Там, где трепещут черные мотыльки

      Он выбрал её и Люсиль упрямо не понимает почему?       Все однообразные объяснения Томаса скоропостижно летят мимо ушей, в них нет истинного ответа на волнующие её вопросы. Мальчик вырос, но так и не научился искусно лгать.       Люсиль не понимает, когда впервые встречается с ней на вычурном скучном вечере, обуянная красным атласом, похожим на палящий огонь. Не понимает, когда Томас привозит её в их родовое поместье, проносит её прямо на руках через порог в самом конце холодной осени, когда подступы к Багровому Пику устилает ковер из опавшей пожухлой листвы. Не понимает, когда белокурая девица встречает ее на кухне и ласково, почти по-родственному прижимается теплыми губами к её холодной щеке, а за серыми окнами пролетают первые белые мухи.

Эдит привозит с собой в Англию кучу ненужного тряпья и долгожданный первый снег…

      Она часто, и будто бы совершенно случайно застает Эдит в библиотеке. Та исписывает кучу драгоценных листов пустыми словами и глупыми никчемными задумками. Великой писательницей едва ли ей уготовано стать, но позолоченная механическая ручка упорно поблескивает, точно поцелованная солнцем. Эдит то и дело хмурит белесые брови, кусая нижнюю губу. Когда Люсиль возникает за её спиной темно-синим призраком, а тяжелая узкая ладонь опускается на облаченное в светлую парчу плечо, неудачливая писательница вздрагивает, подпрыгивая на месте, а затем резко оборачивается назад.  - Прошу прощения, милая, - натянуто и неприветливо улыбается Люсиль. - Я вовсе не имела намерений тебя напугать. - Я не испугалась! - прочищая саднящее от долгого вынужденного молчания горло выдает блондинка, тонкие пальцы движутся сами по себе как заведенные, сгребая желтоватый пергамент в охапку за спиной. - В самом деле? - притворно удивляется старшая Шарп. Обманчиво мягкий голос льется из губ точно услаждающий слух вальс. - Мне показалось, будто я видела страх в твоих глазах. - Мне приятно твое общество. - Выдыхает Эдит. Аккуратно уложенные волосы отливают желтизной её атласного платья. Она нерешительно мнется пару мгновений прежде чем выдать свою очередную глупую тайну: - Иногда здесь бывает очень…одиноко?       Эдит поджимает губы. Люсиль выглядит не живой и не мертвой. Равнодушной всецело к ней и всем её детским страхам, так внезапно ожившим со смертью отца. Спустя мгновение, баронесса смаргивает пелену, затянувшую не мигающий взор. - Не волнуйся, дорогая. Со временем, все образуется. Стоит только немного подождать.        Вскоре , все их нередкие пересечения в границах этой комнаты становятся ритуалом. Обыденностью. 

Необходимостью.

      Каждый раз Люсиль осторожно, словно бы ненароком выуживает из головы новоиспеченной родственницы интересующие её вопросы. Счастлива ли Эдит быть женой Томасу? Не пугают ли её темные тени и бесконечные шорохи в коридорах поместья долгими бессонными ночами? Как скоро прибудут отцовские деньги? Была ли та с мужем как мужчина бывает с женщиной? Затем, получая скорый ответ, губы Люсиль то недовольно поджимаются, оставляя после себя тонкую снежно-белую полоску, то краснеют как спелая вишня от полученного удовольствия. Эдит почти не гневится на насущные допросы. Она готова принять правила этой вездесущей игры. В какой-то степени, она даже начинает ей нравится.       Портрет их матери навевает на юную Леди Шарп тоску и ужас. Она вовсе не благоговеет перед ликом смурной старухи, с серебряной проседью инея на волосах и в глазах - ровно таких же безумных и злых, какие временами бывают у Люсиль. Она многое узнает о их жизни до смерти глав семьи. Ловит каждое слово, собирает крупицы осколочного пазла прошлого по кускам. И вскоре, картина выравнивается перед ней. Начинает играть новыми красками.  - Вы любили её? - она бросает быстрый пугливый взгляд в сторону возвышающегося над головами портрета.        Музыкальные пальцы Люсиль перестают перебирать черно-белые клавиши фортепиано. В просторной комнате неожиданно становится тихо.  - Проклятие и ненависть обезумевшего куда страшнее любви и смерти, милая. - загадочно выдает молодая баронесса, прежде чем покинуть её - застывшую на месте, с глупо распахнутыми оленьими глазами.        Когда Люсиль приходит на кухню, наспех накрошенный ею картофель дымится и шкварчит, а пряный запах разносится по округе, дразня и раззадоривая урчащий в спазме желудок. Она хватается голыми руками за раскаленный чугунный котелок, оставляя прихватку вне своего внимания.        Страшнее шрамов, чем уже есть Люсиль не боится. Хуже душевной муки чем уже имеется - у неё не будет...        На утро, хмурая как день за окном леди Шарп оглядывает Эдит с холодной надменностью, что всегда была присуща ей от отца. Тяжелый неживой взгляд скользит по сжатой в тугой комок белокурой фигуре Эдит почти незаинтересованно, совершенно безразлично. Когда они встречаются глазами - яркий контраст теплого шоколада и хладной наледи, в полупрозрачной радужке Люсиль Эдит неожиданно замечает танцующих чертят. 

Она полна собственных бесов. 

Она одержима Лукавым - Эдит знает это наверняка. 

И бога в жизни Люсиль давно нет, а синий сапфир её серег все так же мерно покачивается, ударяясь о бледную щеку. 

      Они с Томасом тактично и показательно предупреждают Люсиль о своем скором отъезде за сбором деталей для зловещей машины ютящейся за бесчисленными окнами. Люсиль не перечит им, в конце концов, она и без того все знала заранее. 

За спиной Эдит все уже решили давно…

      Как только некогда бывшая мисс  Кушинг открывает глаза, запоздало вырываясь из плена клубящегося в свинцовой голове тумана и жуткого ночного бреда, она ещё не догадывается, что мерзостная и прогнившая до зудящего в кончиках пальцев ужаса Люсиль уже выпустила свое жало, чтобы отравить её пущенным в горячую юную кровь ядом, гнусно подлитым в чай, подложенным в пресную кашу, которую намеренно не старались приукрасить и вкусно приготовить, словно бы намекая - молчаливо доедать то, что Люсиль ей пока ещё вполне себе великодушно дает. Темноволосая баронесса преуспела во многом -  она отравила разум Эдит прежде, чем сумела добраться до обессиленного болезнью тела…       Эдит отчаянно хочет жить, с трудом проглатывая настойчиво вливаемую в глотку темную жидкость с терпким привкусом горечи на еле движимом языке. Фарфоровая чашка, с бледно-розоватыми цветами и нечеткими черными кляксами возмущенно бренчит, когда Люсиль с тихим грохотом опускает её на оставленный у прикроватной тумбочки поднос. Каждое нетерпеливое движение ещё совсем молодой женщины - резкий, выстеганный не прошедшими бесследно годами маневр. Обманчивый, запутанный точно витиеватая арахнидова паутина.        Люсиль плетет свои великие интриги в слепой уверенности и незнании, отчаянно, сама того не понимая ищет собственной смерти, что и без того слоняется в мрачных коридорах разлагающегося поместья обедневшего рода Шарп.       Когда над ней склоняются, Эдит сильнее хочется вжаться в чужую смердящую старостью постель, чтобы сохранить хоть малую толику имеющейся между ними дистанции. От Люсиль почти невыносимо пахнет разносортными травами, такими же сухими, как её худые руки, безжалостно касающиеся вспотевшего лица, неприятно царапая кожу собранными в гармошку длинными вычурными рукавами. Эдит морщится, словно капризный ребенок, но отвернуть голову в сторону не хватает ни сил, ни наглости. Неживые светлые глазницы мелькают манящими огоньками безлюдного маяка вдали.        Новоиспеченная жена Томаса Шарпа позволяет себе внимательно всмотреться в строгое лицо, возникшее напротив, с тонкими ниточками упрямых бровей на светлом лике, разрешает себе украдкой мягко скользнуть мутным от жара и фантомной боли взглядом по четко выделяющейся ямочке на продолговатом подбородке, уцепиться за издевательски изогнутые в едва скрываемой усмешке пухлые губы. Она долго задерживается на тонкой линии вертикального шрама у самого контура губ слева, точно такой же при тусклом свете дня можно найти и на лбу, когда настоящая хозяйка поместья злится. 

А злится Люсиль всегда. 

      Жемчужная ладонь снова сжимает надоевшую посудину, тянется к трясущимся от холода и непрекращающейся хандры губам, пытаясь заставить сделать очередной полный предательства и коварства глоток. Эдит теряется, когда неподъемная голова наконец-таки непроизвольно откидывается в сторону, подальше от неубедительно поблескивающих морозным аквамарином не моргающих глаз.  - Могу я остаться наедине со своей женой? - раздается позади возвышающейся женской фигуры спасительный отзвук и Люсиль припадает грудью к скрытому под толстым пуховым одеялом телу больной.  - Ты покинешь эту постель, Эдит,- загадочно бросает в холодный воздух захламленной комнаты сестра её законного мужа, чтобы сразу после многозначительно добавить: - Скоро. Обещаю тебе.        Она убеждающе кивает сама себе и замогильный холод этого предрекающего беду шепота пробирает Эдит до самых костей. Хрустальные слезы сбегают по мертвенно-нездоровой на вид коже вниз, теряясь в пышном вороте её роскошного ночного платья. Эдит знает, что впервые, нарочито нежно стирающая промозглыми пальцами непослушные соленые дорожки Люсиль ей не лжет. Когда она поднимается с постели, дышать внезапно становится легче, как будто стянутые проволокой горящие легкие внезапно отпускает  отдающий сталью нажим. Шарп уходит, уверенно топая маленькими перетянутыми шелком каблучками, унося с собой темный бархат длинного платья, зловещую ауру хвори и смерти, а внушительная связка ключей вторит в ответ её раздраженной походке. Она намеренно не оглядывается ни на замеревшего в нерешительности Томаса, ни на свою безвольную подопечную.        «Она глупее и бесталаннее, чем о себе мнит!»- разозлено думает про себя оставшаяся в сиротливости Люсиль, когда осторожной щепоткой подкладывает яд в чужой чай. Начищенные шелковым платочком до идеального блеска блюдца затмевают узором привыкнувшие к вечной полутьме глаза. Она смотрит на них, завороженно откладывая чашку.        Когда-то давно, лишенные тепла и ласки материнские руки с небрежностью касались их точно так же, как теперь касается и протирает она. Мать бы сильно удивилась, что теперь в их доме нет ни единого слуги. Все разбежались, как крысы, бегущие с тонущего корабля стоило ей только как следует в последний раз поработать над материнским телом. Она долго и трепетно излечивала его - гниющее, старое, испещренное тонкими линиями глубоких морщин. Она подарила ей ещё несколько лет жизни. И она же их у неё забрала. Но разве нет в ней, в Люсиль ни капли милосердия? Разве не принесла она спасительного облегчения той, что уже давно глубоко внутри иссохла и не жила?       Глупая заносчивая временами мать учила не любимую дочь сама того не замечая: бессловесно, отчужденно. Штудировала быть сильной, умной, хитрой. Не позволять поступать с собой так, как всю тягостную жизнь неизменно поступали с ней. Внезапно для них обеих оказалось, что бить первой - всегда гораздо выигрышнее, чем покорно ожидать удара в спину в ответ.       Но что-то внутри неё снедает и проседая куда-то вниз скребет от забавной мысли о том, что она способна сделать с худосочным тельцем, обернутым в тяжелые слои желтой ткани.        Зловещие черные мотыльки трепещут над столом в её покоях, томясь в ожидании около смастеренного умелым Томасом когда-то в далеком детстве светильничке бьется в агонии одинокая желтокрылая бабочка, кокон которой Люсиль срезала с древа ещё тогда, в Буффало. Здесь, заточенная в непривычном холоде и мраке - она безысходно умирает, лишенная даже самой малой крупицы столь необходимого света, вдали от родных просторов. А в старом резном комоде выжидающе хранится свободное место для срезанных белокурых волос. Люсиль неизменно точит свой письменный нож, ибо совсем скоро, ему суждено снова мелькнуть в сгущающейся над их грешными головами мгле.        Так текут бессменные серые дни добровольного заключения в чертогах чужого родового поместья. Багровый пик стонет и кренится к земле долгими полными болезненной агонии ночами, когда кровавый снег медленно оседает за потрескавшимся окном в общей супружеской спальне.        Эдит снова просыпается одна среди ночи.        И с некоторых пор, её эта данность даже ни капли не удивляет.        Каждый раз Томас невнятно что-то лепечет о её трауре, о уважении к ней и ее телу. О…чистоте?  Когда он бормочет, он никогда не смотрит ей в глаза, в отличие от той же Люсиль. У той глаза почти всегда недвижимы. Часто она глядит так, как змеи смотрят на свою добычу прежде чем наброситься, обвивая толстым крепким хвостом беззащитную меховую тушку. Есть в Томасе своя невинная игровая прелесть, которой не была удостоена его темная сестра.        Эдит тяжело вздыхает, когда неловко перекатывается со спины на бок. Легкие, пропускающие болезненными толчками воздух надрывно хрипят, точно медленно сгнивающие коридоры теперешнего пристанища. Хрипят так, как будто в них уже завелись чревоточины для прожорливых крыс и могильных червей. Она долго лежит без сна, вслушиваясь в мерный ход пыльных часов на синеватого цвета стене. Время бежит, заставляя быстрее ветшать все, имеющееся в округе и неспокойное сновидение наконец позволяет себе приоткрыть чертоги.        Балдахины взволнованно трепещут от легкого дуновения прежде, чем что-то нависает над ней темной безликой тенью. Чье-то загробное пение бьет по виску спящей неожиданно, дерзкими силками вырывая из тревожной неспокойной полудремы. Чужие ладони непоколебимо впиваются в нежные запястья, оплетая их точно неразрывные паучьи путы.        Мраморный лик Люсиль, низвергнутый кошмарной ночью переливается в темноте бесцветными отблесками не расточительной луны, прозорливо выглядывающей из-за грузных туч будто бы ненароком. Этот странный белый цвет кожи едва не сливается в одну какофонию с молоком её простой ночной сорочки с длинными пышными рукавами и бледно-зеленой накидки. Темный, окутанный тайной отблеск сапфира в серьге мистически сверкает в полутьме, едва слышно покачивается, обрамленный в серебряную витиеватую оправу.       Когда Эдит болезненно стонет, прекрасная мелодия её страданий эхом отражается от сумрачных стен, теряясь в пышном навесе бордового балдахина. Клыки впиваются в тонкую, чуть загорелую кожу, точно так же легко, как когда-то впивался отцовский сапог в раненную материнскую ногу. Как тесак, плавно входящий в оказавшийся на-редкость несмышленым, вечно угрюмый материнский черепок.       Проворные пальцы пришедшей с дикой силой сжимают впопыхах найденное на чужих, ещё  незнакомых кистях материнское кольцо. Кровавый рубин мистически мерцает в тусклых отблесках упавшего с грузного зимнего неба серебристого света. Рывком стаскивая его с тонких, не знавших и капли труда пальцев, Люсиль возвращает драгоценность на законное место - безымянный палец собственной дрожащей в невыдержанности руки. Эдит все ещё не достойна такого щедрого подарка судьбы. 

Чужачка, пришедшая к ним из ниоткуда и точно так же уйдущая в никуда.

      Люсиль самозабвенно кусает загнанную в силки добычу волчьими клыками, больно и жестоко раздирая неподготовленную к удару плоть. Впивается острыми ногтями в беззащитно обнаженную шею, вырывая хриплые стоны из ослабевшего горла, надменно и холодно улыбаясь в ответ. Люсиль не жалко трепещущей в заключении мрака бабочки. Она никогда и никого не жалела кроме Томаса. 

Даже саму себя…

      Ей просто интересно. Только и всего. И её вовсе не привлекает теплая, пахнущая дорогой пудрой кожа, напыщенной девчонки, светящейся благочестием и заунывной нудностью изнутри. Кровь, живо и охотно выползающая из оставленных ран её так же черна, как и у самой Люсиль. Как у их с Томасом матери и у многих других, чью жизнь она великодушно лишила сначала смысла, а затем и размеренного течения.       Их кровь с Эдит по силе равна друг другу. Так почему американская стерва имеет все то, что по праву рождения было положено и ей самой? Счастливая белокурая девчушка, окруженная терпкой заботой, скользящей темно-алой солью на языке, рано потерявшая мать, но имеющая любящего, верного как любой цепной пес отца. Чем же она, Люсиль, хуже девчонки? Кровь у них обеих дворянская, а душа одной из них черная, тягучая, точно смола.       Пахнущий кухней и пылью бархат истасканного платья баронессы холодит обнаженную кожу, покрытую стаей мурашек. Эдит чудится, будто то вызвано не столь стужей, стоящей в проклятом и оставленным всеми Святыми доме, сколько неживыми хрусталиками чужих бессменно следящих из темноты глаз.        Горячий рот скользит ниже - теряясь где-то глубоко в шорохе небрежно содранного с плеч ночного платья. Тугие пальцы нервно, почти неверяще сжимают в ответ длинные волнистые локоны цвета темного дерева, выбившиеся из привычной прически Люсиль. Первое касание обветренных губ к её телу подобно вселенской разрухе. Острой пощечине в самом яростном споре жизни и смерти.        Эдит выгибается дугой, точно одержимая гогочущими бесами. Огонь, разожженый глубоко в чреслах гудит и бушует, грозясь испепелить жаждущую ласки утробу изнутри. Эдит задыхается в этом полыхающем среди вьюги пожаре. Бессильно мечется, сжимая до бела кулаки с беззащитно выступающими тонкими косточками кистей.  Баронесса поднимается выше, разрешая пребывающей в наркотическом бреду Эдит схватиться за её лицо, притянуть к себе ближе, прижаться обнаженной, ходящей ходуном грудью к чужой - бледной и мертвенно спокойной. Эдит стонет, когда Люсиль находит чувствительный бугорок там, внизу, осторожно лаская его. Не торопясь, растягивая момент своей власти точно играючи. Эдит сводит колени, сжимая расположенную сверху женщину по бокам, наощупь находя длинную капельку сияющего во тьме сапфира серьги. Эдит до безумия нравится такой глубокий и насыщенный кобальтовый цвет, он напоминает ей глубину океана, бушующего о запретные берега радужки глаз Люсиль.        Она обхватывает его губами, чувственно посасывая, как если бы он был неизменным продолжением великолепного тела Шарп и Люсиль благосклонно позволяет ей эту маленькую, развратную шалость, горячо и влажно выдыхая в ответ. Темно-розовые губы тянутся в разные стороны точно на невидимых ниточках, преображая до неузнаваемости всегда безучастное, почти страдальческое лицо баронессы и Эдит искренне влюбляется, цепляясь за это воистину страшное порочное выражение, а затем вытягивает напряженную до боли шею и сладострастно целует аккуратную родинку у левого глаза.  - Так ты представляла себе Томаса, милая? - грязно шепчет Люсиль, ухмыляясь, прежде чем вновь опуститься вниз, к широко раздвинутым коленям Эдит. - Таким он представал перед тобою во снах?       Только Люсиль не знает, что в мыслях Эдит Томасу было прижиться не суждено. Яркие пошлые обрезки книг, хранящие в себе секреты любви представали перед ней в диковинных образах синего бархата, красного шелка и атласа её платьев. Люсиль же видит свою истину и хранит лишь только свои полные порока и неприглядной, увядающей роскоши тайн. Она остается первой во всем: в грехоподобной любви и изничтожающей нутро похоти, в жажде наживы и желания причинять боль и страдания. В мечте о чужой угрюмой, бесславной смерти. В полном её собственного тщеславия очередном убийстве…       Ни у Томаса, ни у Эдит не будет никого иного, кто посмел бы присвоить столь благословенный титул себе. Замарать руки так, как то способна сделать Люсиль Шарп. И она не отпустит от себя никого. Не позволит уйти.

Люсиль сделает всё, как надо. 

      Когда Эдит разгневанно заносит над её склоненной в покорности голове полотно впопыхах найденной лопаты, Люсиль окончательно падает ниц.  - Не остановлюсь, - твердит она, точно заговоренная. Раненную ножом ладонь саднит от глубокого пореза. - пока не убьешь меня, или я - тебя!       Холодный блеск мягкого зимнего ковра окрашенный в алый - последнее, что улавливает взгляд после удара. Темно-бордовая, почти черная кровь сплетается воедино с ярко-алой глиной, впитываясь в снег, на котором остаются следы обнаженных ступней Эдит. 

Он выбрал её. Что ж, теперь Люсиль понимает почему.

      Алан подхватывает Эдит, цепляясь за грязно-серое ночное платье как за последний шанс вдохнуть в себя жизнь. Где-то вдали она слышит чужой окрик, зовущий её сквозь бушующую метель чужим именем, ей не принадлежавшим. Эдит ступает прочь, подальше от Багрового пика. Подальше от чужих небрежно разметавшихся локонов по недвижимым восковым плечам. От привычно неживых глаз, устремленных в извечную пустоту. Багровый пик воет здесь, на безлюдной вершине, бесслезно оплакивая свою очередную потерю.