Главный факт: Арсений ебанутый

«Не стоит забывать про самый важный факт Арсения, который мы все знаем: он – ебанутый». Слова Антона, произнесённые в одном из выпусков проекта «ЧДКИ» звучат у Арсения в голове всякий раз, когда он творит полную дичь в сюжете. Для Арсения его тело – неприкосновенная святыня, сакральность, которую он бережно охраняет от посторонних взглядов. Обнажение для него всегда было чем-то чуждым и нежелательным, лишь просторные майки и длинные шорты, скрывающие контуры фигуры, он позволяет себе надевать на сцену, позволяя публике увидеть лишь умеренный намёк на свою физическую оболочку. Он давно знает о своей сексуальности. Знает, как люди им восхищаются и желают увидеть хоть пару лишних сантиметров его обнажённого тела. Не в самых редких сторис, где на долю секунды можно увидеть живот, или в шоу, где в постоянном движении, по чистой случайности, одежда задирается сама собой, но и тут Арсений по привычке тянется прикрыться. Просьбы восторженных поклонниц, стремящихся хотя бы мельком увидеть его тело, натыкаются на непреодолимую стену протеста. «Хах, нельзя» – звучит его твёрдый и непоколебимый рефрен. И не давать людям вкушать этот сладкий греховный плод – его любимое занятие из года в год. И всё же тайно, в глубине души, Арсений испытывает затаённое восхищение артистами, смело демонстрирующими на сцене обнаженную грудь или ноги, к тем, кто способен так свободно и беззаботно распоряжаться своей оболочкой. Это восхищение точно не тихая невысказанная зависть к их смелости, к той легкости, с которой они преодолевают его собственную непреодолимую стену. Это просто восхищение. Он к этому не стремится. Но людей, которые суют себе перед многотысячной толпой и не меньшим количеством камер, микрофон куда-то в область паха, несмотря на всю Арсеньевскую ебанутость, – он, конечно, осуждает. Сейчас заряженный зал во все глаза следил за актёрами, ожидая новые причины для волн смеха. Прожекторы выхватывали фигурки Димы, Сергея и Антона. На сцене внушительных размеров декорация, состоящая из четырех громадных дверь, издалека возвышающихся над ними своей массивностью. Из них всегда доносились едва слышные переговоры о дальнейшем развитии, суматоха туда-сюда. А сейчас… Странный, неподдающийся объяснению смешок, когда на верхушку второй двери по счету закидывается поочередно Арсеньева одежда с обувью. Зал возбуждённо гудит, а зрение может и без способности просканировать насквозь лица своих друзей на сцене. Затем в проеме двери вдруг появилась нога. Длинная, стройная нога, облаченная в белоснежный носок. Никаких других частей тела, кроме головы и плеча не было видно. Правая нога с идеально гладкой кожей, покрытой мелкой россыпью родинок и тёмными волосками, изящный изгиб вытянутой ступни… Даже в самом последнем ряду не заметить было невозможно. Арсений с высунутой головой продолжает как ни в чем не бывало отыгрывать свою роль женщины легкого поведения, желая всем видом не акцентировать внимание на Антоне, исполняющего роль полицейского, чтобы ненароком не поплыть. Антон выглядел как идеальная статуя, лицо его было сначала неподвижным, обычным, как было до, но со временем дрожь в уголках губ выдавала его сильное стремление сорваться и начать плакать, смеяться или дрочить. Сорвался. Сначала безудержно поплыл, разглядывая фигуру в достаточно эротической позе, ещё бы дверь не мешала, а после вернулся к роли недовольного полицейского. Ещё один смешок, Сережино улыбчивое лицо перед глазами, затем – тишина в ушах, пара выкинутых на автомате реплик. Нога медленно исчезла за дверью. Кульминация сцены была потеряна навсегда, зато зал обрел историю, пересказывать которую будут ещё очень долго.

🖤🖤🖤

Поездка в машине до дома. Лифт. Подъезд. Прихожая. И всё – молча. Арсений не понимал, что происходит. После последних съёмок историй Антон как-то закрылся, меньше стал контактировать и взаимодействовать с ним. Причины неизвестны, игнор способствовал накоплению внутреннего негодования, из-за чего в машине Арсений сидел насупленным ежом, отвернувшись к окну. Антон, собственно, рулил с сосредоточенным лицом и поджатыми губами. Всё в той же тишине, без музыки даже. Арсений по-быстрому снял с себя осенние ботинки, пяткой поправив их в углу и, не оборачиваясь, пошёл скрываться от Антона в ванной. Чужое состояние естественно передалось и ему. Холодная вода обволакивала руки, жидкое мыло приятно пенилось, Арс лишь на миг закрыл глаза, выдыхая, и наслаждаясь до тех пор, пока спиной не ощутил чужое присутствие. Не закрылся же щеколдой ведь. Шастун безмолвно и медленно подошёл со спины, ловя Арсеньев изучающий взгляд через зеркало, поставил обе руки на бортик раковины по бокам от него, наклонившись, заставляя оного почувствовать моментально пробежавшие по коже мурашки. Попов рвано вдохнул, не переставая наблюдать за зелёными зенками, пока вода продолжала литься из крана. Антонова грудь, равная жаркому огню, плотно прижалась к его спине, а Арсов живот к холодной керамике раковины, обжигающей контрастом с теплом. Арсений замер, дыхание окончательно сбилось. Такие неожиданные близости испокон веков пробуждают в нем трепетное, неведомое доселе чувство, как расцветающий поздний цветок под лучиками бабьего лета. Лучиком, безоговорочно, является Антон. Представления о том, как этот любимый неугасающий лучик коснулся бы сейчас без разрешения своими широкими медвежьими ладонями его подтянутого живота, — Антон любил шутить время от времени, что у Арсения "пп" живот, а у него пивной. «– Антон, ты же не скуфф! И спортом занимаешься! – Понял я, Арсень, понял!» —, оглаживают со всем желанием, трогают тазобедренные косточки, щекочут паховую складку, пока губы проворно касаются беззащитной шеи, откинутой уже как по висящему в воздухе приказу, кусают и заставляют ноги почти терять равновесие от вспыхнувших эмоций, сразу хотят воплотиться. Вроде уже больше сорока, а по ощущениям все вот-вот стукнувшиеся шестнадцать со своим либидо тёмных пятен перед глазами после одних лишь робких касаний к вставшему члену. Антон стоял за ним, но его руки, вопреки влажным фантазиям, потянулись не к нему – к крану. Шастун принялся мыть руки, отодвигая его, делая вид, что не замечает чужого возбуждённого румянца, будто они незнакомые люди, а ванная комната – лишь туалет в общественном месте, а ситуация обыкновенная случайность. Но Арсений остро ощущал это знакомое тепло тела, походящее на согревающее дыхание уходящего солнца, всякий раз когда такое происходило на съёмках, на концертах; еле уловимый аромат парфюма, легкое прикосновение дуновением прохладного ветра его ещё не кудрявых волос к своей шее. Арсений сглотнул, собираясь возвращаться от заигравшего сердца к рациональному мозгу, но не успел и бросить «И что это сейчас было?», ведь ранее он всегда видел реакцию на свои выходки, как Антон вытер мокрые ладони об висящее на крючке их общее полотенце, да скрылся за дверью. Попов успел заметить только оголённые руки, дотрагивающиеся до полы футболки, и ухватиться за возникшую коварную мыслишку: – Ну я тебе устрою.

🖤🖤🖤

Антон, ссутулившись, сидел за столом и неспешно ел разогретую картошку с курицей. Арсений, всегда заботливый, положил ему вчерашний ужин, стараясь улучшать навыки своих способностей попросту до сверх предела – и так все безупречно умел в своем наборе, куда ещё то! Но, во-первых, Антон, домашняя приготовленная еда в разы вкуснее и аппетитнее, нежели покупная и привезённая курьером, а во-вторых, она сделана с любовью, а не с целью получить с неё выгоду. Антон никак не жаловался, как тут вообще жаловаться можно? Восхищался только. Арс, стоя спиной к Антону у столешницы, сосредоточенно нарезал салат из огурцов и помидоров. В движениях того чувствовалась какая-то уловимая едва кошачья игривость, а на губах растянулась коварная, почти незаметная улыбка. Антон, погруженный в свои мысли, не мог видеть этого лукавства, не подозревая, что в некой необыкновенной головушке, где существует небезызвестная невероятная планета, уже зреет гениальный дьявольский план. С тихим шелестом, с пришибленной устоявшейся грацией даже после трудоемких часов, Арсений подал салат Антону. Тот с мокрой кудрявой головой был самым прекрасным любимым зрелищем, даже на их общей стильной кухне – Арсений сам брал на себя дизайн, видя взаимное согласие со стороны не смеющего отказать Антона. Сам же есть не стал, лишь облокотился о столешницу, наблюдая за тем, как Антон с аппетитом принимается за еду. Второе любимое в списке зрелищ. – Арс, чего ты стоишь? – устало спросил Антон, не выдержав спустя минуту, чувствуя его присутствие за спиной. Ой, посмотрите, кто заговорил! А кто ещё недавно сходил в душ без него, не сказав привычное «я в душ душиться», пока Арсений расстилал кровать. – Не хочется, – отмахнулся Арсений, какой перед навещанным торжеством наедаться! Но, увидев молящий и одновременно возмущенный – он не ел в перерывах, пил только, чтоб не быть обезвоженным – взгляд Антона, тут же сдался. – Ладно, уговорил, – с легкой усмешкой Арсений взял несколько ломтиков огурца и лениво отправил их в рот. Неожиданно быстро дожевав, Арсений, оттолкнулся от столешницы и, оставив Антона в недоумении, скрылся в глубине квартиры. У этого чудика всегда так. Легкое беспокойство, смешанное с любопытством, заворочалось когтями в душе, заставляя забыть про усталость и картошку с курицей, да и, собственно, про соблюдающийся игнор Арсения. А он же всё ещё ничего сытного не положил в желудок, козёл.

🖤🖤🖤

Покров темноты, освещенный тусклым светом лампы на прикроватной тумбочке, и по традиции, если удавалось вырваться вдвоём в одно время домой, пару заженных свеч Арсением. Так было до тех пор, пока сам же Попов не вошел в комнату мягкой поступью. Антон сидел на диване в полутемном зале, погруженный в ярко светившийся на экране фильм. Его внимание было тотально сосредоточено на разворачивающихся событиях, пока неожиданно в поле зрения не возник Арсений. В белых, атласных, пижамных шортах с такого же цвета майкой, с немного влажными волосами после душа, с кончиков которых капли стекали по взмокшей шее, плавно перемещаясь на открытые ключицы. Ебанный глубокий вырез! И... Те самые носки. Он загородил собой экран и мир вокруг Шастуна замер – те самые носки с сегодняшних проклятых историй, откуда зал, наверное, было слышно в самом Воронеже, в Омске, в Армавире, ёпт твою мать. А ещё в этих шортах, кои Антон так сильно ненавидит и точит на них ножи, легких и струящихся, Арсений выглядел подростковой девчачьей мечтой (а может и мальчишеской), на которую пальцы болят от ежедневного трогания, от которой мозг от постоянных представлений кипятится похлеще воды в чайнике, а глаза слезятся от рассматривания. Антон, не сразу осознав, что происходит, сглотнул, облизав по привычке губы, вернулся к просмотру, вытягивая шею в сторону, но вскоре его внимание переключилось-таки полностью на Попова. Тот будто безмолвно отдавал приказы завораживаться собой. Из ниоткуда заиграла музыка – не тут, в голове, басы отдавая лёгкие, которые никто бы из посторонних не раслышал. Арсений начал ночное выступление с трогания этих самых своих белых длинных носков, ставшие сегодня спонсором срыва голоса и стоящего члена. Арсений медленно поднял одну ногу, при этом изящно выгнув бедро, и начал вращать стопу, словно рисуя круги на поверхности песка невидимого моря, попутно задирая вызывающе шорты выше. Несбывшийся хренов танцовщик, который безусловно знает, что делает. О, безоговорочно знает. И как же Шаст догадывался, что неспроста Арсений так быстро убежал от него, не оставшись по обычаю с ним чайку перед сном погонять. Даже если Антон из-за чего-то начал его игнорировать, но всё равно просил того сесть кушать. Сейчас же игнорировать попросту не получалось, вытаращенными глазами наполняясь новой, соблазнительной, непредупреждённой сценкой Ебанько Графа Поповского. Точнее, Шастуновского уже как несколько лет. Влажные ладони. Влажные. Только недавно душ принимал! Затем, не отрывая взгляда от Антона, лишь на миг опустив его с хитринкой на белые носки, Арсений плавно присел, руки скользнули по бёдрам, исследуя каждую линию своего сексуального тела, пока у Антона рот беспомощно наполнялся слюной, а в пижамных штанах задёргался малый дружок. Попов с полным удовольствием во взгляде потянул носок на себя, затем снова отпустил, как будто играл с невидимым партнером, пока есть зорко и немигающе наблюдающий издали зритель. Танец становился всё более экстравагантным. Поднятые руки над головой, и, закружившись, позволил своим отросшим кудрявым – правильно же говорят, с кем поведешься, от того и наберешься? – волосам свободно развеваться и следовать неуклонно за своим хозяином. В этот момент сделал шаг вбок, затем резко вернулся, будто играл в прятки с самим собой. Стройные ноги двигались быстро, а движения сменяли одно другое. У Антона в голове все никак не укладывается, как сам шишко́вый Арсений Па вышел к нему, уставшему после работы, только-только сытому, в обычных серых штанах с растянутой футболкой. Член безустанно стоял, крича «я готов к действию!». Но было ещё рано. Или нет. Но не будет же Арсений его дразнить, мстя за тот ранний игнор после шокирующего момента в одной истории? Антон явно понимал, что тот мог догадаться в причинах, но хотел же Шастун сам после часовой молчаливости зажать того в квартире, обрывая поток слов одним сказанным в ухо «ты что творил тут на историях?» и понеслось бы... И даже получилось в ванной! Но тогда была лишь разминка-дразнилка, а когда бы Арсений улёгся в кровать к нему после всех увлажнений и масочек, пошло поехало... Но чертяга его опередил! И мишенью стал сам он, Антон! Как же он Арсения любит. Он же начал шагать, словно оттанцовывая ритм все ещё звучащей невидимой музыки. Он делал повороты, наклоняясь к полу, став аттрактивной задницей и поднимаясь с грацией. Временами он снова касался своих белых носков, щекоча подушечками выпирающую косточку, поднимая их, тягуче оттягивая, немо показывая, что именно они являются ядром этого танца. Антон наблюдал глазами-сердечками. Сердце уже давным-давно выполняло кросс, а разум, ранее погружённый в сюжет фильма, искушённо застрял в плену Арсеньевого обаяния. Пошел нахуй этот сюжет, когда тут такое происходит! Из года в год каждое новое движение Арсения, каждые его вызовы и выкрутасы равно Шастовым чувствам о мире переворачивающегося. Затем, быстрый поворот, резкий взмах руки, и Арсений застыл на мгновение, тело выгнулось в совершенной арке. Волосы спутанные, чуть не рассыпались, словно тёмный каскад, контрастируя с ослепительной белизной одежды. Последовала серия быстрых, рывковых движений, которые сменялись медленными, плавными переходами. Наклон, раз, два три, присед, раз, два, три – неожиданный шпагат. Голубые глаза, в которых можно утонуть, блестящие от возбуждения, были прикованы к Антону. И вот они: от танца к гимнастике. Антон застыл вместе с Арсением, дышащим тяжело, запотевшим. Этот танцор, с гордостью и довольством, смотрел на Шаста, как павлин, распускающий свои перья. Батс. Минус майка, отлетевшая куда-то в сторону, куда Антон и мельком не взглянул, облизывая пересохшие губы почти каждую минуту. Дьявольский Арсений, оставаясь в шпагате, поворачивался из стороны в сторону. Антон не мог сдержать улыбку, наблюдая за этим зрелищем. Только вот пальцы всё хотели коснуться то члена своего, то схватить Попова в охапку и отплескать за эти ночные выходки нежданного стриптиза, в котором Антон в который раз принял тот осведомляющий факт – ему достался самый великолепный гранёный алмаз, тот самый, охраняемый до предела. Арсений соединил ноги, лёг грудью на белый махровый ковёр, начал скользить, бывая на гусеницу, смотря чётко на Антона, уже не знающего, куда себя девать. – Маленький, прогнись сильнее, – тихим охрипшим голосом проговорил в этой тишине, разрушающая лишь сбившимся дыханием, шорохами от Арсеньевых движений. Арс пустил лёгкий несдержанный выдох, с удовольствием улыбаясь, проделал маленькую жаркую просьбу любимого, показывая глубокий прогиб. Соски получили небольшое раздражение от плотного касания к ковру, но было так от этого горячо. Антон сжимал пальцы в кулаки, гипнотизируя взглядом беззащитные соски, запотевшие волосы, накрытые пеленой эротичности глаза, мечтая поскорее бы коснуться этого очаровательного жаркого актёра, но знал – ещё не конец. И оказался прав. Арсений перевернулся на спину, поднял с лёгкостью ноги, и в полумраке белые чертовы носки сверкали ярче всех звёзд на планете, все напоминая и напоминая про сегодня. Приподнял задницу, руками касаясь, чтобы в миг провести через ноги шорты, откидывая их в сторону и оставаясь в одних трусах, на которых виднелось мокрое пятнышко предэякулята. Арсений закусил губу, повернув на Шаста голову с невинным выражением лица, двигая при этом пальцами, облачёнными в носки. И тут Антон не смог сдерживаться. С рыком встал и рухнул тут же на колени перед Поповым, расставил в стороны стройные ноги, устроившись меж ними, взяв в свой емкий плен руки чужие запястья, задирая их над головой Арсеньевой, с потемневшими очами смотря. – Как же я тебя ненавижу, Арсений, за что ты так со мной блять, – процедил Антон, пуская тёплое прерывистое дыхание в чужое лицо. Нижний усмехнулся и сам впечатался в Антоновы губы острым и одновременно сладким поцелуем, пятками оглаживая его спину. Языки сплелись, огнём пускаясь и передаваясь по органам, кровь разогревая, а звуки соприкосновений стали слышимее в их выдуманной музыке под стать соблазнительной раскалённой атмосфере. – Я тебя тоже ненавижу, Шастун, – ответил знойно Арсений после, расстояние между их лицами было до ужаса приземистым. Антон отпустил запястья, заботливо расстирая недолго после скованности, встряхнул несильно Арсения, стискивая зубы и без каких-либо предупреждений перешёл в полулежачее состояние, согнул ноги, да приподнял его. – Что ты делаешь?! – пискнул тем временем Арсений, не пытаясь сопротивляться, следуя поднятым за пыхтящим Антоном, задницей приземляющийся на кровать, устраивая его животом к своим коленям, все ещё так назло скрытые домашними штанами. Ну су! – Антон! Что ты... Он не успел договорить, ибо в этот момент разнёсся непредвиденный резкий удар по левой ягодице, оглушающе действуя на ушные раковины. – Антон!.. Я... – Молчать, малыш, – хрипло басит Антон, наклоняясь к уху близко-близко, заставляя мурашки пробежать по спине слишком-слишком молниеносно. Арсений заткнулся, проглатывая все бушующие эмоции. Антон провёл широкой ладонью по сотню раз изведанной территории как в первый, хлопнул для подготовки по полупопиям, а после потянулся к белым носкам, сжимая сразу два. – Ты не представляешь как сегодня разозлил меня на историях, что разделся, блять, на публике, Арсений! – злостно истолковал Антон свои обиды, крепче усиливая хватку. Арсений молчал, сопя лежащим на чужих коленях. – Маленький, ты сегодня очень плохо себя вел, а с плохими мальчиками знаешь, что делают? – Лелеют и подают горячее молоко? – с издёвкой уточнил Арсений, на что сразу получил хлесткий жёсткий удар, отдающий накладывающимся жаром. – Неправильно! – с недовольством отозвался тут же Антон, хлопая ещё раз, ногтями проводя, царапая, на что получает Арсеньевый краткий шумный выдох. – Маленьких непослушных мальчиков наказывают, так, чтобы после на своих прекрасных ногах стоять не могли, переминаться перед наказанием не смогли, только лежать, получать удары по заднице, дабы неповадно было, – поворачивает грубо за подбородок, обязывая смотреть только на него. – Славливаешь к чему намекаю, а, малыш? – Да, Антон, – с придыханием молвит Попов, и несдержанно стонет от проносящегося нового, вызывающего изнурительную, сладостную, тягучую тяжесть внутри живота. – Опять неправильно! Как меня зовут? – с той же грубостью, сквозящим недовольством. – Антон, что ты... – Арсений поправляется удобнее, ненароком тем самым проезжаясь своим членом по чужому. – Как? – шипя. – Папочка... – Умница, хороший маленький мальчик, – любовно с одобрением гладит, подцепив кончиками пальцев черные трусы, – как же хочется снять эту мешающую ткань с твоей невозможной задницы, вылизать и оттрахать, чтоб сидеть завтра не смог, но сначала нужно наказание свое целиком отплатить. – Антон, ну так требовал сюжет, я хотел... Ох! Антон бесцеремонно ударяет раз пять по каждой ягодице, грубо следом сжимая эти с ума сводящие половинки, отдающие теперь явной краснотой, ощущающейся сквозь ткань нижнего белья. – Папочка, прости, – сразу понимает свои ошибки Арсений, пытаясь глазами выловить мягкосердечность, но ладонью его поворачивают лицом к полу. – Пожалуйста, прекрати, больно. – И из-за каких-то малых ударов – Антон не прекращает своей расправы, о которой они так давно грезили. Сколько же раз Арсений давал намеки, что его надо так хорошенько отхлестать, так вот, получай! – Ты из бесстрашной сучки превратился в маленького невинного мальчика? Ты жалкий, малыш, жалкий, но такой, – прикусывает загривок, согнувшись и ударяя ещё раз, – сладкий. Красивый, восхитительный, драгоценный. Всецело мой. Мой маленький. Арсений перебирает неосознанно носками по полу и неустойчиво ёрзает, скуля и задыхаясь от всевозможных вытекающих наружу чувств, пытаясь потереться крепко стоящим членом о ногу Антона, смущаясь от полученных комплиментов, которые совсем не помогают в данном положении. – Ты же сам хочешь, маленький, иначе бы не терся об меня так жалостливо. – ещё один, – Ты маленький котёнок, да? – второй, – Которому нужна ласка, правда? – третий, сопрано сопровождающийся Арсеньевыми хныканиями от собственной беспомощности. Беспомощности, что падок на такого Антона уже очень давно, на такие удары раз за разом, отдающие пульсацией и растекающимся жаром по всему телу. – Но вот только котёнок совсем уж захотел пошкодничать в ответ на ласку и заботу хозяина, теперь вот мордочкой – задницей – в лужу – в удары у нас, да? – удар по двум сразу, сдавливая ягодицы, оставляя отметины и следы. – Да-а-а, папочка, да, – тянет Арсений, дрожа. Как же это больно-приятно, как же давно такого хотелось. – Да ты в таком восторге, маленький, — Антон восторженно шепчет, чуть двигая большим пальцем по расселине, стоит только приподнять ткань трусов и проникнуть внутрь. Арсений хныкает на ласкание чувствительного, совсем себя не сдерживая, суетится, вороча головой. Получает новый, чуть слабее, чем в предыдущее разы, удар. Длинные пальцы выскальзывают, не дав продолжение, поворачивают к себе, – Ну-ну, котёнок, не надо так вести себя, ты достаточно справился со своей отработкой наказания, теперь можно и награду. Антон даёт подняться заторможенному Попову, поддерживая за поясницу. – На четвереньки, малыш, – приказывает Антон, наблюдая, как растроганный, отбитый вдоль и поперек по заднице Арсений, встаёт в сказанную позу, пытаясь удержать равновесие, пока сам смазку забирает в руки, одежду с себя снимая. Шастун встаёт за Арсением, пристраивается рядышком и сразу начинает с исследования по невероятно красивой спине. Пальцы осторожно оглаживают, останавливаясь на родинках, которые, как маленькие звёзды на ночном небе, добавляли уникальности и шарма — как он их любит. Проводил по позвоночнику, чувствуя, как позвонки становятся рельефными под его ладонью. – Ты знаешь, маленький мой, твоя спина — это произведение искусства, – произнес Антон, голос звучал тихо, но с искренним очарованием. – Каждая родинка — это как маленькая тайна, которую хочется разгадать. Да ты сам состоишь из тайн, которых всех я никогда в этой жизни не разгадаю. Арс чуть ли не задыхался, все ещё держась ладонями на постели. Антон продолжал нежно проводить пальцами по его спине, отмечая, как мышцы расслабляются под прикосновением. – Ты обладаешь удивительной грацией, — добавил он, кусая за загривок под сладостный стон. – Мой. Только мой. Перевернись и ляг лицом ко мне, сними трусы. Арсений податливой куклой делает все веленное, даже не пытаясь сучить, это настроение уже давно улетело, стоило только оказаться лежащим на Антоновых коленях, получить порцию давно желаемого незабываемого чувства: он маленький, Антон – его папочка. Ох уж этот дэдди-кинк, выстроенный кирпичиками за все года, когда Антон в выпусках был строгим серьезным начальником, шеф-поваром, а про Шампура Арсений попросту уже молчит. Арсений с открытым ртом смотрит на то, как Антон наклоняется к нему, чмокая в губы, трогая уже с нежностью за талию, кладёт ладонь на грудь, поглаживая мягкие, небольшие округлости, обласкивает взглядом твёрдые и нежно розовые соски, которые так дразнили тогда на ковре. Добрался, неужели! Арсений сладко покорно стонет, чуть сводя лопатки и подставляя грудь под ласки, пальцами теряясь в шёлковых волосах, когда Антон обводит губами ареолы сосков, прикусывая несильно, обхватывает полностью, одновременно лаская стоящий с самого начала Арсеньевый член, трогая за красноватую головку, сжимая яички. Антон берет за задницу, желая пустить первый палец, политый смазкой, но Арсений останавливает его негромким голосом: – Антон, не надо, я... – лёгким румянцем покрывается. – Я растянул себя в душе. Антон смотрит удивлённо, тут же куснув за приплюснутый нос. – Ах ты маленький негодник какой! Знал же, что я не выдержу твоего танца. Арсений пускает смешок, хитро улыбаясь, обтирая слегка сырой кончик носа о чужое плечо. – Знал. Хочет уже было повернуться спиной, но: – Нет, глаза в глаза, маленький мой. Антон смотрит на него с отдаленного верхнего расстояния, улыбаясь довольно, обливая смазкой член. Арсений невольно слабо ёрзает от предвкушения, приподнимая попу, и ресницы трепещут, когда вдруг чувствует, как к его дырочке прижимается толстая головка. Его наполняют всё глубже и глубже, словно у члена совсем нет конца, пока, наконец, бёдра не встречаются с ягодицами. Крупно вздрагивает, выдыхая, глотая стон и задрожав, когда головка оказывается полностью внутри. Вход пульсирует, судорожно сжимаясь вокруг, и всё внутри отдается удовлетворением нужной наполненности, оттого жмурится, ощущая, как капельки слёз хотят потечь, но ещё не текут. Антон не торопится двигаться, но крутит бёдрами, мелко толкаясь внутри. Мурлычет с довольством: – Какой же ты очаровательный маленький котёнок, с которым хочется сделать все что угодно, лишь бы всегда таким был: очаровательным. Да ты и всегда им будешь. Арсений от подобного сахарного потока – больше! Больше! – тянется к своему члену, но его наотмашь бьют по рукам, запрещая: – Ещё рано. Арсений отзывается тихим протестующим стоном и сдается, отдавая себя с головы до пяток Антону, который начинает неспешно двигаться, целуя в лоб, отчего, кажись, щёки краснеют. Выходит и заходит обратно нежно, не быстро, давая прочувствовать эту мягкую сексуальную линию, протекающую между их сплочёнными телами, дать маленькой слёзке всё-таки прокатиться по Арсеньевой щеке. – Ты очень и очень красивый, – толчок, – Очень-очень умный и соображающий капец как, – ещё толчок – никто и никогда не сравнится с тобой, мой маленький котенок, слышишь? – Да-да... – Антоновы пальцы гладят спутанные влажные волосы – Папочка. Спусковой крючок. Пальцы останавливаются . Выстрел. У Антона глаза темнеют моментально, сверкают в полутьме недобрым, а голос становится низким, таким, который выпускает бывало в шоу, из-за чего смотрящий иногда Арсений, услышав, позорно бежит в ванную. – Ещё раз повтори, – сжимает плечи, выходя, чуть отстраняясь, из-за чего Арсений вновь ощущает себя неполноценным малым. Он твёрдо произносит, смотря прямо и прямо в глаза жалостливо и невинно: – Папочка. Давится стоном, когда Антон рывком подтягивает его к себе за округлые бёдра ещё ближе, Арсений тихонечко пищит, когда в него вбиваются до основания, грубо заходя и выходя, наращивая темп все жёстче и жёстче, прекращая мягкую сексуальную линию, заменяя на ярко красную, огнём горящую. Это слово «папочка» как красная тряпка для быка. Пальцы умоляюще хотят протянуться к своему члену, но Антон предупреждающе метает молниями «только посмей», потому Арсений может только ртом дышать, брови заламывая – благо, хорошая звукоизоляция имеется, без сломанных ушей и потревоженного сна соседей. – Я признаюсь, Арсений, когда я был в истории полицейским и ты предпринял это, я хотел прямо тебя взять здесь и сейчас, не на глазах у всех, конечно, не заслужили видеть такой алмаз, а за той дверью, за которой ты прятался, чтобы все слышали твои сладкие протяженные стоны, чтобы жарко было всем. Арсений невнятно скулит в ответ, закатывая глаза, находясь в какой-то другой прострации существования. Каждый толчок твёрдого члена в попке, забивает в него одни только мысли: «Маленький». «Котенок». «Очаровательный». – Признайся, что тебе нравится быть моим маленьким котёночком, у которого есть свой хозяин, – Антон словно читает его мысли, стискивая безупречную талию. – Да-а.. Да! Очень нравит-тся, очень, глубже, прошу-у, — Арсений сбивается на невнятный речитатив, отчаянно и крепко сжимая в пальцах простынь, теряясь в своих собственных ощущениях. – Если я отдам тебе приказ кончить, ты кончишь, маленький? — Антон натягивает его на член, толкаясь прямо в ту самую точку, сжимая белые носки, и этого становится достаточно, чтобы Арсений достаточно громко и протяженно застонал, совершенно забылся и задрожал всем телом. — О, да, ты кончишь, – Антон, довольный произведенным эффектом, оскаливается, не зря его сравнивали когда-то с джокером. Антон не останавливается, сжимает Арсеньево тело, не прекращает ускоряться до тех пор, пока не видит скорое завершение, а затем, низко рыкнув, вытаскивает член, чтобы тут же кончить на красивый предоставленный живот. Арсений под ним хнычет, не прекращая дрожать с затуменными глазами и приоткрытыми губами. Вяло касается своего тела, смешивая пот с чужой спермой и тут же кончает следом, ощущая, как любимая рука зачесывает темные вьющиеся волосы назад, а в комнате произносится: – Мой маленький любимый котёнок. Маленький. А после владелец этого голоса и вытрет сперму специально отдельным полотенцем, снимет белые носки, и принесет горячее молоко, и поцелует нежно-нежно в губы, в лобик, в плечо, да укроет с собой теплым одеялом. Все, как подобает маленьким послушным котенкам. А после этот же «послушный» устроит мешанину со стульями, дабы туда забраться, и... Ну это явно уже другая история.