vae soli

В Роткове установилась особенная гармония. Злые метели и снегопады, хрустящий от мороза снег под ногами, индевеющие на улице ресницы, негнущиеся от холода пальцы — образы-символы стабильности города. Его иконы, складывающиеся в цельный иконостас. Единственно правильный и честный. Существующий вне сознания человека, а не выдуманный им же в жажде преодолеть свое неведение или чужую непокорность. Вырванная из снежного Роткова Лэйн должна была почувствовать хоть каплю сожаления. Смотрящая из дыры железнодорожного тоннеля на грязный, закисающий под ливнем Оксфорд Лэйн не чувствовала ничего. Не кривила губы, шагая по чавкающим рытвинам, оставленным бронированными автомобилями. Не натягивала капюшон дождевика, избегая ветра и раздражающих капель. Принимала как должное. Бесконечно отстраненно и бесчеловечно безразлично. Наверное, совсем не как старая Лэйн.  Старая Лэйн с трудом засыпала: одиночество черной дырой в груди сосало ее внутренности, пока она не проваливалась в сон. Головой — на мокрой подушке, мыслями — в Северной Каролине. В чем-то они с новой Лэйн были похожи. Эта тоже спала откровенно плохо. Хроническая усталость и бессонница стерегли ее, пока она, ссутулившись, пялилась в Книгу. В Оксфорде для ее ночных бдений обстановка была, без преувеличений, благостная — свой рабочий стол, винтажный торшер с теплым светом — вместо ХИСа с его слепящим неоново-зеленым свечением. Страдай не хочу — ночью будет комфортно.  И она принимала это предложение и страдала. Билась в неподдающуюся дверь — закрытую кем-то, кто вырвал два разворота из середины Книги. Снова просматривала страницы — листала от первой до последней второй раз за ночь.  Раз в полчаса вспоминала о том, что еще ни разу не меняла позу, и поводила затекшими плечами.  Раз в час — откидывать на спинку стула и, кажется, чувствовала что-то вроде досады. От неутоленного азарта, который пожаром разгорался в груди в начале ночи — и к ее концу превращался в тающий огонек догорающей свечи. Не поддержанный новым открытием, новой зацепкой. В такие моменты Лэйн понимала, что просмотри она книгу хоть третий раз подряд, ее замыленный взгляд все равно не увидит даже очевидную последовательность. И просто уходила в кровать. Недовольная, неудовлетворенная. Неприкаянная. Казалось, что только Книга могла ее разбудить. Как огниво, высечь искры — какое-то подобие старого пожара эмоций. Всколыхнуть спокойные чувства, как камень, брошенный скучающим прохожим в стоячую воду. Только она вызывала в ней интерес. Лэйн уже не была уверена, правда ли в ней живет память о том, каково это — жить полной жизнью и дышать полной грудью. Но с удовольствием обманывалась, когда проходила через свою маленькую жизнь и смерть, ломаясь над загадкой Книги.   Наверное, было в этом и что-то символическое — если разгадать Книгу, то получится разгадать свою тайну. Лэйн даже жаль, что это не было самоцелью — собственное исчезновение и внезапное возвращение спустя три года волновали ее куда меньше. Узнать свой секрет —  просто приятный бонус, приложение к главному — расшифровке древнего текста Апокалипсиса. Странно понимать, что кого-то эта работа волновала столь же сильно, как и ее. Каин не показывал своей одержимости. Но то, как его глаза загорались красным, когда Лэйн делала новое открытие, когда замечала что-то, пропущенное им, не укрывалось от ее взгляда. Она шагала к маячащей на горизонте отгадке, и каждый шаг возбуждал в Каине интерес.   Стук костяшек о дерево резанул тишину комнаты. Лэйн оттолкнулась от стула и подошла к двери, торопливо дернула за ручку, внимательно осматривая ночного гостя.  К чему был его интерес? К Книге или к тому, куда Она заведет ее? — Ты не спала.  Каин не спрашивает - констатирует. Она выглядит как обычно - бледная кожа, истончающаяся под глазами, обнажающая нежную синеву. Скучливый взгляд из-под прикрытых длинных ресниц. Ничего бы не выдало ее бессонных ночей, разве что робкий свет торшера за спиной, лучом спадающий на Книгу. Вытесняющий ее лик из мрака комнаты как святыню.  — Почему ты пришел? Что-то случилось? Лэйн знает, что ничего не случилось. Она спрашивает из вежливости, для проформы. Если бы что-то произошло — на ушах стояла бы вся база. В коридорах царит кромешная тишина. Но странную цель его визита выдает другое — взгляд. Задумчивый, сквозь кожу, внутрь нее. Она пропускает ангела в комнату и прикрывает дверь. — Увидел свет в твоем окне. Тебе не дают времени заниматься расшифровкой днем?  Безобидный вопрос задан будничным тоном. Он не приподнимает брови, его губы не трогает усмешка - но взгляд, с которым он спрашивает… Становится тошно. Внутри вновь завязывается комок неудовлетворенного азарта. Он знает, что она не продвинулась дальше, знает, что с ее последнего открытия — выдранных страниц посреди Книги — не изменилось ровным счетом ничего. Он знает, как ее это грызет.  Хочется сглотнуть и поджать губы, нервно обвести взглядом его фигуру. Она не двигает и мускулом на лице, просто отвечает, не отводя глаз от его: — Дают, но днем я стараюсь наводить справки об Ордене. Ночью архив закрыт и я занимаюсь расшифровкой в комнате.  Никаких следов Ордена нет. Пастор Агапе ничего не знает. Хрупкая от древности цепочка, ведущая к правде, оборвалась — ей только и остается, что втыкать в Книгу днем и ночью. Она откровенно врет, не признавая поражения. Не перед ним, таким же одержимым. Одержимым Книгой? Его губы расплываются в понимающей улыбке.   — Как с Орденом? Агапе что-нибудь вспомнил?  — Ты пришел поговорить о Книге? Мы виделись днем, ты и слова о ней не сказал…  Лэйн на периферии сознания замечает, что голос в середине ее речи надломился и дрогнул.  — Почему ты злишься? Ресницы, как острые колючки, окаймляют строгий взгляд. Когда она прищурилась? Становится больно — впилась ногтями в внутренние стороны ладоней. И даже не заметила, когда успела сжать кулаки. Кажется, кровь внутри стучит — хочет вскипеть, она приближается к отметке в сто градусов… Лэйн молча замирает. Если откроет рот, если вдохнет, если моргнет — расплещется как забытый на огне ковш с талой водой.  — Это ты пытаешься покорить эту Книгу, или она уже успела покорить тебя, Лэйн?  Когда он произносит это, Лэйн уже тревожно смотрит вглубь комнаты. На стол, на сияющую в кромешной темноте  святыню. Внутри что-то разрывает. Она злобно выдыхает и шагает внутрь, захлопывает Ее, не отмечая страницы. Нервно чешет шрам на руке.  Вдруг комната погружается во тьму. Она даже не замечает, как бессмертный встает у нее за спиной и гасит торшер. Лэйн оборачивается и прижимается бедрами к рабочему столу.  Глаза не могут привыкнуть к темноте так быстро, она не видит его лица, но уверена — он улыбается. Шагает к ней ближе и заправляет волосы за уши. — Сейчас ты кажешься мне живой. Снова. — Я и есть.    Его тихий смех раздается так близко — дыхание обжигает ухо. Сердце снова заходится. Она и не думала, что злость может накрыть ее… из-за работы.  — Почему ты дрожишь и сейчас? — Мы на допросе?  Воспоминания о том, как Анна, Дмитрий и Грег ее накачали и допытывали раньше не вызывали никаких эмоций. А сейчас накрывали злобой — постепенно, как прилив. Они поступили справедливо, но в ней рождается сожаление. Что не убила их на месте за издевательства, за то, что полезли внутрь. Там их никто не ждал. — Ты очень много думаешь, Лэйн.    Она хватает его за белокурые волосы и оттягивает голову от своего уха. Их лица оказываются напротив. Что-то непреодолимо злит и в нем. Каин больше не улыбается, только сосредоточенно смотрит в глаза. Пытается что-то разглядеть. Вспышки полыхающей злобы? Это не ключ к расшифровке Книги, но ангел глядит так, будто видит нечто очень важное. Будто он знает.  Глаза привыкают к темноте. Она видит Каина лучше. Чуть сведенные в переносице брови. Слегка поджатые губы. Родинка под глазом и на щеке. Он - ангел Кабанеля, в его глазах сплошная скорбь. Злиться получается все меньше. Лэйн цепляется за свою ярость, но она отбывает, как и пришла — медленным отливом. Утекает сквозь пальцы. От бессилия хочется взвыть. Без бравады из шума и ярости она чувствует себя голой: пустую внутренность скрывала яркая эмоция. Теперь она вывернута наружу своим фарфоровым нутром. Красивая, как кукла. Такая же хрупкая и пустая.  Каин тоже голый. Сейчас, когда испытывает до боли земные эмоции. Человечнее нее. Возможно когда-то, еще три года назад, они поменялись местами, но она забыла? Они оба обнажены. — Я не хочу перестать… Мне так это нужно…  Лэйн выдыхает почти умоляюще. Ее рука в волосах вздрагивает, она беспомощно ерошит волосы на его затылке и придвигает к себе. Дважды просить не приходится.  Каин придвигается и опирается на ногу, которую вклинивает между ее бедер. Они целуются, почти как тогда, в церкви. Но лучше. В ней еще тлеют остатки чувств. В нем, будто отзываясь на зов, только разгораются. Он ныряет рукой ей за спину, с силой проводит от поясницы и выше, заставляя выгнуться в свои объятия. Руки Лэйн дрожат. Она выпутывает одну из волос и умещает на шее, нервным движениям поглаживая его от уха до плеча и обратно. Как верного питомца, заслужившего скупую ласку. Ловит губами его выдох, таящий в поцелуе.  Каин помогает ей сесть на стол: валит с него лишние предметы, впивается пальцами в упругие бедра. Слишком сильно сминает, но Лэйн нравится. Она вскрикивает. Она чувствует.  — Дай… еще. Ангел по-своему помогает ей выпутаться из ночнушки: стягивает лямки с плеч, заставляя верх болтаться на поясе. К нему задирает низ. Она голая во всех смыслах. Острая грудь с вставшими сосками, разворот тонких ключиц, выступающие ребра. Каин проводит ладонью от ее подбородка до пупка, оглаживая белую кожу. Тело тянется за прикосновением: гнется, как тонкая ива на ветру. Она запрокидывает голову. В лунном свете виднеются красные полосы — ангел с нажимом проводит ногтями.   — Чувствуешь, Лэйн?  Торопливый кивок, и Каин убирает руку. Лэйн откидывает голову назад, но все возмущения тонут во рту, накрывшем сосок. Горячо и влажно. Топко. Слова застревают в горле, она опирается одной рукой позади, а другую вплетает в волосы. Его губы горячие, а руки — холодные, и на контрасте это ощущается… ощущается.  Холодные пальцы гладят от самых ягодиц, спускаясь ниже. Подхватывают под коленями и устраивают худые ноги на бедрах, запечатанных в грубую ткань брюк. Каин ведет мокрую дорожку выше, толкая язык в яремную ямку, рукой сжимая другой сосок. Что-то в самом внизу живота, в самом ее нутре, стягивается в узел. Лэйн сводит бедра и только сильнее сжимает ангела в своих путах. Тугой узел распутывается в паху: туда приливает жаркая волна. Лэйн потирается о ширинку сквозь белье, и это грубое и нужное трение резонирует где-то внутри, отталкиваясь от ребер тихим грудным стоном.  Она открывает зажмуренные глаза и зачем-то тянется к лицу ангела. Глаза напротив пылают красным. Он снимает ее с неудобного стола, мгновение, и воздух из груди Лэйн выбивает оказавшийся под спиной матрас. Каин нависает над ней. Надтреснутая Луна из окна напротив кровати светит пока еще ярко. Дает рассмотреть мельчайшие детали: его горящий взгляд, взъерошенные перья на напряженных крыльях, растрепанные волосы и покрасневшие губы. В нем столько от человека, но он так нечеловечески красив. Лэйн, кажется, любуется. Кажется, любуется непозволительно долго и даже не замечает, что руки ангела не трогают ее, а только впиваются в одеяло сбоку от туловища. Она касается первая. Расстегивает его кофту, гладит бледную прохладную кожу. Оставляет полоски от ногтей. Он тоже чувствует? Каин улыбается и припадает ниже, целуя под пупком и стягивая промокшее белье. Сквозняк мажет по всем влажным точкам: по губам, по дорожке поцелуев на животе, между ног. Лэйн ежится и надавливает на плечи, заставляя ангела спуститься ниже. Пасть. Согреть ее. Каин целует — в натянутую тазовую связку. Лэйн разводит ноги еще сильнее. Теплое дыхание опаляет промежность, обещая, что она почувствует. Он целует в лобок, на что она недовольно рычит и подмахивает, проезжаясь по его подбородку, оставляя на лице скользкую полосу. Ноги снова дрожат и бедра падают на постель. Ангел смеется.  — Злость тебе к лицу. А твоя жадность до удовольствия… Все еще не хочешь покаяться?   Лэйн не заслужила такого отношения. Она бы хотела что-то ответить, но только заносит ногу, чтобы отпихнуть наглое лицо ступней. Каин ловит рукой тонкую косточку щиколотки и прикусывает ледяные пальцы. Лэйн вся сжимается. Из последних сил хлестко припечатывает дрогнувшим голосом:  — Каин… дай или уходи.  Первое прикосновение языка — размашистое, снизу вверх. Мало. Она вплетает пальцы в волосы и направляет. Тянет на себя, вжимает в свою промежность. Кажется, ангел не против. Кажется, сами небеса вняли ее просьбам. Он обводит языком все складки и наконец накрывает теплотой рта клитор. Лэйн грубо сжимает белоснежные пряди, закусывает губу и натягивается струной. Она молчит, но ее тело само говорит с ним. Каин посасывает место, где сосредоточилась ее естество. Как сквозь толщу воды до ее ушей долетают пошлые хлюпающие звуки. Кровь бьет в голове набатом. Лэйн коротит, как оголенный провод. Она дергает коленом и задевает пушистые перья. Каин такой живой, такой человечный, что она забывает. В ее постели — ангел. От удивления из груди вырывается честный стон. Каин складывает непроизвольно приоткрытые крылья и продолжает изводить ее ртом, надавливая на клитор языком. Пододгивает елозящие бедра к себе, крепко, до синяков фиксируя. Она до ломоты в пальцах тянет за пряди на себя, к себе. Наконец видит перед лицом его. Голубые глаза с поволокой, блестящие губы и подбородок. Она хочет почувствовать и это. Приподнимает голову и сталкивается носами и зубами в жадном, злом поцелуе. — Я могу дать больше, Лэйн. Ты хочешь?  Она кивает и тянет непослушными пальцами за ремень его брюк. Вжикает молния. Мгновение — и Каин приставляет головку ко входу, неторопливо проталкиваясь внутрь. Лэйн открывает рот в немом стоне боли и обожания. Она чувствует. Чувствует его невыносимо сильно. Сжимается в спазме и даже не пробует остановить, принимая как божью кару — за грех, за разврат.  — Если ты хотела боли, я могу быть куда более изобретательным.  Каин выскальзывает из нее — и она наконец может сделать вдох. Он расправляет крылья и усаживается в изголовье кровати, за доли секунды усаживая девушку на себя. Лэйн распахивает глаза и вглядывается в внимательные напротив. — Хочешь боли? Так я уже чуть не уронил тебя на землю, Лэйн. Упала бы и переломала все кости. Этого бы хватило, чтобы почувствовать?  Каин злится. Его глаза снова горят красным. Лэйн не понимает, почему. Она — не Книга. Он шепчет ей в ухо: — Сделай это сама.  Она проводит по его члену рукой — он горячий, просто обжигающе горячий. Сглатывает и направляет в себя, опускает дрожащие в напряжении бедра. Ловит хитрый взгляд напротив. — Потрогай себя там. Давай, ну же.  Каин нетерпеливо берет ее за запястье и прикладывает руку к клитору. Широко потирает ее же пальцами. Скрадывает тихий стон Лэйн поцелуем. Она чувствует, и чувствует самостоятельно. Запрокидывает голову. Сама насаживается глубже, раздвигая тугие стенки, сама двигает рукой так, как, оказывается, нравится ее телу. Это акт единения — не двух тел, а одного тела и одного разума — Лэйн наконец понимает себя, чувствует себя. Каин не трогает ее. Только зарывает дрожащие музыкальные пальцы в одеяло. Инструмент играет самостоятельно, и ему остается только зачарованно смотреть на этот этюд, импровизацию — в соло.  Застывший взгляд ангела вдруг сталкивается с голубыми глазами. Это Лэйн. Она смотрит на него уже секунд десять. Ее щеки порозовели и губы совсем не смыкаются, а глаза влажные от слез. Он стискивает ее в ладонях, — вместо паршивого одеяла — прижимает к себе и торопливо толкается бедрами. Инструмент затихает на самой высокой ноте — Лэйн кончает и сжимает его бедра дрожащими коленями. Чувствует удовольствие на самой его высокой точке. Каин целует ее в губы почти целомудренно. — Не уходи.  Лэйн уже лежит под одеялом: в неуклюже натянутой на плечи ночнушке, без трусов. Опустошенная. Познавшая и вновь забывшая. Ее взгляд подернут инеем, и Каину почти физически больно  смотреть ей в глаза.  — Я останусь, буду в кресле.  — Ты не понял. Поспи со мной. Взгляд все такой же пустой, но руки нежны: она касается его щеки, гладит пальцем родинку. Как преданному питомцу — дарит скупую ласку. Кажется, она тоже что-то знает. Или просто все понимает. Каин трется щекой о ладонь и ложится рядом, свешивая крылья с края кровати.  — Я буду рядом до утра. Спи.  Лэйн натягивает уголки губ — в жесте нет эмоций, одно одобрение. Каин улыбается также искусственно и поправляет одеяло на ее плечах.  Книга, сброшенная со стола еще полчаса назад, лежит на том же месте до самого утра. Попранный — на одну ночь — идол.