Hybrid

      Первое, на что обратил внимание Чеслок, когда Морис Коул перешагнул через порог лебединого бельведера, были его уши. Лишь заострённый кончик выглядывал — остальной части не было видно под кружевными светлыми волосами, казавшимися такими мягкими. Эльф, что ли?       — Здравствуйте, я Морис Коул! — новичок представляется, отдаёт честь с зажмуренными глазами. Улыбается сладко, даже приторно. Чеслок морщится. Он не любит сладости. Фэг переводит взгляд на своего префекта: непонятная реакция вводила в ступор даже самого близкого к нему человека. Вайолет сжимается, будто хочет стать ещё меньше, натягивает мантию и исподтишка наблюдает за новеньким. Это… Странно. Смотрит прямо как на Деррика и, Чеслок уверен, глаза щурит точно также.       Чеслок знает Вайолета. Знает, понимает его лучше всех в этой беседке, поэтому с подозрением смотрит на новоиспечённого фэга, так же щурит такие же фиолетовые глаза, из-за чего такие же тёмные мешки под глазами растягиваются.       Чеслок — музыкант. Чеслок дёргает за струны души слушателей в приёме пиццикато, сплетает их сердца одним сплошным легато, забирается в самые недры разума, обескураживая внезапным форте. Чеслок — музыкант. Он знает, как звучит плач одинокой ивы, спрятанный в дожде. Он знает, как трелью радуется соловей и выражает печаль взмахом крыла. Он знает, как звучит немая обескураженность и звучная тишина в стенах музыкального класса.       Чеслок слышит эмоции в каждом движении, улавливает любой непреднамеренный звук и писк. Слышит радость трелью флейты, глубокую печаль, которую скрипка выражает в дрожащем пиано, что переходит отчаянным форте бесполезным криком в бездну, боль одиночества, льющимся потоком струящаяся звуком жёстких струн неприступной, величественной лиры.       Чеслок смотрит на Мориса, прислушивается и слышит лишь далёкую трель одинокой флейты. Флейта расстроена, звучит гулко и протяжно. Струна улыбки Коула перетянута, звучит фальшиво, слишком высоко.       Чеслок переводит взгляд на сжавшегося Вайолета, что натянул капюшон ещё плотнее, и ловит себя на том, что задумчиво кивает. От Мориса веет обжигающей стужей, он будто окутан флёром фальши и металлическим блеском аллюминия.       В туманной дымке запаха металла перламутровый лоск его волос и кожи притягивает взгляд.       Вайолет просит Чеслока принести цветные карандаши. Тот вскидывает бровь и уходит: Грегори редко рисует чем-то, кроме угля — лишь запечатлел первый день в качестве префектов возле бельведера на газоне маслом: картина, покрытая лаком, звучала как долгожданный трубный глас, существующая лишь благодаря пролитому поту и безграничному труду, поцелованная фениксом, и Чеслок понимает, всегда понимал, что эта работа особенна, и масляные краски, использованные в ней, лишь подтверждают это.       И почему Вайолет решил достать эти Богом забытые карандаши сейчас?.. Видимо, даже фэгу не дано понять запутанный клубок мыслей, представляющий собой Грегори Вайолета.       Чеслок покорно кивает, бросает последний взгляд на новенького, и от чего-то сердце сжимается, наполняется жалостью и присущему ко всем дортуарам, кроме собственного, отвращением.       Потому что Морис Коул не походит на безупречного Лиса голубых кровей.       Чеслок не знает, чей оскал отражается в поглощающих свет глазах-верделитах, щурит свои аметисты и удаляется под мягкие переливания звука клавиш фортепиано на почти не слышное пианиссимо. Середину увертюры охватывает резким форте, солирующая скрипка гневным дублем режет по ушным раковинам. Контрабасс добавляет трагичности, виолончель мягким кровавым ручейком легато бьёт по струнам сердца.       Конец увертюры заканчивает трель одинокой флейты, струны арфы шелестят, ветром унося тлеющее пианиссимо.       Первое действие начинается.

***

      Морис ведёт себя что ни на есть идеально: безупречная манера общения, изящные жесты. Но Чеслок думает, что Редмонд выбирал его отнюдь не по этим качествам. Коул жеманничает со всеми в меру, восхваляет Редмонда до скромного «Бог» и ведёт себя точно также: перенимает манеру говорить, смеётся вальяжно и, додумывает Чеслок, что с дамами любезничает и кокетничает один-в-один. Морис Коул одно сплошное амено, и Эдгар сдувает с него пылинки, души в нём не чая. К прошлому фэгу он относился так же.       Но Деррик Арден так и не перевёлся в фиолетовый дортуар. Вайолет отказывается поднимать эту тему, Чеслок не настаивает, щурит глаза и задумчиво мычит, спит на ходу и видит кошмар наяву: в глазах ректора Лис был волком в лисьей шкуре. В буквальном смысле.       Редмонд любил Деррика, лелеял как собственного брата, переплетал их судьбы нитью цвета их общего дортуара, глазами-рубинами отражая слепящее зло, и музыкант может лишь слышать отдалённый гул звенящего треугольника, оповещающий о конце спектакля. Их история закончена рвано, странно, и Чеслок знает, что расставлены ещё не все точки над i.       Рубин глаз Эдгара будто поднесли к свету, обратная сторона, скрытая бордовым цветом граней, держащихся напротив света, блестит бледным матовым.       Рубины выцвели, задохнулись вулканическими стёклами, оставив после себя лишь матовое тусклое сияние обсидиана.       Стеклянный свет рубина проливается, стоит лишь капле света встретиться с камнем. Матовый блеск обсидиана виден лишь под определённым углом и освещением.       Светом для алых минералов Редмонда была сияющая улыбка Деррика. Арден ушёл, последний изгиб его губ стал полыхающим пожаром в сердце Эдгара, и рубины расплавились, оставив после себя лишь примеси — главное отличие натуральных камней от подделок. Тучи серого агата Деррика были чисты и огранены.       Пожар вулканом обливал сердце префекта, остатки лавы лежат внутри него, вулканическое стекло обсидиана заменило жадный всепоглощающий свет рубина.       И Чеслоку кажется, что Эдгару не нужен новый фэг: ему необходим свет, который под определённым углом заставит его обсидиан сиять матовым блеском.       Редмонд сделал этим светом бездушную куклу с глазами-верделитами, неудавшимся смехом, что так сложно подделать, — особенно ему, что, как кажется Чеслоку, не смеялся искренне и свободно хоть раз в своей жизни — и заострёнными ушами, выглядывающими из-под светлых кудрей.       Чеслок больше не сравнивает его с эльфом, он соглашается с простым народом: их форма будто отсылает на треугольники пятиугольной звезды пентаграммы, рассказывает, что под всеми этими слоями — настоящее исчадие ада.       Женственное лицо вгоняет Чеслоку недостойные джентльмена мысли, и он внезапно даже для себя представляет Мориса в откровенном наряде, одолженным у одной дьяволицы с картины Вайолета. Чеслок не может сдержать вырвавшийся смех, чем привлекает остальных участников чаепития в бельведере. Даже Вайолет оборачивается, вскидывая бровь. Чеслок извиняется, делает глубокий вдох, не удержавшись ещё от нескольких смешков, и подходит к своему префекту, шепчет ему свою мысль, и на обычно невозмутимом лице Грегори появляется слабая улыбка.       Когда они выходят из бельведера, в кармане плаща Чеслока лежит аккуратно сложенный лист.       Чеслок надеется, что суккуб-Морис не будет приходить к нему по ночам.

***

      На следующий день в лебединой беседке Вайолета накрывает с головой: просьба принести карандаши была единственным, что он сказал в тот день. Чеслок часто смотрит на то, как Грегори рисует: твёрдые, не лишённые элегантности движения рук, шорох карандаша по шершавой бумаге — это ли не великолепие в самом ярком его проявлении?       Линии плавно вырисовываются в образы танцующей дамы — как Вайолету удаётся передать точное движение танца, когда он смотрит лишь себе под ноги? — непонятные штрихи — в стебли роз, чёрное пятно — в тень. И картина приобретает всё более жуткий вид.       Балерина — если Чеслоку не изменяет память, Одиллия из Лебединого Озера — танцует, выдавая себя за другую девушку, зачарованный принц смотрит на фальшивое лицо, подчёркнутые скулы и длинные ресницы, улыбается собственнически, навязчиво, зависимо. Болезненные глаза исколоты стеблями белых роз, кровь окрашивает бутоны зловещим алым.       Чеслоку кажется, что Морису более подходит более извращённая роль Одетты: девушка, в которую влюбился злой чародей, поплатилась за отказ. Эдгар, в глазах музыканта, поступает похоже. Морис — точная его копия, подстроившаяся под своего префекта. Морис Коул — чистый холст без единого мазка, бесформенный кусок мягкой глины, перетянутая струна скрипки.       Эдгар не принуждает, даже не смотрит косо: воздействует на ум фэга, сам того не зная, погружает его в бо́льшую пучину.       Вайолет уходит, бросив рисунок Чеслоку. Попытки поймать его не увенчались успехом. После содержательной беседы об устройстве системы обучения в фиолетовом дортуаре музыкант отдаёт его Редмонду — пусть посмотрит на шедевр, который он создал не по заслуге своей. Морис — неогранённый драгоценный камень, только добытый из самых недр шахты. Его грани никогда не получатся симметричными, камень навсегда останется чистым, без единой соринки внутри.       Примеси — это самый важный фактор, по которому определяется натуральность камня. Примеси лжи и фальши внутри верделита слились, стали одним целым с истинным характером. Маска приросла к лицу, от бровей и ресниц веяло ртутью, от кожи следовало мягкое амбре мёда и глицерина.       Глаза Редмонда, ныне сияющие матовым блеском обсидиана, на мгновение гаснут.       Тревожная трель флейты эхом разносится по залу.       Вступление заканчивается, уступая место развитию.

***

      Чеслок, конечно, знал, что учащиеся Алого Лиса умом не блещут, — в обиду им — но ему действительно пришлось сдерживать рвущуюся наружу ярость, когда Редмонд, звонко рассмеявшись, похлопывает Вайолета по плечу, а тот, смиренно вздыхая, поправляет мантию и идёт обратно к диванчику, поджимает ноги и достаёт альбом. Редмонд, которого Чеслок ставил на… Место после всех учащихся фиолетового дортуара в списке тех, кто понимает хоть какую-то часть мыслей Грегори, не поверил художнику в его наблюдениях. Это же просто смешно!       Морис приходит без опозданий, ставит свежеприготовленный пудинг на стол и уходит обратно на кухню, чтобы заварить чай.       Чеслок ловит себя на том, что подбирает тянущиеся к десерту руки и давится слюной.       Когда Коул приходит, смотрит на Редмонда преданным щенячьим взглядом, одаривает всех улыбкой, звучащей фальшивой завышенной струной, музыканту приходиться ловить себя на том, что он очень хочет взять смычок от скрипки и представить сцену, недостойную разума английского джентльмена.       Суккуб-Морис должен будет когда-либо попробовать собственное лекарство. Музыкант ухмыляется и думает, что ему, возможно, это понравится.       На следующее утро Чеслок находит на столе сложенный рисунок, где он стоит над Морисом — который, по неведомой причине, вновь одет в этот откровенный наряд суккуба — похотливым инкубом, и ему становится не так весело.       Чеслок собирается натереть смычок канифолем прямо над мантией Вайолета.       А потом он вспоминает, что стирать её придётся ему и желание внезапно пропадает.

***

      Вайолет вновь рисует Лебединое Озеро, но на сей раз Одиллия толкает Одетту в озеро, а шипастые стебли покрывают тело Зигфрида полностью. Принц выглядит на картине до безумия глупо, и Чеслок хмыкает. Эдгар — идиот, так что всё справедливо. Комната префекта пропитана запахом краски и железа. Вайолет опять «рисует» на себе, заставляя некровного брата поджимать губы и прятать лицо в тени капюшона, расстроенно глядя в пол, который, наконец, был пригоден для использования после тщательной уборки, проведённой Чеслоком.       — Карандаши? Снова? Вайолет, неужто ты научился пользоваться материалами, которые не уголь? А дальше что, начнёшь разговаривать, как нормальный человек? — фэг закатывает глаза, зевает и кладёт голову на плечо старшего, который лишь хмыкнул на очередной выпад, и не глядя указал на стол с лежащим там красным карандашом.       — Давай ты сегодня на обход? — тихий шелест голоса Вайолета ласкает слух Чеслока. Сказанные слова — с раздражением заставляют перекрыть приятный звук. Грегори очень уж любит «подготавливать» своего фэга к будущей префетской жизни, через день заставляя его совершать вечерний обход вместо него.       Со вздохом Чеслок соглашается: негоже уважаемому английскому джентльмену отказывать в помощи, а младшему брату — доносить на старшего. А так хотелось.       Заканчивая обход, Чеслок внезапно видит фигуру, в гордом одиночестве сидящую вблизи дортуара Волков.       Джоан Харкорт разваливающейся кучей плашмя сидит, прислонившись к дереву. Краска на «рисунках» застывает, покрывается тёмной корочкой, и он готовится представить картину сломанному миру.       Джоан и впрямь похож на ободранного лебедя, подставленный Коулом, изодранный шипами календулы.       Вместо календулы — нож для писем, алая кровь — не голубая, коей представляет её аристократическое общество.       Чеслок усмехается, подходит ближе к раненому зверю, и он наконец замечает, вздрагивает, сжимается сильнее. Волкам впору загрызть добычу до смерти. Действия не вяжутся с устоями, прописанными истинными джентльменами.       В дикой природе волки не брезгуют питаться падалью, гордые лисы кормятся ею лишь в голодное время года.       Фиолетовый дортуар — свободолюбивый бирюк, которого сковывают этические нормы, стены собственного поместья и лимит страниц в альбоме.       Алый дортуар — благородные плуты, закованные в рамки званных вечеров и моральных устоев, в которые они загнали себя сами.       Волкам в неволе незачем питаться падалью. Лисы, пришедшие к людям, отказываются принимать её вкус вновь, усладившись запахом свежего мяса.       Но у Волков гниют руки от открытых ран цепей, которыми они скованы. Лисы сгнивают сами, страшась цены, которую придётся заплатить за роскошное существование их небренной жизни.       Лис перед ним становится падалью, страшится болезненных лезвий лжи, кровоточащие раны гниют, ударяясь о бетонный пол несправедливости. Подстава, словно дротик, пронзает обливающееся кровью сердце.       Чеслок не гниёт, а задыхается, когда цепи обвивают длинную шею, иголки границ впиваются в пальцы, заставляя раны открываться вновь и вновь, в момент очередной игры на инструментах.       Чеслок не хочет видеть это жалкое создание возле своего дортуара. Чеслок вообще не хочет его видеть. И всё же отряхивает того и взваливает на плечо, таща в комнату префекта.       В конце концов, ему незачем питаться падалью, верно?

***

      Ещё четверо ребят опаздывают или не приходят вовсе, и за их приглашение всегда отвечал Морис. Слепец ли Эдгар или просто остолоп? Чеслоку думается, что два в одном — не его предел. А другие префекты?.. Лоуренс, кажется, о чём-то догадывается. Для умнейшего ученика колледжа Блюэр слишком медлительный. И, видимо, это касается не только спорта. Гринхилл списывает всё на случайность или безответственность, наивно полагая, что пятеро человек могу опаздать с одной-единственной отговоркой о том, что им дали неправильно время, когда всех приглашал один и тот же человек.       Чеслок записывает это в свой список причин превосходства фиолетового дортуара над всеми остальными. Вайолет даже не обращает — или так кажется — внимания на окружающий его мир большую часть времени.       Кажется, Грегори стоит давать им уроки рисования, чтобы тренировали наблюдательность. А может, рецепт Лоуренса уже давно устарел, а остальные двое — великие слепые при бараньей упёртости, которые отказываются носить очки.       «Не, они просто тупицы», — думает Чеслок, мысленно закатив глаза, и возвращается к подстёбыванию Мидлфорда. Даже сейчас, когда настроение слегка поубавилось после очередного опоздания, Эдгар может нахваливать Мориса. А потом, внезапно, речь заходит о новичке в дортуаре заучек: Чеслок надеется, что он понял: в их стенах зубрил не жалуют.       По рассказам Клейтона этот парень где-то на уровне дворецкого при графском титуле: готовит, как шеф-повар, гладит-штопает, задницы лижет, как леденцы… В общем, как выразился Вайолет: своеобразный человек.       Далее идёт рассказ, ставящий Лоуренса, да и других префектов, в недоумение, но Вайолет рассказывает это так тихо, монотонно и даже равнодушно, что от такого контраста Чеслоку хочется смеяться.       Префекты собираются позвать этого новичка, и Коул, невинно хлопая глазами, выдавливает хороший — музыкант не может с этим поспорить — аргумент, и Чеслок понимает: новичка постигнет та же участь, что и прошлых студентов.       Чеслок усмехается. Ему всё равно не нравится этот зубрила из Дома Синих. С другой стороны: он мельком видел зубрилу-вторженца с зубрилой… Номер два, и они выглядели очень… Очень. Мужеложство — грязный, порочный, омерзительный, похотливый и чудовищно противоестественный содомский порок — был слишком сильно распостранён в мужских академиях: ребята только вступали в период полового созревания, а стены колледжа нельзя было покинуть, не считая праздничных каникул.       Возможно, Синим пришло время сменить цвет на голубой.       А потом фэг переводит взгляд на Коула, который с благоговением смотрит на Редмонда взглядом, в котором плещется восхищение, пустота, жадность и что-то сродни безумства.       ... Да нет, они все просто сумасшедшие.       На следующий день зубрила не появляется в назначенные два часа. Как и ожидалось: мальчишка опоздал. Морис улыбается воистину лисьей улыбкой, граничащей со злобным оскалом ухмылки, оправдывая название дортуара, и Чеслоку хочется смеяться: никто снова не связал опоздание и приглашение Коула. Видит Бог: мальчишки, подставленные фэгом префекта алого дортуара, злобно смотрят на него исподлобья, скалясь, словно лисы, пойманные в капкан.       Бог не очень любит справедливость, или же это следствие человеческой лжи и злобы? Чеслок вяло размышляет и приходит к выводу, что два в одном — вполне возможный вариант.       Но, решив взглянуть на очередного неудачника, пойманного в ловушку слов Мориса, музыкант замирает: в единственном видном ледяном синем глазе плещется едкая злоба и холодная сосредоточенность в желании мести.       Действительно, любопытный юноша.

***

      Чеслок никогда не любил другие дортуары: драматичный алый, который может похвастаться лишь своим статусом, зелёный, чей кругозор ограничен площадкой для крикета, и синий, не смыслящий ни в чём, не считая учёбы.       Он не любит хитрых, лицемерных лисов, львов-нахлебников, сваливающих все заботы на львиц, сов, мешающих спать своим уханьем.       И всё же, когда он слышит душераздирающий крик Мориса Коула, находясь вблизь художественного класса, ему не хочется усмехнуться или начать злорадствовать.       Его охватывают отвращение и жалость, разъедающие кости, бегущие по венам. Жалость немой парестезией проходит по коже, отвращение оседает в глубине фиолетовых глаз-аметистов.       Коул выбегает из кабинета, бешеные верделиты сияют отчаянным безумием. Взгляд сквозит ненавистью и беспомощностью.       Действительно, жалко.       Кровавый закат расстилается по небу, придавая картине завершённой трагичности. Морис воет, скулит и рычит, унося по ветру мелодию озлобленной ненависти.       Динамичное фортиссимо в партии скрипки подводит к кульминации, виолончель заканчивает её на пианиссимо. Конец недалеко, завершение концерта — напротив.       Бледный лунный свет кровавым закатом отражается в потускневших оливи́нах, свет прозрачным ручейком течёт из них. Кукольное лицо озаряется настоящими человеческими эмоциями, и Чеслоку это не нравится.       Потому что этот взгляд в очередной раз пойманного в капкан бирюка с отгрызанной ногой Чеслок узнает где угодно.       Потому что Волки не могут быть людьми, пока продолжают творить.       Потому что сейчас Коул до ужаса напоминает Чеслоку самого себя: бешеного Волка, озлобленного на весь мир, лисьей ухмылкой огорождающий других от укуса.       Вот только, когда животное начинает умирать, захлёбываясь пеной изо рта, губы не складываются в лисью ухмылку, мышцы не расслабляются сидящим на камне царём прайда львом, крылья не бесшумно порхают в ночной тьме. Животное тихо скулит и воет, культя подёргивается фантомной болью, серый мех покрывается алыми брызгами.       Противоядие для заражённых бешенством необходимо вколоть не позже четырнадцати дней с момента укуса.       Организм творца отвергнет противоядие разве что после его смерти.       И гибель творца наступает в тот момент, когда он начинает чувствовать себя по-настоящему живым.       Но это чувство не приносит творцу счастья.       Потому что для творца нет ничего хуже того, что его страдания окажутся напрасными.       Спасением Чеслока стал Вайолет.       Вайолет сжимается, когда видит Мориса, не поднимает на него пристальный взгляд и тихо рычит, поджимая волчьи уши.       Вайолет не принимает Коула в свою стаю, потому что Лису нечего делать среди Волков.       Чеслок смотрит на неудавшегося плута, поджимает губы и невольно скалит на него зубы. Против инстинктов не попрёшь.       Вайолет стал спасением для брошенного, пойманного в капкан бирюка, и сейчас гордый волк-переярок хочет стать им же для Мориса.       Потому что Морису Коулу не подходит лисья улыбка и хитрый взгляд. Морис Коул — это огненные, пылающие глаза, отчаянный оскал и одиночный вой в темноту на свою бывшую лисью стаю.       Морис Коул — это гибрид хитрого Плута и креативного Бирюка.       Морис Коул — это гибрид, брошенный собственной стаей, потому что лисы всегда остаются одиночными животными.       Но Чеслок заботится только о Волках и принимает гибрида лишь наполовину.

***

      Музыкант слышит грохочущий на улице гром и уже было хочет выбежать из здания, но его перехватывает Вайолет, проницательно смотрящий на него, тревожным холодом ледяных пальцев обдавая горячую кожу фэга. Чеслок смотрит раздражённо, с редким неуважением пытается вырваться, но префект суёт ему в руку листок бумаги и тихо просит:       — Заставь его рассмеяться.       Удивление сваливается на музыканта ледяной водой и фальшивыми звуками расстроенной цитры.       — Ты мелешь чушь, — Чеслок закатывает глаза, берёт листок и держится за успокаивающе-холодную руку на несколько мгновений больше, чем нужно. Неозвученный вопрос висит над ними, но не получает ответа. Вайолет отпускает фэга и тот вновь срывается на бег, несмотря на направленный ему в спину редкий обеспокоенный взгляд.       Чеслок находит Мориса в пустой беседке: вход ему отныне воспрещён, и всё же это не мешает бывшему фэгу ядовитым таллием осматривать привычные диванчики и стол: всё как обычно, привычно, обыденно: несколько белых фарфоровых чашек, которые фэгам следовало убрать, неаккуратная стопка «неудачных» работ Вайолета, забытая книга Лоуренса. Всё так привычно, и поэтому ли понимание того, что «привычно» в их смысле теперь должно исключать Мориса давит на сердце неожиданным грузом.       Потому что с Коулом было действительно весело препираться и подкалывать его, принимая во внимание женственную внешность и драматично-трагичный, что удивительно, характер.       Чеслок ловит себя на том, что не хочет лишаться веселья. Издеваться над фэгами префектов — та ещё потеха, их реакция вызывает самодовольную улыбку на лице Волка.       И всё-таки Морису действительно идёт этот взгляд: искренний, гневный, злобный, пустой.       — Идиотина ты, всё-таки. Не зря к Лисам попал, — Чеслок небрежно бросает это и садится рядом. — Между прочем, это даже не диван твоего префекта.       — Уходи, — тихий, глухой шелест тени прежнего голоса Коула смиряет его оцепенелой ненавистью.       — Так-то тебе не пристало здесь сидеть. Помнишь? В бельведере могут находиться только…       — Заткнись! — гневный всплеск заставляет фэга вздрогнуть. — Заткнись, заткнись, заткнись…       — Не пристало английскому джентльмену так выражаться, не думаешь? Ай-яй-яй, а что бы сказал Ред… — раскат грома прерывает их перепалку и Коул подпрыгивает на месте, сжимаясь плотнее, пытаясь спрятаться в пиджаке. — Ты что, грозы боишься? — Чеслок даже не пытается скрыть ухмылку, а Морис гневно всплескивает руками, комично надувая щёки.       — Ничего я не боюсь. Это от неожиданности, — уверенный тон не помог Лису из-за дрогнувшего в конце голоса. Вот умора.       — Ага, — Чеслок закатил глаза и кинул в него свою мантию. Коул вскрикнул.       — Т-ты что себе позволяешь?!       — О, Господи, просто возьми уже! Лисёнок, твой мех тебя уже не спасает, а Эдгара тут нет, чтобы греть тебя в своих объятиях.       — Не упоминай его…       — И скис. Прекрасно. Аргх, раздражаете вы меня. Как будто миллион потерял, а на деле что? Редмонд больше не хочет пить с тобой чай, какая потеря.       — Заткнись. Что ты вообще понимаешь?! Ты вообще знаешь, сколько я пахал ради своего места? Тебе, конечно, не понять младшего сына, которому отец никогда не передаст графский титул, да?       — Да он вообще никому ничего не передаст, в гробу-то, — неловкая пауза, возникшая между ними, заставила Чеслока усмехнуться. — Да ладно, зачем тебе вообще понадобилось это место фэга? Серьёзно, это просто неблагодарный титул с кучей обязанностей.       — Что префект, что фэг. Почему тогда ты так печёшься о своём месте?       — Не хочу, чтобы с Вайолетом был кто-то вроде тебя. Хотя, не думаю, что он был бы таким же тупым, как твой. Тебя-то раскрыл, — признание не удивило Мориса, лишь горькая усмешка пробежала по губам. Раздался очередной раскат грома, заставив парня, которого уже начала сотрясать нервная дрожь, вздрогнуть. Чеслок закатил глаза.       — Иди уже в свой дортуар, а то так и помрёшь от сердечного приступа, — Коул слегка замешкался, а затем скрестил руки на груди.       — Заткнись, тебя не спрашивали.       — Эй, а где твоё ангельское поведение? Ты действительно неудачник. Так долго всех дурил, а потом какой-то зубрила пришёл и раскрыл тебя.       — Заткнись! Зачем ты вообще сюда пришел?! Поиздеваться?!       — Да ну не-ет, — ухмылка растягивалась по лицу, превращаясь в настоящую улыбку, а потом Чеслока сотряс смех.       — Прекрасно, теперь у него припадок.       — Эй, — изо рта музыканта вырвались ещё несколько смешков. — Я никогда не слышал, как ты смеёшься. Не те «хи-хи», которые ты пускаешь возле Редмонда, а серьёзно. Я даже книжного червя нашего довёл, а ты что.       — Раздражаешь, словно жужжащий под окном улей, — Морис закатил глаза и Чеслок снова поразился перемене в поведении. Небо сотряс ещё один раскат грома, Коул вновь подпрыгнул и сжался в жилетку сильнее. Нетронутая мантия так и осталась лежать между ними бесформенной кучей.       — … Попробуй посмеяться, — вспомнил Чеслок слова своего префекта. В мыслях он раздражённо вздохнул: мотивы Вайолета как всегда непонятны. Хотел ли он действительно помочь или преследовал другие цели?       — Ты идиот? Нет, нет, ты идиот. Зачем?       — За… — музыкант действительно сдерживал свой неистовый хохот. Честно. Для пафосной фразы, которую он собирался сказать, это просто не подходило. Чеслок сделал глубокий вдох, прежде чем закончить. — За смехом грома не будет слышно.       Ещё с минуту Коул молчал, смотря на Волка, как на полоумного, а потом в беседке раздалось сдавленное хихиканье, перерастающее в тихий смех.       — Т-ты идиот! — Чеслок гневно схватил со стола карандаш, оставленный Вайолетом, и кинул его в Лиса.       — Разве ты не этого хотел? — Морис впервые улыбнулся, и Чеслоку показалось, что солнце выглянуло из-за облаков.       Раскаты грома больше не сотрясали небо, ушли, оставив после себя лишь горький, усталый смех.       Смех, исходящий от одинокого волка-бирюка, скрывающегося за лисьей маской.       И Чеслок принимает его, но лишь наполовину.