бессонница на двоих

у бан чана все идет по плану. школа — с аттестатом без троек, лучший университет в стране, образование по перспективной специальности и нескончаемый марафон по карьерной лестнице. у чонина переходный возраст, брекеты, в которых застревают кусочки абрикосов, домашка по английскому и никаких надежд на будущее. а у вселенной специфичное чувство юмора. мир на потолке галлюцинирует световыми кляксами от фар автомобилей, проносящихся мимо окна взятой в ипотеку квартиры. уродливая трещина в углу над кроватью разбивает штукатурку и сердце чана. сон не приходит к нему третьи сутки. из участия в воспитании младших сестры и брата, чан знал, что истошно ревущие младенцы с завидной легкостью засыпают от качания в машине, дрейфующей по дорожному океану. бан чану двадцать пять, и он не плакал со второго класса. он будит клаксоном открытия салона всех забравшихся в колеса сверчков. тусклый экран над коробкой передач с издевкой сообщает о третьем часе ночи. едет долго. на дорогах сотни таких же, как и он потерянных душ сливаются в длинные полосы отражений на мокром асфальте. ладонью ловит из опущенного окна мнение стылого сквозняка. ветер считает бан чана бессмысленным. дома духота, дыхание в затылок липкого болота собственных сомнений и тревоги. за корпусом машины студит озноб бестолковой свободы. такова иллюзия выбора повзрослевших детей. чан съезжает со склона к растянувшемуся на востоке города каналу. бедные районы спят крепче и тише прихотливого центра. им не нужно что-то доказывать, слепить глаза своим великолепием или восхищать туристов раздутым величием. такие места как родинки на скрытых под одеждой участках кожи — не попадаются на глаза любующимся, не мешают владельцу своей уродливостью. они просто есть, ни больше, ни меньше. мутные лучи фонарного столба нехотя выдают своих кроющихся во тьме приверженцев. светоотражающий брелок во рвах кустистой ночи цепляет внимание бан чана. серебристый кругляшок низко раскачивается у самой земли, в наказание подвешенный за облезлый рюкзак. колеса перестают раскручиваться у края обочины. — двигатель заглуши, — наставляет кислый голос почудившегося тролля или феи, но мост уже давно скрылся в пронесшихся километрах, а крылья у застигнутого парня не отросли. чан послушно заглушил машину, и открыл дверь со стороны пассажира, чтобы разглядеть ночного странника внимательней. нескладный подросток — тощий до васильковых синяков на ребрах, с длинной полосой растянутых над крошечным подбородком губ. поднимаясь с колен, он хмуро пялится в ответ. — ты всех кошек своим монстром распугал, — цветной пакетик корма зажат в замызганных дорожной пылью ладонях. глаза чана комично обнажаются под сложенными бровями. — тебе разве не нужно уже быть дома? ты же еще школьник, — чан прилежно задает взрослые вопросы, на которые хрупкий парень только кивает, словно слова — это пустая и непозволительная растрата ценного воздуха. он незаинтересованно выходит из поля зрения. чан с трудом вытягивает затекшую от долгого нахождения в одном положении шею, чтобы увидеть, как школьник выбрасывает пустую упаковку в ржавую мусорку. — тебя подвезти? — нечаянно вырывается у водителя. подобно любимому еще маленьким чаном йо-йо, оттянутому за упругую нитку, подросток возвращается ровно на то место, где стоял ранее. сканирует своими лисьими глазами-щелками и случайно прожигает сквозные дыры в потасканном теле. если бы люди могли видеть других насквозь, вытягивать все их пороки, скрытые за слоем социальной репутации неудобные желания — такую суперспособность точно бы имел этот худощавый мальчишка. не выловив ничего непростительного, парень неловко забирается в машину. быстро застегивает рюкзак на коленях, чтобы оттуда не успели раньше времени выпасть собственные пороки. — меня зовут бан чан, — он будит задремавший двигатель, недовольно чихающий под давлением ключа загорания, и трогается с места. — ян чонин, — парень своенравно тянется тонкой рукой до лампы над плечом чана и без раздумий выключает ее, объединяя их тесное пространство с мглой за его пределами. если и выбирать из магических созданий, то чонину лучше всего подходит вампир — вздумалось чану. они доехали до конца длинного переулка, прежде чем чан вспомнил спросить адрес. вбив названную улицу в навигатор, он прокрутил руль и тихо двинулся в ее направлении. — они не боятся ночью, — вдруг вспомнил о способности строить целые предложения подросток, — в темноте у них есть преимущества, и они не боятся. — ты о себе или котах? — чан кидает короткий взгляд. — о котах. поэтому я кормлю их ночью. потому что они не боятся, — точно маленькому объясняет чонин. чан пробирает на смех — мягкий и теплый, без намека на издевку. — хорошо, я понял, добрый самаритянин. а родители не против? — он излишне резко поворачивает руль на перекрестке, заставляя чонина кукольно-невольно откинуться в свою сторону. — родители всегда против, если дело касается меня, — он рефлекторно возвращается в исходное положение, — одной ночью больше, одной меньше. все равно. ответа не приходит на ум. вставать на сторону извечно правильных взрослых и поучать парня желания не возникает. — а ты почему не спишь? — вдруг любопытствует подросток. — не могу уснуть, — чан неопределенно подбрасывает плечи. — наверное твой соулмейт очень хочет встретить рассвет, — замечает ян. чану такая мысль на ум не приходила. ему, если честно, за последние три дня ни одна добрая мысль на счет родственной души не приходила. рабочие дни скатывались в невнятное месиво, задачи со злорадством сыпались под его руками, сделки одна за другой проваливались. мечтательная догадка чонина отчего-то трогала запаянное металлом ответственности сердце. — или очень не хочет видеть сны, — предполагает бан чан. чонин пусто обрисовывает взглядом вид перед собой. оставалось неясно — захватил ли его распростертый за лобовым стеклом пейзаж или на прозрачной сетчатке пропечатана картинка собственного мира. в шум двигателя вторгается неразборчивый хор лягушек у канала. в детстве, проведенном на другом континенте, чану нравилось разбирать вопли их австралийских сородичей на ликующие, истерические, радостные и предсмертные. пруд вскоре проглатывал все звуки вкусно и без остатка, оставляя ребенка во власти безмолвной толщи воды, захваченной скучным камышом. за окном выглядывает многоквартирное здание. чан останавливает машину. — я должен тебе отплатить, да? — чонин начинает рыться в рюкзаке, — у меня есть осталось немного крекеров, учебник по физике и многоцветная ручка, но в ней закончились фиолетовые чернила, — он вытряхивает все сокровища себе на ноги и оборачивается к чану, — хочешь? — нет, не хочу, — он впечатлен щедростью парня, но не намерен его обворовывать. — тогда чего ты хочешь? — поспать, — чистосердечно признается чан. чонин задумчиво чешет кончик носа. напоследок стреляет в банчана накаленным взглядом, предусмотрительно защищая своего благодетеля отрешённым прищуром. — ты сегодня поспишь, — обещает мальчик, с щелчком открывая дверь с правого бока. — ты ясновидящий? — без скептицизма интересуется бан чан. чонин, снова экономя кислород, лишь тянет кончики улыбки до самых ушей и захлопывает дверь. припорошенная восходящим солнцем тьма мгновенно сжирает его, как тот самый пруд крики лягушек. бан едет домой. районы радужным калейдоскопом поочередно сменяются. чан думает о работе, потом о волшебном парне и предсмертных воплях лягушек, ручке без фиолетового цвета и котах, не боящихся ночью. мысли крючком связываются в колючий теплый плед, окутывающий его от самых ресниц до ступней на пыльных педалях. бан чан проваливается в тревожный сон. ему снился мальчик. непонятно, был ли это он сам в еще недавней юности или чонин. здесь это не имело значение. мальчик, намертво переплетя свои костлявые пальцы с его, тянул бан чана далеко за границы всего созданного и еще не существующего. размытая картинка по краям зрачка сплавлялась с пустотой за его пределами. за спиной парня горело небо. без дыма, лишь седой пленкой обволакивая взор. чан знал, что нельзя спрашивать куда его ведут. да и он был уверен, что парень не ответит — воздух стоит дорого. они не останавливались, даже когда переставали ощущаться тяжелые ноги, когда их лица сжигало до алого пепла догонявшей зари. чан уже не думал — были ли когда-то они или ему все привиделось, как это бывает от долгой бессонницы. просыпается чан уже в больнице. острые кости все еще впиваются в его руку, но ничего не горит. он бесстрашно открывает глаза и видит мальчика у своей постели. за ним лишь безжизненный потолок больницы. чонин тянет узел их ладоней к своей груди. — ты хотел увидеть рассвет? — спрашивает чан. над бровью притупленной болью сечет швы. — с тобой я бы хотел увидеть все, — признается парень. чан тянет его на себя. чонин утыкается носом в его плечо, отмечая крестиком еще одну рану. они лежат тихо, безмолвно делясь друг с другом секретами. чонин пахнет черникой и зубной пастой, ненавидит английский и кормит котов в темноте. а еще он не спал три последних ночи. впереди их ждет снятие швов, долгие разговоры со словами и без, тягучие поцелуи до онемения губ и сны. много-много снов.