Можешь идти

В наказание разгневанные боги насылают на людей чудовищ.

Волны разбивались о скалы, и солёные, леденящие брызги хлестали по лицу, растекаясь по щекам яростными слезами. Пальцы начали неметь, но Одиссей не отпускал трезубец. Вонзил его в грудь бога ещё раз — он давно перестал вести счёт. Надеялся лишь, что ран у Посейдона теперь не меньше, чем тех людей, которых он увлёк на дно на глазах у капитана. Что ему страшно — так же, как было страшно самому Одиссею, бессильному перед божественным могуществом. — Теперь ты знаешь, каково это — быть бессильным. Сцепив зубы, Посейдон издал хрип, глядя на смертного налитыми кровью глазами. Он больше не кричал — и это действовало на нервы больше, чем если бы от его воплей раскалывалось небо. Как он смеет? Как он смеет лишать Одиссея его единственной награды — доказательства того, что богам тоже бывает больно? Его крики, его мольбы были бы такой чарующей музыкой — лучше хора сирен, — они пролились бы бальзамом на истерзанную скитаниями и потерями душу капитана без флота. Одиссей надавил сильнее, проворачивая трезубец в ране. Всё, чтобы выдавить из ублюдка хотя бы один болезненный стон. Посейдон кашлянул, а затем сплюнул кровь, золотистую от ихора — капли смазались по щеке Одиссея, обожгли его кожу. В ярости тот дёрнул трезубец, чтобы вынуть из плоти и вонзить ещё раз… но замёрзшие руки болели от напряжения, и Посейдон так и остался пронзённым своим же оружием, пригвождённый к скале, а Одиссей, тяжело дыша, опёрся о рукоять, как странник — о посох. Сквозь вой ветра прорвался смех. Опустив взгляд, Одиссей увидел, как колышется и дрожит раздробленная и раскрытая грудная клетка Посейдона, как всё его окровавленное тело содрогается от хохота. Ему смешно. Ему смешно! Он должен сходить с ума от боли, а он нагло смеётся в лицо смертному, который одолел его, бога! Вспыхнув, Одиссей пнул его прямо по голове, чтобы тот хотя бы замолчал, но очертив круг, лицо бога снова повернулось к нему, искажённое улыбкой, кровоточащей, как ещё одна рана. В его глазах отражался шторм, неистовствующий вокруг них. — Тебе весело? — рыкнул Одиссей, снова опираясь на рукоять трезубца, загоняя его ещё глубже в божественное тело. — Сколько ещё ты продержишься, прежде чем наконец признать, что проиграл смертному? — А сколько продержишься ты? — вдруг, прочистив горло, заговорил Посейдон; его острые зубы обнажились в улыбке, похожей на акулий оскал. — У тебя дрожат руки, ты едва можешь поднять оружие. Сколько потребуется, чтобы силы твои окончательно истощились? Одиссей поспешил унять дрожь в руках и прикусил губу. Конечно, его заминка не укрылась от внимания бога. Но он больше не позволит Посейдону запугать себя. Это Одиссей держит трезубец. Это в его власти пощадить бога или заставить страдать ещё больше — не наоборот. — Когда они вернутся, я примусь за тебя снова. — Чудесно, — откинувшись головой на камни, Посейдон со свистом вдохнул. — Однако тебя будет ждать мучительная смерть: на этой скале нет ни пресной воды, ни пищи. Скорее всего, ты умрёшь от жажды день на третий, в крайнем случае через неделю. Неделю я могу потерпеть. Одиссей невольно сглотнул. Посейдон потопил плот, где оставались запасы еды, которые дала ему в дорогу Калипсо, так что здесь он был прав. Однако не зря ведь он не просто воин — он воин мысли. Он что-нибудь придумает… даже если ему самому это будет не слишком по нраву. Чего не сделаешь, чтобы расквитаться с богом. — Я… я буду пить твою кровь и есть твою плоть! — выпалил он, облизнув мокрые, солёные губы. Наклонился, чтобы смазать пальцами ихор с груди Посейдона — и надавить посильнее на свежие раны, — и на пробу поднёс к губам. — Ты быстро восстанавливаешься, мне хватит надолго. Чтобы внушить ему ещё больший трепет — и убедить в серьёзности своих намерений, — Одиссей слизнул ихор с пальцев. Он знал, какова на вкус кровь — в основном его собственная, конечно, но кровь бога была совсем иным делом. Горькая и зернистая на языке. Довольно поганое пойло. Он едва удержался от того, чтобы выплюнуть, сморщился, и Посейдон это заметил. Хмыкнул: — Чем ты там питался у Калипсо? Плодами земными? Тебя стошнит от сырого мяса. Да и потом, мне даже не нужно ждать, пока ты умрёшь с голоду, — вдруг заявил он с жестокой ухмылкой. — Часов через восемь тебе захочется спать, а ещё через полсуток это желание станет нестерпимым, учитывая, как быстро ты выдыхаешься. И когда ты уснёшь, я уйду под воду, и ты останешься здесь один — быть может, тогда тебе самому захочется утопиться, чтобы прекратить свои мучения. От его самодовольного тона силы ненадолго вернулись к Одиссею, и на чистом упрямстве он выдернул трезубец из груди Посейдона — тот сдавленно вздохнул, — а затем пару раз вонзил в и так истерзанное тело — чтобы было больно, чтобы было страшно, чтобы он перестал вести себя так, будто он хозяин положения. Чтобы он наконец заткнулся, потому что, как бы Одиссей ни пытался всё отрицать, Посейдон был прав. Он всё ещё был бессмертным, могущественным богом. А сам Одиссей — всего лишь смертным, чья плоть слаба. Зажмурившись и встряхнув головой, чтобы отогнать бесполезные, бессильные мысли, он отчаянно выкрикнул, крепче сжимая рукоять: — Я расчленю твоё тело так, что ты не сможешь двигаться! В ответ — лишь издевательское, скептическое хмыканье. — М, сомневаюсь. Трезубцем это делать не слишком удобно. Я проверял. Распахнув глаза, Одиссей с ненавистью воззрился на насмешливое лицо Посейдона. Потянул за рукоять, желая нанести ещё один удар, как вдруг ладонь бога, метнувшись к нему, вцепилась в запястье и дёрнула вниз. Одиссей упал на колени, всё ещё держась за трезубец; от толчка зубья вошли в плоть Посейдона глубже, но это его словно бы совсем не беспокоило — и так уже вся грудь была искромсана в мясо. Шторм в глазах Посейдона заглянул Одиссею в самое сердце. Звуки бури вокруг отошли на второй план, и его тихие слова рокотали в ушах смертного коварным прибоем: — Разве не проще и правда утопиться, Одиссей? Зачем тебе вообще бороться за жизнь? Зачем возвращаться? После всего, что ты сделал, как ты будешь спать по ночам? Одиссей смог выдержать взгляд бога — но только потому, что тот держал его крепко, не позволяя ни отвернуться, ни отстраниться. Холодно ответил: — Рядом со своей женой. — Да? — Посейдон приподнял бровь, оскалившись. — А если она не захочет спать рядом с тобой? Если за двадцать лет она успела выбрать себе нового мужа — что ты сделаешь? Его слова пробирались Одиссею под кожу, и он словно наяву увидел эту сцену: как он заходит в опочивальню супруги, как приближается к её ложу, но вместо Пенелопы ему навстречу приподнимается незнакомый мужчина, заслоняя собой её, спящую. Как этот мужчина — атлет и красавец, ведь не выберет же Пенелопа себе дурного мужа — нахмурится, метнёт взгляд к оружию, которое лежит поодаль, готовый с обнажённым клинком встретить незваного гостя, ворвавшегося в супружескую спальню и посмевшего претендовать на чужую жену… — Я убью его. Он сказал это, не задумываясь. Он сказал это так же просто, как вонзил бы меч в грудь этого «нового мужа Пенелопы». — А если слуги в твоём доме не захотят принять тебя обратно и тебе вовсе будет негде спать? Одиссей представил их: лица неразличимы — забылись за двадцать лет вдали от родины, — и десятки этих слепых, отчуждённых лиц обратились к нему — и отврегли его. Кто-то посмел выкрикнуть оскорбление в лицо. Кто-то бросил в его сторону тряпку, которой только что протирал полы. Кто-то забрал из-под носа кусок хлеба, который на автомате предложил страннику. Они считали, что ему не место в их доме. — Я убью их. Нет. Это им не место в его доме. — А если Итака избрала нового царя? — не унимался Посейдон. — И он захочет прогнать тебя с острова, которому ты не принёс богатств и у которого отнял шесть сотен граждан? Высокий человек созывает собрание, с презрением смотрит на Одиссея, просит народ решить, кто из них достоин носить титул царя Итаки — тот, кто долгие годы под своим чутким руководством вёл остров к процветанию, или тот, чья единственная заслуга — то, что он выжил. Народ начинает голосовать… — …Я убью его. И всех, кто захочет последовать за ним. …и Одиссей запоминает каждого, кто голосует против него. На следующий день на Итаке будет царить единодушие. На следующий день на Итаке не останется несогласных. Царь вернётся. И Итаке придётся принять его, каким бы он ни был. Посейдон снова хмыкнул, напоминая о себе, и Одиссей вернулся в реальность. В следующую секунду нечеловеческая сила отшвырнула его на противоположный край скалы; лишь чудом он не ушибся и не разбил голову. Пошатываясь, с замирающем сердцем увидел, как Посейдон поднимается; встав на одно колено, он скривился и вытащил из себя трезубец. А когда вновь глянул на Одиссея, тот побледнел от запоздалого осознания: было слишком самонадеянно думать, что он действительно победил бога. На деле же бог просто позволил ему на короткое время взять верх, упиваясь иллюзией триумфа, — чтобы затем сбросить в бездну нескончаемых мук, которые следуют за таким унижением. Однако Посейдон не сделал к нему ни шагу. Размял шею, словно единственное, что его беспокоило за последний час — это не слишком удобная поза, в которой он лежал на камнях. Его изорванная тога всё ещё была перепачкана ихором, но волны, окатывающие скалу, быстро смывали с неё последствия бессмысленной пытки. И когда Одиссей подумал, что у него не осталось надежды выбраться с этой скалы живым, Посейдон обронил: — Прекрасно. Можешь идти. И мановением руки остановил бушующий шторм, в миг разогнав облака и успокоив море. Горизонт прояснился, и стало видно, что берег Итаки совсем близко — добраться можно и вплавь. Не веря собственным ушам, Одиссей не двигался с места, ожидая подвоха. Всё не могло быть настолько просто. Безжалостный бог не мог отпустить его так просто — в тот самый момент, когда ненавистный Одиссей оказался в его полной власти и на нём можно было отыграться за десять лет ожидания и только что творимые бесчинства. Однако проходили минуты, и подвоха всё не было. Закатив глаза, Посейдон нетерпеливо помахал рукой, отгоняя Одиссея, как надоедливую мошку. И тогда он бросился в воду — быстро, чтобы не успеть подумать о том, что там-то его и могла поджидать опасность. Подвоха снова не было — но вслед раздался злорадный, донельзя довольный голос: — Когда ты вернёшься, вся Итака взмолится, чтобы я довершил начатое и утопил тебя с концами. Это застало Одиссея врасплох, и он обернулся — лишь для того, чтобы снова столкнуться взглядом со штормом, так и не утихшим в глубине глаз Посейдона. — Но ты же знаешь, — бог растянул губы в безжалостной улыбке. — Я глух к мольбам.