накойкаци

Жизнь преподносит тебе свои знания в виде уроков. Сначала, когда ты еще совсем молод, когда живешь под боком у родителей, ты думаешь о будущем и гадаешь, в какой университет тебе стоит пойти. Первый урок, который тебе выдает жизнь — никогда не смотри слишком далеко вперед. Ты смотришь брошюры университетов, думая, выйдет ли из тебя толковый финансист, а на следующую неделю мать с отцом провожают тебя на фронт, молодого семнадцатилетнего юношу, одного из многих. Ты обнимаешь их за плечи, говоришь, что обязательно вернешься. Мама целует тебя в висок. Позже именно это место будет задето шрапнелью, отсекая то место, где ты в последний раз получал подарок от родителей. Второй урок, который преподносит тебе жизнь — не имей привязанностей. Ты больше не встречаешь родителей, потому что ваш городок сжигают дотла. Из всех рекрутов из этой местности ты один достаточно удачлив, чтобы обучиться чародейству и выжить. Никого не остается. Ты живешь долгий год войны, будто во сне. Ты взрослеешь, и будто ты пропускаешь множество шагов. Из семнадцатилетнего юноши ты превращаешься в дряхлого старика с юным лицом. Война выдирает из тебя душу, комкает ее и швыряет прочь, и ты лишь наблюдаешь за трагичным падением своей страны. Вечерами солдаты плачут о том, что они обречены, потому что ваша страна проигрывает по всем фронтам. Враг наступает. На свете появляется еще больше юношей, которым были преподаны уроки о будущем и привязанностях. Ты смотришь вдаль, на горящий ослепительным пламенем горизонт, а затем складываешь руки и произносишь молитву, моля богов, какие услышат, дать им надежду, потому что кроме надежды у тебя и у остальных не остается ничего. Ты думаешь, что это глупо, а потому ночью засыпаешь без грез, забывая, что просил ранее. Но боги слышат твои молитвы. Рокухира Кунисигэ выковывает магический клинок. Ход войны меняется. Третий урок, который преподает тебе жизнь — боги существуют. Война заканчивается спустя год, который кажется тебе вечностью. Тебя награждают, выплачивают хорошую пенсию. Чародеи — новый костяк общества, и правительству нужны солдаты, те, что не сопьются или не убьют себя. Многие так сделали. Ты перестал принимать приглашения на похороны после пятого раза. Ты не чувствуешь в себе воли идти в университет, знакомиться с девушкой, заводить семью. Тебе страшно, что эти планы и привязанности тоже будут уничтожены, потому ты просто возвращаешься в родной город, приходишь на руины старого дома и садишься на месте, где был порожек. В этот момент маска апатичного солдата наконец трескается, и ты начинаешь горько плакать, потому что тебе всего восемнадцать, и ты потерял все. Ты сидишь и хнычешь несколько часов, пока слез, как и сил, не остается, но ты не знаешь, куда идти, и дожидаешься ночи. Над головой расцветают звезды, и ты смотришь на них, величественные яркие огни в небе. Говорят, Вега и Альтаир встречаются раз в восемь лет. Ты понимаешь, что богам на самом деле все равно. В Токио тебе выдают служебную квартиру в недавно отстроенной многоэтажке. Тут одна комната, пахнет краской, а окна выходят на шоссе. По сравнению с твоим старым домом, тут — ничего хорошего, но у тебя нет выбора. Ты принимаешь свою ношу. Тебе уже восемнадцать, и потому тебя официально берут на службу в «Камунаби», одного из множеств молодых офицеров, которые позабыли детство за один жалкий год. Ты знаешь, что есть люди еще младше, но официально они тут не числятся. Пока. Жизнь напоминает тебе, что боги есть, они безжалостны, а правительство, как и эти самые боги, может быть жестоко. Тебе уже все равно. Ты становишься одним из верных инструментов в руках государства, и живешь эту бессмысленную жизнь. Спустя пару лет постоянные кошмары прекращаются. Ты вспоминаешь, как улыбаться. Алкоголь кажется слаще, а после работы ты идешь с ребятами выпить в баре. Ты почти забываешь про уроки, которым учила тебя жизнь. Шрам на твоем виске заживает и больше не болит во время дождей. И не ты один, судя по всему, потому что спустя пятнадцать лет после окончания войны, всего за месяц до ее годовщины, ты слышишь ужасающую новость от руководства — Рокухира Кунисигэ мертв. И боги могут пасть. Все на измене. Никто не знает, что последует дальше. Магические мечи у противника, а один из владельцев убит. Ты тоже паникуешь, чувствуя, как твое горло сдавливает пугающий страх, воспоминания о прошлом, о запахе огня и крови. Для окружающих же ты лишь немного бледнеешь. К сожалению, ты научился скрывать эмоции. Так обычно проще — держать маску отчужденности, всегда врать. Ты забываешь про уроки жизни, но они высечены у тебя на сердце, потому ты не можешь так просто от них отвернутся. Ты лишь слышишь крики, шумные обсуждения. Когда тебя назначают в защиту одного из владельцев клинков, тебе на самом деле дают выбор. Сторожить одного человека в уединенной крепости без возможности толком ее покинуть — это тяжело морально, пусть и тебе обещают много заплатить. Тебя не ждет повышение, ты больше не сможешь гулять по городу. Алкоголь только по праздникам, если кто-то есть в смене. По сути это приговор. Но ты станешь героем страны. Ты спасешь мир и покой юных семнадцатилетних юношей, которых мама целует в висок. Ты оглядываешься назад, на прожитые пятнадцать лет. На так и не обжитую квартиру. На сослуживцев, которых ты не можешь назвать друзьями. Ты соглашаешься быстро. Жизнь напоминает тебе, что боги смертны. И боги тоже могут плакать. Ты теряешься, когда Уруха Йодзи роняет голову на руки и начинает рыдать. Ты так долго держишь маску, что забываешь, что не все люди так поступают. Уруха Йодзи горько оплакивает гибель Рокухиры Кунисигэ, в его поведении нет ни следа обмана, он искренен, прозрачен, будто стекло. Невольно ты пытаешься убедить его, что все в порядке, но Уруха Йодзи тебе не верит, просто качает головой и утыкается лицом в ладони. Тебе сложно поверить, что этот человек был владельцем одного из мечей, принесших победу. Но потом ты вспоминаешь… … иногда жизнь может врать. Урок от жизни, чей номер ты уже не помнишь: богов нет. Как и судьбы. Это заблуждение. То, что ты неверно истолковал. Есть лишь сильные люди. Ты нежишься в горячем источнике (сегодня не твоя смена, потому ты можешь полениться), когда слышишь позади звуки шагов. За время жизни в крепости одно ты понимаешь точно — Уруха крадется, словно кошка, но его шаги легко разобрать. Вы знакомы уже три месяца, первый из которых Уруха проводит в скорби. Только со второго вы начинаете более-менее знакомиться: он оказывается не каким-то чванливым заносчивым парнем, что мнит себя героем войны, а таким же простым человеком со своими странностями. Ты — капитан его защиты, ты не хочешь с ним сближаться, ведь жизнь научила тебя быть в одиночестве. Жизнь всегда лишает тебя чего-то. Семьи, друзей, коллег. Самого себя. Ты помнишь того мальчика, что отправился на фронт — ты уже никогда не увидишь его в отражении, хотя из нового на лице у тебя лишь пара морщинок. Но ты вновь нарушаешь ее уроки, когда улыбаешься Урухе Йодзи, чтобы немного подбодрить его, и тот улыбается тебе в ответ. Так рождается связь. Тебе кажется, ты о ней пожалеешь. Ты откидываешь голову назад, вяло улыбаясь, когда Уруха подходит ближе. Он вопросительно смотрит на тебя, вежливо спрашивая разрешения, и тебе хочется рассмеяться, ведь это его темница тут, это Уруха Йодзи может решать, куда он пойдет на своей маленькой ограниченной территории. Когда он раздевается, ты отводишь взгляд, но невольно опускаешь его на гостя, севшего рядом, когда видишь на его плече длинный тонкий шрам, словно его руку пытались отрезать. Не только это остается незамеченным; Уруха будто чувствует и смотрит на тебя, а потом чуть наклоняет голову вперед. От влаги его волосы вьются. Ты не знаешь, почему заметил эту деталь. Палец Урухи стучит по собственному виску. — И здесь шрам? Ах да. Ты почти позабыл. Бандана была просто способом убрать волосы. Ты уже давно научился зачесывать их так, чтобы длинного рубца не было видно. Но сейчас забываешься. Не то, что это важно. Ты прятал рубец, чтобы не пугать новобранцев. Почти все ветераны имеют хотя бы один шрам. Войну целехоньким не прошел никто. Видимо, даже мечники самого Рокухиры Кунисигэ. Ты касаешься пальцами старого глубокого рубца. Когда тебе посекло голову, ты думал, что умрешь. Ноги не слушались, и все, что ты мог — лежать на земле, чувствуя, как с кровью вытекает из тебя жизнь. Но тебя все же спасли, выходили. Ты приобрел незабываемый опыт. Забыть бы такой, да вот только как? — Шрапнель, — ты опускаешь руку обратно в теплую воду. — Ничего интересного. Там и правда ничего интересного. История ран обычно скучна. Уруха может сказать, что за каждым шрамом есть своя история. Он может начать спрашивать вещи, от которых потом невозможно будет уснуть, потому что в голову будут лезть воспоминания, которым уже пятнадцать лет. Улыбка матери. Боль в голове. Кровь на руках. Голод. Все ужасы, что продемонстрировала тебе жизнь в качестве уроков. Но Уруха — тоже бывший солдат. Потому он не задает вопросов, ведь некоторые вещи лучше оставить при себе, подальше от других. И именно поэтому ты не спрашиваешь его о шраме на плече, именно потому ты просто улыбаешься ему, когда Уруха произносит полную глупость — но ту, какую они, молодые мальчики, вернувшиеся с войны, были рады услышать, ведь это была не жалость. Для тебя этот рубец — гадкое воспоминания. Для Урухи — просто след на коже. — Я редко такое говорю, но тебе чертовски идет этот шрам. — Уруха-сан. Это был самый отстойный комплимент, который я когда-либо слышал. Вы улыбаетесь друг другу, но этим вечером ты не надеваешь бандану немножечко дольше. Уруха оказывается… как бы тебе правильно это сказать? Ты думаешь, что он дурак. Ты думаешь, что понимаешь, как подобный ему человек выиграл войну. Ты думаешь… Иногда ты даже не знаешь, что ты думаешь, потому что Уруха Йодзи предстает перед тобой в разных образах, будто искусный актер, и лишь единожды ты видел его настоящее лицо — в тот самый момент, когда объявил ему о смерти Рокухиры Кунисигэ. Ты не уверен, какая маска ближе всего к настоящему Урухе. Возможно, истина спрятана слишком хорошо. Ты решаешь не копать. Ты слишком хорошо помнишь уроки, что преподала тебе жизнь. Но ты не можешь отказаться от разговоров с Урухой. Дело не в том, что он харизматичен, что он веселый (он довольно утомителен в своих разговорах, если подумать), просто ты его защищаешь. Вам нужно сработаться, чтобы все закончилось хорошо. Ты наблюдаешь за тем, как он фехтует на пустой тренировочной площадке. На нем нет рубашки, ты можешь рассмотреть каждый шрам. В отличие от тебя, он выглядит иначе — тонкий и хрупкий, словно осенний лист. Вы с ним как лисица и охотничий пес, только охоты и нет, вы просто живете рядом. Ты знаешь, что он ест меньше обычного, а все потому, что скорбит. Все еще скорбит по потерянному дорогому другу. Ты удивлен, что кто-то держится за воспоминания так долго. Сам ты перестаешь тосковать по семье спустя пару недель. Ты думаешь, что война ломает в тебе что-то. Но даже так, Уруха Йодзи никогда не проигрывает в спарринге. Жизнь говорит тебе, что богов не существует, но ты думаешь — нет, наверное, в этот раз она не права. Боги есть. Ты видишь, как катится капелька пота между лопатками. Уруха оборачивается, когда ты подходишь к нему ближе. В этот раз настает твоя очередь подкрадываться. Вы смотрите друг на друга, и ты видишь, как ветер треплет его волосы. В закатном свете красные пятна на его глазах кажутся еще ярче обычного. Уруха — он будто осень. Все в его образе говорит об увядании, о теплых цветах. Но ты отметаешь эту мысль, когда он вяло тебе улыбается. Он пытается жить дальше. Просто ему все еще тяжело. Ты даже завидуешь, что он может позволить себе скорбеть так долго. — Тренируешься? Стиль боя Урухи напоминает тебе две вещи. Он владеет иайдо. Кажется, его учил другой владелец клинка (так ты слышал). Но вместе с этим он умеет драться иначе. Ты видел его стиль во время спаррингов. Его легкие быстрые движения. Он будто ветер. Будто кленовый листок, подхваченный ветром. Это грациозно и опасно, но, вместе с тем, столь прекрасно. Ты понимаешь, почему враги его боялись. Так странно думать, что один из шести избранных мечников — такой же человек, как и ты. Ты всегда воображал их иначе. На одну ступень выше. Уруха опускает тренировочный меч и утирает пот со лба. Он виновато улыбается. Ты видишь морщинки в уголках его рта. Значит, раньше он делал это часто. Но не сейчас. — Нельзя же только с вами драться. В какой-то момент вы раскусите все мои приемы. — Боишься, что надерем твой костлявый зад? Взгляд Урухи приобретает лукавые нотки. — До этого вам всем еще далеко, но вот что победа будет не чистой — это да. — Уруха-сан, я не знал, что ты можешь шутить. — Правда? Ты думал, что я вечно угрюмый? Только не говори, что ты из тех людей, считающих, что если владел клинком господина Рокухиры, то я обязан быть серьезным. Ты просто разводишь руки в стороны. — Это не я провел весь первый месяц с заплаканным лицом. — Эй! У меня был серьезный повод. Но следом улыбка Урухи приобретает горький оттенок. Он опускает меч и смотрит вдаль, и ты невольно копируешь его жест. Там, впереди, огненный шар медленно опускается за горизонт. Смотреть на него больно, но ты не отводишь взгляд, пока на глаза не выступают слезы. — Господин Рокухира говорил, что надо чаще улыбаться. Мол, так и мир станет немножечко счастливее. Он был таким серьезным, когда мы говорили об оружии. Но в остальное время он отличался от того образа, о котором ты наверняка слышал от руководства. Он был очень добрым. Немного глуповатым. Намеренно, знаешь? — Уруха переводит на тебя взгляд. — Я пытался следовать его советам… Но вот его убили… И у меня уже не так хорошо получается. — Тебе одиноко? Ты наклоняешь голову вбок, когда слышишь смешок. — Я не общался с господином Рокухирой с войны, если ты об этом. — Но он все равно был твоим другом. — Теперь это не имеет значения. Уруха поднимает руку, а затем бьет мечом по диагонали, стремительно, так, что ты едва не упускаешь момент, когда он разрезает бамбуковый манекен перед собой. Часть его падает на землю, и ты смотришь за тем, как Уруха пинает его ногой. На поле боя, возможно, вместо бамбука была чья-то голова. — Прошлое не исправить, — строго произносит Уруха, а потом смотрит куда-то ввысь. — Как бы мы не хотели, но такого чародейства еще не существует. Придется жить дальше. — Ты не рад? Когда правительство объявило о победе, ты расплакался. Ты много плакал в войну, если подумать, особенно в начале, но в тот день это были искренние слезы. То, что умерло в тебе в тот ужасающий год, вновь вернулось, словно на секунду ты стал человеком, и дамбу эмоций прорвало. Но ты просто был рад, что выжил. Что увидишь завтрашний день. Что будешь просыпаться только от кошмаров, но не из-за настоящего нападения врага. Со смертью Рокухиры Кунисигэ твои кошмары могут стать явью. Нельзя этого допустить. Потому ты обязан защитить Уруху. Ты рад, что ты жив. А вот Уруха… — Неважно, рад я или нет. Я обязан жить дальше, чтобы завтрашний день был спокоен. Так говорит Уруха. Зимой наступают жуткие морозы; таких никто не ожидал. Снега выпадает по колено, и тем, кто не сидит в дозоре, приходится чистить двор лопатами. Уруха присоединяется к вам; скорее всего ему скучно, но вместе с этим он не хочет показаться бесполезным и живущим на чужой счет, потому что он понимает, насколько тяжело находиться в группе из пятнадцати человек в закрытом пространстве. Совместная работа скрепляет узы, ты знаешь это. Ты смотришь на свой отряд — тринадцать человек под твоим командованием. Тебе нельзя к ним слишком привязываться, но без связей не выйдет и слаженной работы. Тебе приходится превозмочь собственные страхи, ведь с ними работа будет не такой эффективной. То же самое ты думаешь и об Урухе, почтительно держа с ним дистанцию, но даже тут ты оступаешься. Ты понимаешь это, когда работа в мороз наконец валит тебя с ног. Проще говоря, ты простужаешься. Команда отправляет тебя на вынужденный больничный, утверждая, что справится одна. Ты видишь засыпанные снегом дорожки в окно и думаешь, что ни черта они не справляются — забили хер сразу же в тот момент, как ты отвернулся. Но ты не можешь их судить. Снега в этом году и правда слишком много. Словно природа тоже скорбит по смерти Рокухиры Кунисигэ. — В войну было так же. Ты оборачиваешься к Урухе. Делать ему все равно нечего, потому он вызывается быть твоей «нянькой»; приносит куриный бульон на подносе. На вкус сносно. Ты гадаешь, готовил ли он его сам, или попросил кого-то из ребят. На Урухе сейчас теплый свитер, и, честно говоря, тебе кажется, что он ему великоват. — Я помню. Ужасное было время. Я чуть не отморозил себе палец. Ты смеешься, потому что это было давно. В ту зиму тебе было не до улыбок. Уруха пристально наблюдает за собой, словно сам не знает, как правильно сейчас реагировать, но потом тоже давит из себя слабую улыбку. Он рассматривает тебя, пока ты ешь. Задерживает взгляд на виске, вновь смотря на шрам. Но потом резко замечает: — Ты без банданы? — Серьезно? — ты сводишь брови на переносице. — Я не ношу ее всегда. — Да, но ты с ней купаешься. — Это совершенно… — Это одно и то же, — прерывает тебя Уруха. — Я думал, даже сейчас будешь в ней. — Да ну нет. Она вся мокрая будет из-за пота. Не неси чепухи. — Ну… Вдруг у тебя с ней связано какое-то воспоминание. Маленькие вещички, напоминающие о прошлом. Кто-то из отряда носит уже почти стершийся брелок с изображением мультяшного щенка — подарок от второй половинки. Кто-то меняет шнурки на одном ботинки на белые — так поступал брат. Кто-то заплетает в волосы ленту, напоминая о матери. Всех этих людей уже нет. Их забрала война. Но порой вещи — это просто вещи. — Нет, — ты улыбаешься. — Не в этом случае. Я такого не храню. — Правда?.. — разочарованно тянет Уруха, и ты решаешь спросить сам: — А ты? Хранишь что-нибудь такое? — Да. Ты думаешь, что он будет секретничать дольше. Когда ты пристально на него смотришь, Уруха будто смущается. — Только не смейся. — После банданы? Не думаю, что буду. — Это набор косметики. Когда ты не сдерживаешь смешок, Уруха назидательно трясет пальцем. — Смотри у меня, капитан. Я могу случайно двинуть рукой, и этот горячий бульон окажется на тебе. — Реально? Косметичка? Почему? — Это воспоминание о матери. О-о-о… Ну мама — это святое. — Я родился в семье наследственных артистов. Ты сам знаешь, что на сцене ты полностью преображаешься. Наверняка видел выступления, — Уруха проводит рукой по лицу, и это движение грациозно. Ты понимаешь, о чем он. — Но мне так не нравилось. Я был плохим актером, — он смеется и качает головой. — Мать постоянно на меня кричала, обвиняя, что из-за меня наш род прервется, хотя у нее было полно учеников. Сейчас-то я понимаю, что она так просто переживала, потому что не знала, куда я пойду, если не выйду на сцену. — А ты пошел на войну? Уруха начинает смеяться. Он смеется так искренне, что ты удивляешься. Никогда его таким не видел. Его лицо выглядит намного моложе, когда он улыбается, и ты думаешь — да, вот так оно и должно быть. — Нет. Я сбежал из дома. — Серьезно? — ты не веришь и качаешь головой. — Ну и ну. Из хорошей семьи — да сбежал? — Прибился к одному храму. Пробыл там служкой некоторое время, а рядом была школа фехтования. Я у них посматривал движения, — Уруха наклоняется и поднимает с пола небольшой глиняный чайник, который принес с собой. Он разливает его по кружкам, и ты берешь ее в руки. Горячая. — Но потом меня нашла мать. Ору было… Она мне чуть ухо не оторвала. И только потом я пошел на войну. — Вот и нашлось тебе занятие. Погрузившись в воспоминания, Уруха выглядит счастливей. Он улыбается, и эта незаметная улыбка кажется тебе очень приятной. Редко его можно таким увидеть. — Она не хотела меня отпускать. Все боялась. Но так уж вышло, что ассистент мастера из школы, за которой я подсматривал, меня заметил. Иронично, что сейчас такое о нем и не скажешь. — В смысле? — Он владелец другого клинка. Самура-сан. И он ослеп. Помогал мне в обучении. Он и уговорил мою мать отдать меня в ученики, все говорил о том, что из меня выйдет никудышный актер. Я так разозлился! — Уруха вздыхает и закатывает глаза. — Думал, он меня оскорбляет. Но… в итоге, вот мы здесь, — он немного думает. — Я навещал мать после. Она сказала, что гордится мной. Так странно это было слышать… Но потом она сказала, что я обязан разрекламировать ее театр, если я стал звездой. Так и сказала! Последнее и у тебя вызывает улыбку. Ну, почему нет? Не все истории обязаны иметь плохой конец. Ты завидуешь, ведь ты вернулся на руины, а Урухе было, куда возвращаться, но это хороша зависть, потому что ты не желаешь ему зла. Не ты теперь заперт в этом месте. Не твоя жизнь висит на волоске, не от тебя зависит благополучие всей страны. Ты ставишь чашку с чаем обратно и возвращаешься к бульону. Нет… Не так уж и плохо. — А косметичку она подарила. Сказала, что надо всегда быть в образе. — И как? Пользовался? Или просто как сувенир лежит? — В смысле? — настает пора Урухи удивляться. Он указывает на себя. — Так я и сейчас накрашен. Вы смотрите друг на друга. На стене тикают часы. Ты чувствуешь… Ты не знаешь, что чувствуешь. — Не понял. — Ты же не думаешь, что это, — Уруха стучит пальцем у глаза, — родное. — Я думал, что это тату… — Не-а. — И ты красишься каждый день?.. Даже тут? — Ну да. А что? Оно и морщины скрывает. Скрывает. Морщины. Уруха, который красится каждый день. Даже в горе. Ты думаешь, что, наверное, у тебя жар. Не может такая чушь быть сказана с серьезным лицом. — Но ты сидишь так в воде!.. — А что такого-то? Нет, теперь ты уверен — у тебя точно поднялась температура! Уроки жизни всегда жестоки. Ты теряешь семью и сослуживцев. Тебе некуда больше возвращаться. Ты не привязываешься к людям и становишься свободным… но то ли жизнь говорит тебе, что ты неверно воспринял ее уроки, то ли решает поиздеваться, иначе ты не понимаешь, почему судьба доверила тебе охрану Урухи Йодзи. Ты искренне пытался быть свободным. Ты правда хотел, чтобы тебя больше не держали земные привязанности. Возможно, тебе, черт возьми, стоило пойти в монахи, а не в «Камунаби», но поздно что-то делать. Ты лишь надеешься, что в этот раз жизнь отстанет от тебя и даст немного пожить. Позволит тебе не быть центром ее внимания. (так и происходит; потому что жестокий урок о привязанности она преподносит Урухе Йодзи) Но сейчас ты чувствуешь, что, наверное, даже немного счастлив. Ты не знаешь, не лживое ли это чувство, потому что за свою жизнь ты разучился видеть, где ты чувствуешь что-то по-настоящему, а где — просто подстраиваешься под чужие эмоции. Война убивает в тебе человека. Ты уже давно не чувствовал себя по-настоящему счастливым. Душой ты все еще тот подросток, что вернулся в родной город после войны и стоит на руинах собственного дома, зная, что никто тебя больше не ждет. Твое сердце навсегда осталось на поле боя. Сердце Урухи Йодзи было отдано в жертву Рокухире Кунисигэ и умерло вместе с ним. Религия говорила им — не делайте идолов, не поклоняйтесь изображением, но люди никогда не слушают голос разума, им проще закрыть глаза и склонить голову перед деревянной статуэткой, чем сделать что-то самостоятельно. Уруха Йодзи склоняет голову перед изображением Рокухиры Кунисигэ. Ты думаешь, что сделаешь так с изображением Урухи Йодзи. Но люди не общаются с богами. Богов в этом мире нет. Есть лишь сильные люди. Уруха — из таких. Из тех, кто пишет историю. Шестеро мечников и их покровитель. Люди, благодаря которым ты вернулся на руины собственного дома, а не остался лежать в траве навсегда. Наступает весна. Цветет вишня, и крепость, в которой вы заперты, преображается; вместо холодного белого снега землю покрывают красивые лепестки. Ты сидишь на веранде, а рядом с тобой стоит тарелка сладостей. Кто-то из парней выбирался в соседний город, решил порадовать команду. Ты не знаешь, наорать на него за то, что оставил дозор, или махнуть рукой. Ничего плохого же не случилось. В раздумьях ты смотришь вперед, на лепестки, плавающие в воде. Потом — в сторону. По дорожке идет Уруха. Он ничуть не меняется, все тот же лепесток на ветру, но теперь ты думаешь — похож на вишню. Он садится рядом и бесцеремонно берет твои сладости. Ты просто щуришь глаза. — Кто-то сегодня в хорошем настроении. — Сегодня вы отвратительно дежурили, — вдруг произносит Уруха, и ты удивляешься. — О чем ты? — На участок пробралась кошка. Кошка!.. Из-за кошки весь разговор? Потом ты думаешь — а вдруг это вражеский питомец? На нем может быть камера. Это может быть порождение чародейства. Ты хочешь уже подняться на ноги, чтобы сказать своим и найти эту чертову кошку, но Уруха тут же добавляет: — Я ее осмотрел. Это была просто кошка. — Ох. — Но стоит быть внимательней. Вы смотрите друг на друга. Ты чувствуешь, как подрагивают твои губы в улыбке. Он просто издевается. Не находит другого способа начать разговор, вот и придумывает эту чушь про кошку. Ты качаешь головой и возвращаешься к любованию вишневыми лепестками. Тебе нравится их запах. Точно так же пахнет Уруха. Он сам похож на цветок, и запах у него такой же — легкий сладковатый аромат. Дует ветер. Ты смотришь за тем, как он колышет выпавшие из прически пряди. Уруха Йодзи смотрит только вперед, а ты думаешь — да, такими и должны быть божества. Каким был Рокухира Кунисигэ. Они должны быть человечны. Ты провел осень и зиму рядом с Урухой и знаешь, что за маской прячется человек. Со своими глупостями, со своими страшными воспоминаниями. Но очень и очень добрый. Ты берешь в руки сладость. — Много времени прошло. Как тебе тут? Некоторое время Уруха думает. Потом поднимает взгляд наверх. — Некоторое время я ненавидел это место. Думал, что лучше бы меня похоронили в тот же день, что и господина Рокухиру. Но потом я понял, что моя смерть сделает все лишь хуже. Все вы были очень терпеливы… Полагаю, я так и не извинился за первый месяц. — Не стоит. Мы все понимали. — Тем не менее, так нельзя. Уруха берет моти с тарелки и вертит его в пальцах. В глазах его проступает доселе невиданная тебе тоска, но не та же, что ты видел в день знакомства, а иная. Человечная, словно ностальгия по старым временам. Ты иногда ее испытываешь, когда видишь школьников на улицах. Счастливые семьи. Вещи, которым ты рад. Вещи, которых ты оказался лишен. Все скорбят по-разному. — Тогда ты мне так и не ответил на один вопрос. Уруха удивленно на тебя смотрит, и ты потираешь затылок. Ну и глупость. Но тебе кажется, что это стоит спросить сейчас. — Ты рад? — Сейчас?.. — Да. Сейчас. Повисает молчание, и Уруха смотрит вперед, серьезно задумываясь. И эта пауза, а не строгий ответ, как в тот день, говорят тебе о многом. Ты будешь вспоминать это мгновение, когда твое тело будет изодрано бумажными журавликами, когда ты будешь видеть голубое небо над собой и думать — ах, прости, что я задал этот вопрос, ведь теперь это будет ложь. Но до этих сожалений еще далеко, потому что ты — не пророк. Ты не можешь видеть будущего, ты не общаешься с богами. Боги и люди — все одно и то же, и один из них сидит рядом с тобой. Ты смотришь за тем, как Уруха надкусывает моти. Потом как смотрит на тебя и слабо улыбается. Ты делаешь ошибку, игнорируя урок жизни. И ты совершаешь ее намеренно. — Сейчас… может, не до конца… Но я рад.