Лечитесь сами, Доктор

Лязгнула железная дверь. Серёжа не оборачивался, пока плеча его не коснулась чужая рука. Тогда он поднял голову и сразу столкнулся взглядом с холодными карими глазами за стеклами очков. - Сергей Дмитриевич, я пришёл, чтобы подготовить вас ко сну. Поднимайтесь. Серёжа тяжело вздохнул. Вставать не хотелось, да и за день он не сильно устал. Иногда в голову приходила мысль: а вдруг его обманывают? И сейчас не вечер, а утром, когда его придут будить, на самом деле будет не утро? Но ни окон, ни часов в камере не было, и проверить эту идею он не мог. И смирился. Смирение вообще было основным его чувством в психбольнице. Были и другие: злость, отчаяние, страх, но и с обстоятельствами, которые их вызывали, он тоже потихоньку смирился. Серёжа послушно ухватился за поданную доктором руку и встал на ноги. Доктор, не размениваясь на любезности, раскатал его белые, похожие на крылья, длинные рукава. Серёжа сложил руки на животе, и Рубинштейн одобрительно улыбнулся ему, а потом зашёл за спину и крепко их зафиксировал. Серёжа не почувствовал дискомфорта - Вениамин Самуилович делал это каждый вечер и у него получалось идеально. Намного лучше, чем у ментов или санитаров. Серёжа, успевший уже выучить, что от него требуется, подошёл к кушетке. Но забраться на неё сам, со связанными руками, он не мог, хоть однажды, свалившись с неё ночью, и пытался (безуспешно). Он дождался, когда Вениамин Самуилович подойдёт ближе, возьмёт его за талию своими неожиданно сильными руками и поможет сесть. Серёжа задержался взглядом на его лице: аккуратная борода, красивое, статное лицо, густые брови, но главное - глаза. Тёплые, почти медовые, сейчас они светились добротой и участием, но Серёжа не верил. Хотел бы верить, страстно, до дрожи, но не мог обмануть себя. Рубинштейну не было на него всё равно, о, конечно, нет! Может быть, он даже сочувствовал. Но Серёжа помнил, что вначале, когда он только разрешил (и до сих пор не знал, имел ли он право отказаться) касаться себя там, когда доктор делал это в первый раз, хотя его целью было даже не взаимодействие с Серёжей, а личность внутри него, руки Рубинштейна дрожали. Не от скромности или неловкости. От нетерпения. Раньше, до попадания в психиатрическую лечебницу, Серёжа и не предполагал, что врача и пациента могут связывать такие отношения. Да и отношения ли? Или всего лишь затянувшийся эксперимент? Но сейчас он принял и это. Даже иногда, задержав дыхание и пугаясь собственных мыслей, думал: наверное, это хорошо, что Рубинштейн заинтересовался им. Наверное, есть какие-то плюсы от статуса любимого, безотказного пациента. Смотреть в эти глаза и гадать, что же таится в черепной коробке за ними, было невыносимо, но Серёжа знал, что скоро он лишится и этой возможности, и потому не отрывал взгляда до самого конца. Рубинштейн вытащил из кармана чёрную непрозрачную ленту, и Серёжа покорно наклонил голову, чтобы удобнее было завязывать ему глаза. Через несколько секунд мир вокруг погрузился во тьму. Тишину прерывало только дыхание доктора совсем близко к Сережиному лицу. Он помнил эту привычку Рубинштейна: останавливаться после каждого нового штришка и любоваться своей работой. Серёжа сидел неподвижно: это происходило каждый вечер, и он знал, что ему не нужно ни бояться, ни ничего делать самому. Только расслабиться и слушаться Рубинштейна, и тогда всё будет хорошо. Вскоре последовал и первый приказ: - Сергей Дмитриевич, откройте рот. Чуть пошире, пожалуйста. Серёжа почувствовал, как в него погрузился кляп. Не слишком большой, но в первую секунду тело взбунтовалось: он еле удержался от попытки выплюнуть шарик. Замер, глубоко дыша через нос (в кляпе были отверстия для дыхания, но делать глубокий вдох сквозь них было сложно). Рубинштейн, очевидно, увидев, что Серёжа успокоился, мягко надавил пальцем на нижнюю губу. Серёжа послушно выдохнул через кляп, немного добавляя голоса, чтобы получился намёк на стон. Он знал, как сильно это заводит Рубинштейна. Тот удовлетворённо улыбнулся (он всегда так улыбался, когда Серёжа заботился о его удовольствии) и провёл пальцем дальше - до пока ещё сухого уголка губ, а потом по верхней губе. На секунду остановился, раздумывая, не коснуться ли этого места ртом, но только заменил указательный палец на большой и закончил очерчивать контур губ в том же месте, где и начал. - Вы же хотите, чтобы я с вами говорил, Сергей? - Рубинштейну нравилось называть его по имени, будто это давало ещё больше власти. Серёжа поспешно кивнул. Он терпеть не мог, когда процедуры проводились в тишине. Слышать только учащённое дыхание и даже не знать, кому оно принадлежит - что может быть хуже? А голос доктора, приятный и привычный, успокаивал, давал понять, что не происходит ничего, выходящего за рамки терапии. Пациент должен доверять своему лечащему врачу. - Хорошо, Сергей. Сейчас вы ляжете на бок, - Рубинштейн всегда говорил «вы ляжете», «вы сделаете», но это было неправдой. Серёжа ничего не делал сам. Он разрешал доктору управлять собой, был безвольной куклой в его руках, и эти слова казались очередной насмешкой. Но Рубинштейн слишком ценил его, чтобы издеваться. Наверное, он считал, что Серёже так будет приятнее. Серёжа думал, что, возможно, если бы Рубинштейн не подслащивал, не пытался с ним договориться, а брал силой - отдавать было бы легче. Рубинштейн подтолкнул его в плечо, и Серёжа расслабился в его руках, позволив уложить своё связанное и незрячее тело на кушетку. Следующим, что он почувствовал, были тёплые руки, оглаживающие его поясницу. - Вениамин Самуилович, говорите, пожалуйста, - взмолился бы Серёжа, если бы мог. Но он молчал, и Рубинштейн молчал тоже. Он спустил больничные штаны ниже колен, следя, чтобы тугая резинка коснулась каждого сантиметра оголённой кожи. Он хотел пробудить в Серёже чувства. Провёл пальцами по красному широкому следу от резинки, невесомо коснулся губами копчика и только тогда заговорил. - Сергей, вы, наверное, хотите знать, зачем я провожу эту процедуру? Серёжа, слышавший этот монолог каждый день перед сном, несколько сотен раз, согласно застонал. Он знал, что доктор нуждается в благодарных слушателях, пусть единственный из них сейчас и покоился на кушетке под его чуткими руками и с кляпом во рту. Так даже намного лучше, чем на конференциях перед коллегами-учёными или в аудитории со студентами. Этот слушатель точно оценит его по достоинству. - Всё это делается для вашего блага. Моя единственная цель - вылечить вас. Пальцы доктора больно впились в Серёжины ягодицы. Рубинштейн осторожно выдохнул, гася в себе эмоциональный порыв, и раздвинув их, продолжил говорить, уставившись в открывшуюся тугую дырочку. Этот феномен волновал Рубинштейна не меньше, чем природа психического расстройства Разумовского: несмотря на ежедневно проводимые упражнения его анус каждый вечер вновь поражал доктора своей узостью. Конечно, его ни в коем случае нельзя было принять за девственный, но и на раздолбанный, каким он определённо должен был стать за столько времени, он был не похож. Может, это и было то изменение физических характеристик тела, которое Разумовскому подарила его вторая личность? Доктор страстно хотел проверить эту теорию, каждый вечер его манила мысль нанести Сергею необратимые изменения, может быть, даже не своими руками, а послав к нему самого грубого и нетерпимого санитара, на пальцах которого красовались тюремные наколки. Но ещё не время. Наблюдая, как с Разумовским делают это, он бы хотел видеть светящиеся жёлтые глаза. А пока... - Как я уже говорил, ваше сознание разделилось на две субличности. Ту, в которой вы находитесь сейчас... Серёжа почувствовал, как руки Рубинштейна пропали с его тела. - И другую, ту, которая и вас, и меня беспокоит особенно сильно. Раздался чавкающий звук, и между ягодиц полилась ледяная смазка. Конечно, доктор подготовился. - После моих наблюдений и бесед с вами, я пришёл к выводу, - Рубинштейн поднёс один палец к сжатому колечку мышц и принялся обводить его круговыми движениями, с каждым разом надавливая всё сильнее. - Что вторая ваша личность очень неравнодушна к сексуальным переживаниям. Мы не знаем, как бы она, то есть, прошу прощения, он, - плоть, наконец, стала податливой, и доктор проник внутрь одним пальцем, не прекращая двигать им по кругу. - Отреагировал бы на ваш полноценный половой акт с другим человеком, потому что на момент его активизации, реальной личной жизни у вас уже не было. Палец Рубинштейна полностью погрузился в Серёжу, и он вынул его, чтобы добавить к нему второй палец. - Но вы рассказывали, что, притворяясь вашим любовником, он постоянно зажимал вас в публичных местах, зная, что вас это возбуждает. Также вы говорили, что несколько раз он уговаривал вас выступать на мероприятиях с устройством на дистанционном управлении внутри, - Рубинштейн принялся трахать Серёжу двумя пальцами, вынимая их до конца и снова ввинчиваясь внутрь. Серёжа попытался насадиться сам и неразборчиво застонал, из-под кляпа по щеке потекла слюна и капнула на кушетку. Из-за препаратов встать у него не могло, да и ни одна из их сессий ещё не заканчивалась оргазмом, но сквозь пуховую дымку всё равно пробивалось слабое возбуждение, перемешанное с желанием угодить единственному человеку, которого интересовала его судьба. Серёжа застонал громче, зная, как кайфует от этого доктор, и получил одобрительный шлепок по бедру. Рубинштейн же, как ни в чём не бывало, продолжал объяснять. - И благодаря предоставленной вами полной информации о ваших взаимоотношениях с ним, я сделал вывод, что всё это были не просто манипуляции для управления вами, но, вероятно, он и сам подпитывается вашей сексуальной энергией. Серёжа дёрнул связанными руками. Темнота перед глазами сменилась вереницей воспоминаний. Он действительно рассказал Рубинштейну всё: даже в подробностях поведал как Олег — Птица в пылу очередной ссоры убедил его, что он не достоин настоящего секса и заставил трахать себя уродливым фиолетовым фаллоимитатором, а сам смотрел, командовал и отпускал грязные комментарии. Рубинштейн знал, что Серёже нравилось повиноваться приказам этого существа, что стыд в его сознании сладко перетекал в возбуждение, что он боялся его и одновременно обожал. Иногда Серёжа задумывался: не зря ли он был настолько искренним с доктором? Ведь именно из-за его откровений у Рубинштейна родилась теория, благодаря которой Серёжа сейчас чувствовал себя Каркушей из Спокойной ночи малыши. Вениамин Самуилович управлял его головой, всего лишь шевеля пальцами в его заднице. Наверное, этому учили в медицинском. - А чтобы помочь вам, мне нужно провести ряд исследований и с участием вашей второй личности тоже. Поэтому расслабьтесь и попытайтесь возбудиться и отдать контроль. Чем быстрее у нас всё получится... Серёжу обожгло холодом. Ну, конечно, как он мог об этом забыть. Доктор был оптимистом. Он точно слышал шипящее обещание-угрозу Второго «вы больше меня не увидите!». Несмотря на это, он не оставлял попыток вытеснить Серёжу из тела, чтобы его место занял Второй, приманить его Серёжиным возбуждением даже несмотря на побочки от прописанных им же препаратов, которые пресекали эту возможность на корню. А может Рубинштейн понимал, что Птица больше не придёт, но ему просто нравилось погружать свои уставшие от бумажной работы пальцы в Серёжино нутро и смотреть, как он захлёбывается вытекающей через кляп слюной, извивается и подмахивает, пытаясь угодить доктору, веря, что он действительно хочет ему помочь? Это неправильно. Это неправда. Вениамин Самуилович никогда бы так не поступил. Он не смог бы предать доверие Серёжи, который делился с ним самыми интимными переживаниями, надеясь получить помощь. Вот и сейчас Рубинштейн, как-то заметив, что настрой у его пациента поменялся не в лучшую сторону, добавил внутрь третий палец и, наклонившись, тихо сказал: - Сергей, я вижу, что вы не стараетесь. Хотите, я вам помогу? Нет, не отвечайте, я же знаю, что хотите, - в тоне доктора всё-таки прозвучала издёвка, но она была настолько тонкой, что Серёжа предпочёл её не заметить. - Лягте поудобнее, - Рубинштейн схватил Серёжу за бёдра и резко дёрнул к себе. Серёжа почувствовал, как его щека проехалась по собственной слюне. – Не пытайтесь открыть глаза, расслабьтесь. Вы слышите мой голос? Вы представляете, где вы находитесь? Вы уверены, что никто вместе со мной не зашёл в вашу палату? Я же знаю, как вас возбуждает мысль, что кто-то может увидеть вас во время секса. Вы сами мне об этом рассказали. Вы сделали это специально, чтобы я знал, как правильно вас... ебать, - Рубинштейн нахмурился и сделал паузу. Он впервые попытался использовать обсценную лексику во время секса и ему не понравилось. Но времени подумать об этом не было, тело в его руках требовало внимания. И он продолжил, надеясь, что попадает в предпочтения Разумовского. - Да, вы, Сергей, сделали это специально. Наверное, вы хотели, чтобы я показал, как вы насаживаетесь на мои пальцы, кому-то ещё? Может быть, они сейчас смотрят на вашу голую задницу сквозь прутья решётки, и вы никогда не узнаете, кем были ваши зрители? - Рубинштейн чувствовал себя неловко, проговаривая всё это вслух, но по реакции Разумовского было видно, что он всё делает правильно. - Или прямо сейчас, с самого лучшего ракурса, из верхнего левого угла вашей палаты, где установлена камера (вы замечали её раньше, не правда ли?) идёт запись. А может быть, и прямая трансляция? Такая же, какую вёл он в тогда ещё вашей соцсети, совершая свои преступления. Возможно, даже с того же аккаунта? Пока вы спали, тот, другой, договорился со мной и всё организовал. Доктор почувствовал, как Серёжа сжимается на его пальцах, и замолчал, давая ему время посмаковать эту мысль. - Вы не верите? Хорошо. Это и правда было бы слишком сложно. Но камера действительно есть и всё здесь происходящее транслируется в кабинет охраны. А там, естественно, сидит охранник и отсматривает изображение со всех камер. Вам вроде бы нравятся военные? Как вы думаете, а вас он находит привлекательным? - Рубинштейн повернул голову, посмотрел прямо в камеру и добавил с ухмылкой: - Да, я говорю про вас. Человек по ту сторону экрана тихо выругался. Рубинштейн ещё несколько минут продолжал ритмично двигать пальцами, вбиваясь в Серёжу, но он уже понял, что этим вечером от Разумовского ничего добиться не получится. Он вынул пальцы, вытер их о чужую поясницу и Серёжа, начавший приходить в себя, ощутил пустоту внутри. А потом растраханного отверстия коснулся холодный металл. Серёжа понял, что это конец. Рубинштейн ввёл пробку до ограничителя, в последний раз провёл пальцами по Серёжиным ягодицам, натянул на них штаны. Жаль было прикрывать такой чудесный вид, но всё должно было выглядеть прилично. Разгуляться можно будет потом, когда Разумовский окончательно исчезнет из памяти людей и проверяющих. Хотя и сейчас созерцание изломанной, со скованными за спиной руками, позы, выпяченного зада, распахнутого рта, заткнутого кляпом, из-под которого по щеке и растрепавшимся волосам стекали слюни, доставляло доктору ни с чем несравнимое удовольствие. - Спокойной ночи, Сергей. И подумайте, как сделать наш завтрашний сеанс более продуктивным. Рубинштейн в последний раз оглянулся и вышел прочь, заперев за собой клетку. Сережа не знал, сколько времени он провел в темноте. Даже не смог бы точно сказать, получилось ли у него заснуть, хотя голова работала плохо, как спросонья, но это мог быть и эффект от недосыпа или таблеток. Очнулся он от того, что с него стянули штаны. Чужая рука провела по бёдрам, мягко раздвинула ягодицы и с громким чпокающим звуком вынула пробку. Человек подошёл к Сережиной голове, вынул кляп, рукавом вытер слюни с лица и принялся распутывать повязку на глазах. Значит, наступило утро. Рубинштейн всегда посылал какого-нибудь санитара освободить Серёжу перед утренним обходом. Санитары были разными: одни были аккуратны, другие наоборот, обращались с ним грубо, почти с отвращением. Сегодняшний был из первых. Наконец, повязка поддалась, и в глаза ударил яркий электрический свет. Серёжа зажмурился, но тут же взволнованно распахнул глаза. Человек, стоявший перед ним, санитаром не был. Знакомые черты расплывались перед глазами, Серёжа дёрнулся вперёд, но руки его были по-прежнему связаны за спиной, и он бы грохнулся с койки, если бы его не придержали за плечи, ласково погладив большими пальцами по худым рукам. Человек улыбнулся, заметив в глазах напротив узнавание, а Серёжа в этот момент вспомнил, что говорить ему уже разрешили. - Олег!