Только после этой ночи

Папа говорит, она хорошая девочка. Прилежная, в меру любознательная, рассудительная. Всепрощающая, милостивая Паули, что и шагу сделать не может вне чужого надзора и покровительства. Пальцы стискивают корзинку с принадлежностями сильнее, губы сами собой сжимаются в полоску. Или просто удобная. Послушная. За это он ее так ценит? За то, что не наделает глупостей, как ее своенравная сестра, или слишком слаба, чтобы на кого-то повысить голос, подобно брату? Она преодолевает ворота, самостоятельно покидая виллу. Ладошки потеют, ночной ветер развевает полы ее полупрозрачного платья. Перед отъездом минувшим днём папа строго завещал ей посещать термы исключительно в сопровождении. Но что предосудительного в том, чтобы принять ванную в одиночку? Даже если это не совсем привычное место: дело в том, что на Блоре произошла поломка и водоснабжение приостановилось, в рабочем состоянии остались лишь гладиаторские термы. Так что дождавшись часа, отведённого немногочисленной женской половине, она выскользнула из виллы и, едва не выронив полотенце, опрометью бросилась вперёд, опасаясь, чтобы никто не заметил ее маленького преступления и не испортил этот редкий акт самостоятельности. Ступив на порог босыми ногами, как привыкла делать в вилле, она ставит корзинку на скамью, быстро распускает волосы, пальцами проводя пару раз меж прядей, и мельком бросает взгляд на отражение в зеркале, краснеющее ее ребяческой авантюре. Хитрая удовлетворенная улыбка сама расцветает на губах. Она уже чувствует жар, кутающий ее тело, прежде чем делает шаги из-за колонны, спуская на ходу платье. Конечно, это место совсем не похоже на то, к чему она привыкла. Но само предвкушение чего-то нового, в какой-то мере запретного, щекочет ее кожу, словно теплый ночной бриз. — Приятно удивлен такой компании, и все же сдается мне, кто-то перепутал время. Она вскрикивает, заслышав мужской голос, и подскакивает на месте, подбирая стремительно соскальзывающее платье. Обернувшись на голос, она видит перед собой одного из гладиаторов, с которым прекрасно знакома, и уж тем более она знает, как страшно бывает с ним разговаривать. — Я… я… — теряется, взглядом лихорадочно очерчивая обернутую в полотенце фигуру. Сглотнув, она уверенно выпаливает. — Я ничего не перепутала. — Тысячу раз пожалев о том, что сказала, она густо краснеет и замирает как вкопанная, наблюдая за приближающуюся сложенной фигурой верную смерть. Ей не нравится, какой наглой рисуется на чужом лице улыбка — хотя раньше она частенько позволяла себе украдкой засматриваться на смеющийся, играющий глазами хитрый взгляд исподлобья… О боги, нет, это совсем не то, о чем она должна думать! И почему иронией богов суждено ей позориться именно перед ним? — Да? Тогда прости, что испортил твои планы. Или, подожди… Неужли я был их непосредственной частью? Не зная, куда спрятать глаза от подступающего волнения, она просто зажмуривается, зная, что не избавится от его образа, являющегося сейчас не шаловливой фантазией, а что ни на есть реальным воплощением, стоящим в паре шагов. Когда она-таки решается стыдливо поднять глаза, гладиатор выглядит удивлённым. Паулина нервно хмыкает: кажется, не ожидал, что очередная его насмешка попадет в цель. — Хотч, не говори отцу, — просит она, пытаясь сделать тон твердым, но голос все равно дрожит, пока она всё ещё нервно сжимает лямки намокшего полупрозрачного платья. — Прошу. — Милая Паулина, — заискивает Хотч совершенно обыденным тоном, в котором ни намека на пошлость. Паулина ощущает покалывания в кончиках пальцев. — Не знал, что в тебе есть стержень. — Это можно было бы расценить как оскорбление, иной раз она так бы и сделала — если бы не была смущена… и растеряна… и взволнована… и очарована… — Но тебе пора. Если, конечно, не хочешь, чтобы папочка узнал, как ты подглядываешь за мной. Сглотнув, Паулина растерянно хлопает пушистыми ресницами, какое-то время тушуется под его взглядом, размышляя… А потом словно отмирает и, распрямив свою гордую осанку, немного вздергивает подбородок. — Если расскажешь… отец узнает, как дерзко ты со мной заигрываешь… Хотч. Гладиатор удивлённо усмехается: — Когда такое было? Мило хихикнув тихим смехом, она неосознанно прикусывает губу и, не поднимая взгляда, бормочет: — Да вот только что… Но об этом знаем только мы с тобой. И я никому ничего не скажу. Не дожидаясь ответа, она стремительно выбегает из терм, жмурясь и моля богов не встретить на пути кого-нибудь ещё. Добравшись до комнаты, она небрежно опрыскивает себя питьевой водой и, вытерев пот со лба, падает в постель. Сейчас ее поступок кажется ей глупым и безрассудным. Закрыв глаза и накрывшись тонким одеялом, она борется с подступающими образами полуобнаженного гладиатора и мысленно просит прощения у папы, обещая впредь быть самой послушной дочерью на свете. …но только после этой ночи.