douleur

кевина, если честно, уже тошнит от запаха крови. вся их крошечная комната пропиталась мерзким металлическим ароматом, растекающимся от двери по всему периметру плинтуса. включи он свет ламп, рвотный позыв не заставил бы себя ждать – он уверен, что на полу почти засохли алые лужицы, которые позже придётся отскребать поломанными ногтями. в воздухе стоит оглушающая тишина, прерываемая лишь тихим-тихим дыханием, изо всех сил сдержанной истерикой и гулким, тревожным сердцебиением. он чувствует взгляд глубоких чёрных глаз из угла, еле освещаемого светом из щели под дверью – живя в гнезде, учишься ощущать нутром всё, что забирает слепота. мгла заставляет слышать еле различимые вздохи и шепот, скрытый за десятью железными засовами. но крики, сдерживаемые ладонью у рта и зубами в эпидермисе, все ещё врезаются в сознание острым хирургическим скальпелем. особенно чужие. особенно жана. дэй наощупь достает с верхней полки шкафа почти опустевшую аптечку, молча садится на колени около забившегося в угол моро. тот дрожит от колючего, расползающегося по обнажённой коже холода. у него на шее синяки от чужих пальцев, на плечах – кровоподтеки укусов, такие яркие, что привыкшие к темноте глаза отчётливо видят их очертания. на спине хуже – кевин уверен, рико не оставляет после себя живого места. он смачивает ватный диск в перекиси и аккуратно прикладывает к кровавым следам зубов, мышцы под его пальцами напрягаются, кожа превращается в один сплошной оголенный нерв. жан весь сжимается, уменьшаясь на глазах за секунды. – извини, – шепчет дэй. опять не смог защитить, не смог помочь. вина разъедает внутренности, жадно чавкает, выплевывая на ледяной пол ошметки сердца. слезы скапливаются в уголках глаз, но так и остаются на ресницах, не в силах позволить себе большего. – ничего, – голос жана охрипший, сорванный. каждое слово бьёт по связкам обжигающей болью. он закашливается, руками тянется к покрытому грязью горлу. чужая ладонь внезапно прижимает к губам горлышко бутылки, заставляя сделать глоток прохладной воды. приступ проходит, возвращая возможность говорить. – можно? – кевин обеспокоенно выискивает в глазах напротив малейший намёк на протест, но видит лишь нахмуренные брови и взгляд, зацепившийся за разбитые в кровь губу и скулу. – нашёл, за кого переживать. – сам решу, – жан тянется кончиками пальцев к покрасневшей коже, но одергивает себя. не хочет испачкать. кровью, грязью, собой. не понимает, о чем спрашивает дэй, но доверяет полностью. знает ведь лучше, чем самого себя. знает, когда тому больно, когда тревожно, когда одиноко, способен по одному взгляду определить, когда он искренен, а когда врет. – можно. кевин лишь, почти не касаясь, обхватывает жана за плечи, окутывает тёплыми объятиями. моро удивлённо распахивает глаза, но спустя секунду отвечает, утыкаясь ледяным носом в сильную шею. напряжение спадает, когда он зарывается пальцами в футболку дэя на спине и вдыхает родной запах, чувствует, как ласково родные ладони перебирают локоны волос, перекрывая собой воспоминания о жестоких чужих. горло саднит от сдерживаемых слез, и жан в последний раз разрешает себе слабость – ткань впитывает жидкую соль, а дышать становится легче. кевин отстраняется, и хрупкий, безопасный мир вновь рушится. – повернись, я обработаю спину, – жан слушается, разворачиваясь лицом к каменной стене. по лопаткам и пояснице у него тянутся багряные полосы от ногтей – дэй до кровавой каши разбивает рико лицо об дверной косяк в своей голове. кевин окунает пальцы в заживляющую мазь и размазывает её по расчерченной будущими шрамами коже. шершавые борозды расходятся под прикосновениями. моро шипит сквозь зубы от жжения, тянущегося вдоль позвоночника. – тише, все хорошо, я здесь, – дэй утыкается лбом в нетронутый участок спины, дует на раны, пытаясь хоть как-то облегчить боль. он без промедления и лишней мысли забрал бы её себе, если бы мог, но способ для этого ещё не изобрели, а рико раз за разом выбирал жана. кевин продолжает, пока мазь не впитывается, а моро не перестаёт дрожать под его руками. вместо жжения, мгновения назад захватившего все тело, тот вдруг чувствует легкое, почти незаметное прикосновение губ к располосованной спине. там, где совсем недавно расцветали укусы и кожа рвалась под острыми ногтями, теперь хрустальными крыльями бабочки-поцелуи стирают болезненные прикосновения. жан замирает, запоминая ощущение обволакивающего внутренности тепла. сердце сбивается с привычного ритма, разгоняя кровь по заледеневшим артериям. моро чувствует отголоски дома в тихом дыхании, прикрытых веках и горячей коже за собой. – в конце концов все будет в порядке, – шепотом обещает кевин, закрепляя слова нежными губами на белесых шрамах. – мы сбежим. вместе. жан, сидя спиной, не видит его глаз. и поэтому верит.