Взаимность

Любить Тан Цзэмина легко. Это было также естественно, как зажмуриться от яркого солнца или потянуться в постели утром. До осознания своих чувств Лю Синь просто не замечал, что его привязанность имеет глубокие корни в сердце, которые в один момент начнут расти и покажут ветви с яркими бутонами сакуры. И дерево это было столь велико и красиво, что им хотелось любоваться всю оставшуюся жизнь, игнорируя смены дня и ночи, забывая о завтраке по утрам. Лю Синь удивлялся, как слеп был до этого. Проходя сотни раз мимо этого места, он не замечал, что оно может быть настолько красивым. Но в один из теплых июльских вечеров, под сводом белой каменной беседки, когда на небе загораются звезды, к нему спустилось откровение. Событие столь сильно отразилось на Лю Сине, что весь оставшийся вечер он не мог думать ни о чем другом. В голове, словно в пленочном кинофильме, крутились фрагменты их с Тан Цзэмином первого поцелуя: прохладные и мягкие губы касаются горячего языка, захватывают миллиметр за миллиметром гладкой кожи и тягуче отпускают, чтобы через секунду вновь слиться. Думать об этом было столь же мучительно, как и ожидать минут до новой встречи. Но Лю Синь был терпелив, хоть и разрывался от тоски в глубине души. Любить Тан Цзэмина было настоящим приключением. В этом человеке уживались озорство ребенка и мудрость взрослого. Он был одарен профессионально, ему хватало смекалки и знаний для ведения собственного дела, но эта детская черта баловства до сих пор жила в его душе. Их серьезный разговор в любой момент мог перерасти в борьбу, где каждый пытался повалить друг друга на спину. У этого не было злых намерений, просто в моменте Тан Цзэмин начинал дурачиться и втягивал в свою игру Лю Синя. Это помогало, когда нужно было найти правого в споре, и им становился тот, кто положит другого на спину. Лю Синя не смущал тот факт, что парень был на голову его выше. Он знал особые приемы, которые помогали повалить Тан Цзэмина и прижать к полу, знаменуя свою победу. Единственное, где не работали эти методы, была постель. Но здесь поражение уже становилось преимуществом. Любить Тан Цзэмина было вызовом себе. Лю Синь считал несправедливостью тот факт, что на пшеничной коже возлюбленного почти невозможно разглядеть следы смущения или стыда. Возможно, второе чувство просто было редкостью в диапазоне молодого человека, но вот первое он должен был испытывать точно. По крайней мере, Лю Синю хотелось в это верить, ведь те вещи, которые он говорил ему по ночам, нельзя произнести без запинки на трезвую голову, не то, что без смущения. Первое время отношений лицо Лю Синя сгорало от неловкости, что отчетливо виднелось на светлой тонкой коже. Ему и раньше приходилось ощущать это под пристальным взглядом необычных небесно-голубых глаз парня, когда они были друзьями, но он не думал, что жизнь устроит испытание серьезней… Но Лю Синь был талантливым учеником, поэтому быстро привык и стал провокатором не хуже. А как вы думали, начинаются их споры? Здесь не обойтись без двусмысленных фраз и намеков, которыми они перекидываются, словно мячиком в пинг-понге. Это составляло их особый язык любви, который не распространялся ни на кого другого, кроме них самих. И это было прекрасно. Любить Тан Цзэмина было горячо. За время их отношений Лю Синь приобрел одну пагубную зависимость, что заставляла сгорать каждую ночь раз за разом и желать этого вновь. Тан Цзэмин был таким же зависимым, если не хуже. Слой за слоем их одежда оказывалась на полу, а тела, разноименные полюса, притягивались друг к другу, словно магниты. Оба были пылкими в постели, оба любили брать силой и давать сполна. Сгорая в агонии друг друга, они впивались пальцами в мягкую и податливую плоть, проходились по ней короткими ногтями и кусались, словно дикие звери. Такая свобода кружила голову, сносила крышу. Лю Синь обожал, лежа на спине, подставлять шею под поцелуи Тан Цзэмина. Возлюбленный иногда тягуче медленно ласкал его грудь, спускался к области пупка и останавливался у паха. Это не было похоже на их обычный темп, поэтому заставляло томиться в ожидании разрядки. И, когда Лю Синь собирался прикоснуться к себе сам, его останавливали и называли «нетерпеливым». И он еще нетерпеливый? Человек, который минуту назад вбивался в него бедрами с бешеной силой, говорил, что Лю Синь не умеет терпеть? Слова негодования собирались сорваться с его губ, и он взял воздуха в грудь, но был остановлен теплым и влажным ртом Тан Цзэмина, что обхватил до основания его член. Стон наслаждения прорезал воздух и потонул в чавкающих звуках минета. Пухлые губки крепко обхватывали его со всех сторон, стимулируя головку до дрожи в ногах. И еще большего эффекта это достигалось, когда Тан Цзэмин подмахивал рукой, увеличивая приближение оргазма в арифметической прогрессии. Лю Синь хватал воздух ртом, сжимал пальцами черные пряди на голове парня и бурно кончал ему в рот, кормя вязкой белой жидкостью. Вид Тан Цзэмина, облизывающего губы и смотрящего из-под опущенных ресниц прямо в глаза, вызывал волну нежности в груди. И он прижимал парня к себе, целуя и благодаря за все, что он для него делал. Любить Тан Цзэмина приятно. Это было также естественно, как вдохнуть полной грудью свежего морозного воздуха или поежиться от холода. Но особенно это было приятно от осознания, что между ними все взаимно.