, — приглушённо заговаривает Киэльнод, счищая с дивана капли семени, чуть краснея от стыда. — Откуда у тебя кружевное белье?       — Досталось от Эферии, — Ланосте, уже снявший бельё и надевший одежду, не успевает добавить что-то ещё, столкнувшись с крайне осуждающим взглядом. — …она купила мне его, посчитав, что мне будет к лицу.       Киэльнод расслабился. Он-то подумал, что Ланосте извращенец, который носит одежду своей мёртвой жены. Это даже звучит ужасно.       Однако, стоит признать, что у принцессы был вкус: Ланосте правда шло. Он был бы даже не против повторить, просто… в более располагающей обстановке.