Amaryllis

Несс вел себя странно. Ну, Михаэль считал, что он всегда вел себя немного странно. Он был странным человеком. У Несса была манера поведения плохо социализированного младшего брата — вывод, к которому Михаэль пришел задолго до того, как тот застенчиво поделился удручающими подробностями своей жизни до их встречи. Он был начитанным, с приятной речью, гораздо вежливее большинства их сверстников, но его поведение явно было отработанным. Несс старался угодить людям, всегда внимательно слушая, чтобы подстроить свои социальные привычки под окружающих, как будто простая угроза отвержения могла его сокрушить. И он был хорош в этом. У него была особая интуиция, которая сделала его отличным полузащитником, но также сделала его экспертом в считывании, избегании и контроле жестокости других. Это то, что сделало его полезным, и это все, чего Несс на самом деле хотел. Поэтому он превратил себя в нечто совершенно пассивное, выставлял напоказ свои сильные стороны, минимизируя свои потребности, создавая личность, которая была столь же обезоруживающей, сколь и оборонительной. Конечно, Михаэлю потребовалась целая неделя, чтобы сломать защиту Несса, прорыть себе путь в оболочку, которую тот воздвиг вокруг своего сердца, чтобы защитить себя от любых угроз, которые он ощущал в окружающих его людях. Это было смехотворно легко. Михаэль протянул руку и предложил Нессу попробовать на вкус совсем немного близости. Несс доверился бы ему, если бы думал, что они похожи — оба одинокие, сломленные, птицы с подрезанными крыльями. Что за шутка. Когда Несс открылся ему, это было похоже на прорыв плотины. Робкий мальчик с хрупким сердцем расцвел, как цветок под яркими лучами солнца. Под своей тщательно выверенной манерой поведения Несс был возбудимым, творческим, но больше всего он был преданным. Преданным своему императору, своему Кайзеру. Так почему же, черт возьми, Несс его избегал? Больше года они вместе уходили с тренировок, вместе принимали душ, вместе ели, вместе возвращались в общежитие. И все же кровать рядом с кроватью Михаэля была пуста в тот вечер. Согласие участвовать в Блю Локе вызвало небольшой переворот в их распорядке дня, тренеры потребовали более длительных тренировок в рамках подготовки к этому широко транслируемому по телевидению событию. Обычно чего-то такого простого, как дополнительная тренировка, было недостаточно, чтобы оторвать Несса от Михаэля, но что-то было не так. Каждый вечер на этой неделе Несс придумывал причину, чтобы пойти в душ позже, опаздывая таким образом на ужин, сбивая их график и, что самое главное, раздражая Михаэля. Держать Несса на коротком поводке было упражнением в терпении. Он был чувствительным, идеалистичным и почти комично избегающим проблем. Он вел себя так, будто оставил свой эмоциональный багаж в Гамбурге у своей семьи, но Михаэль слишком хорошо знал, что это невыполнимая задача. Несс предпочитал с головой погружаться в работу, хотя бы для того, чтобы отвлечься от любых глупых страхов, терзавших его мозг. Иногда он давал слабину, и Кайзер без проблем позволял ему выплакаться (в разумных пределах), потому что его преданность после каждого раза неизбежно увеличивалась вдвое. Несс был истинной каплей принца Руперта. Он был великолепен под давлением, мог выдерживать стрессы, сопутствующие их начинающейся футбольной карьере, но, если что-то ударяло в нужное место, он разбивался вдребезги. Михаэль часто задавался вопросом, как будет выглядеть этот момент — разрушение было для него естественным, а вместе с тем пришло зловещее любопытство, которое он с трудом сдерживал. Несс плакал даже при самых простых неудобствах, поэтому он был уверен, что будут слезы, его обычный тревожный лепет, возможно, даже вспышка гнева… Чего Михаэль, однако, не ожидал — так это крови. Пар из душевой тяжело повис в воздухе, когда Михаэль вошел в раздевалку. Его полузащитник сидел в дальнем углу в одних боксерах, его светло-русые волосы были еще влажными. Несс, должно быть, не сразу его заметил, его внимание было приковано к бритве в его руке. Это была не сосредоточенность — сосредоточенность для Несса выглядела как огонь за пурпурным стеклом, яростная преданность, которая сквозила в его словах и движениях, когда он передавал мяч в сторону Михаэля. Нет, Несс был далеко от раздевалки, глаза его были затуманены чем-то меланхоличным и безмятежным — резкий контраст с гневным, порочным красным, который расцветал на острие бритвы, когда он проводил ею по бедру. Михаэль не мог не насладиться ужасом, охватившим эти пурпурные оленьи глаза, когда Несс понял, что он не один. — К-Кайзер! Почему… — Бритва выскользнула из его руки, отскочила от кафельного пола и откатилась на несколько футов. Несс засуетился, хватая что-нибудь, чем можно было бы прикрыться. — Я… уже время ужина, почему… Почему ты не в столовой? — Устал ждать, — почти проворчал Михаэль. — Поэтому пришел тебя поискать. Несс сглотнул, взгляд широко распахнутых глаз метнулся с пола на лицо Михаэля и обратно. Он искал что-нибудь, что угодно, в выражении лица Михаэля, чтобы прочитать. Несс пытался (и проваливался в этом, так много, много раз) прочитать его, найти какой-то намек на то, о чем Михаэль думал, анализируя язык его тела и выражение лица. Это был тот же быстрый анализ, который он проводил с любой предполагаемой угрозой, — читать, подстраиваться, читать, подстраиваться. Потому что именно этим Михаэль и был — угрозой. Несс выглядел абсолютно (восхитительно, упоительно) жалким с его влажными волосами и окровавленными бедрами, дрожа под пристальным взглядом Михаэля. Самые серьезные повреждения были закрыты его руками и ночной футболкой, но следы разной степени заживления говорили о том, что это не просто привычка. — Покажи мне, что ты сделал, Несс, — заговорил Михаэль, жестко, но спокойно. Было бы слишком легко применить дешевый испуг, использовать слова, чтобы подстегивать Несса, пока он не сдастся и не зарыдает, — Михаэль хотел другого, чего-то гораздо более приятного, чем просто слезы. Отчасти это было болезненное любопытство, отчасти — странное чувство собственнического негодования. Краска стыда залила щеки его полузащитника, тело сотрясала нерешительность, которую, как Михаэль знал, он сможет преодолеть только с помощью должного стимулирования. — Алексис. ​ Взгляд Несса подскочил, чтобы встретиться со взглядом Михаэля, слезы, которые он сдерживал, грозили пролиться. Через мгновение его руки сдвинулись, являя масштаб его работы. Гневный багровый узор покрыл бледную кожу его бедра, словно лепестки амариллиса, филигранные бусины крови выступали на свежих порезах. Он действовал осмотрительно, не осмеливаясь оставлять следы слишком близко к колену, чтобы ничего не было видно под краем его форменных шорт. Но все равно было очевидно, почему он не присоединялся к ним в душе. За каждый день, когда он избегал команды, было два (или три, или четыре) пореза, некоторые — розовые и заживающие, некоторые — темные и покрытые струпьями. Михаэль подошел ближе, как акула на кровь в воде. Несс дернулся, вздрагивая, когда теплый пар из душевой рассеялся — или, может быть, от льда во взгляде Михаэля. — Ты собираешься рассказать, что творится в твоей пустой голове, или мне спросить? — Я… — его голос дрогнул. — Я… мне жаль… — Избавь меня от этого, — простонал Михаэль. — Я задал тебе вопрос. Несс почти корчился под тяжестью ожидания Михаэля. — Я… Это стресс… Я… не знаю… В тот единственный раз, когда Михаэль встретился с семьей Несса, он на мгновение задумался, не был ли тот приемным. Они были холодными и бесстрастными, а Несс был мягким и искренним. Он владел словом, что отражало интеллект, присущий его семье, но обладал и креативностью художника — поистине нечто особенное, расцветшее на серых мостовых пригородов Гамбурга. — Стресс? Ты можешь получше. Используй слова, — усмехнулся Михаэль. — Я… нервничал. — И снова Несс сглотнул, почти задыхаясь от своего беспокойства. Его взгляд сорвался, обратившись к его дрожащим рукам, сжатым на коленях. — Я не хочу подвести тебя, и это… это помогает моей голове успокоиться. Михаэль постарался выглядеть настолько недоверчивым, насколько мог. Он понимал, что боль помогает отвлечься, а отвлечение — сохранить работоспособность в сложной области. Стресс был петлей на шее каждого игрока, и если они не будут осторожны, то задохнутся. Гипотетически, конечно. (Не то чтобы Михаэля когда-либо можно было застать задыхающимся под давлением. Гипотетически, конечно.) Видеть Несса в момент такого расстройства было… разочарованием для Михаэля. Его полузащитник был его полузащитником не просто так — он был чертовски хорош в этом. Фактически, Несс был одним из немногих игроков, которые не разочаровывали Михаэля в какой-то момент. Каким бы ребяческим он ни считал это мнение, Несс действительно был волшебником, когда дело касалось контроля над полем для их команды. Он тяжелее всех переносил их поражения и никогда не ставил себе в заслугу их победы, даже когда должен был. Он был сердцем Бастард Мюнхен, проливая кровь за их успех — за успех Михаэля. Очевидно, он проливал кровь и для собственного успокоения. — Понятно, — пробормотал Михаэль, на его лице отражалось нечто среднее между скукой и нетерпением. Как бы прост ни был его ответ, его полузащитник разобрал каждое из его слов, препарировал каждое микровыражение или подергивание мышц в поисках более глубокого смысла. Через мгновение паника схлынула, уступив место печали. Слезы, которые Несс отчаянно сдерживал, наконец пролились сами собой. Поднеся руки к глазам, он расплакался, как и каждый раз, когда Михаэль снимал еще один слой с его искусно созданного поведения. Он плакал, когда окончательно решил не возвращаться домой на свой день рождения в том году, он плакал, когда рассказал об эмоциональном пренебрежении (не его слова, конечно), которому его подвергали родители и брат и сестра, и, с окровавленными бедрами и дрожащим телом, он плакал, когда Михаэль нашел его в раздевалке, занимающимся самолечением с помощью лезвия бритвы. С нежностью, которая удивила даже его самого, рука Михаэля нашла макушку головы его полузащитника, его пальцы бережно проникли в свободные пряди волос Несса. Его плечи расслабились от этих чувств, с губ слетели неразборчивые извинения. Это было жалко и грустно и так приятно — слышать, как голос его полузащитника надломился, чувствовать рыдания, которые сотрясали его тело. Отчаяние было гедонистическим наслаждением для Михаэля, и он упивался так часто производимым им разрушением. Усилив хватку, Михаэль потянул за волосы, пока их глаза не встретились. Несс не сопротивлялся (он никогда этого не делал), только тихо, удивленно вздохнул, когда его голову дернули вверх. Испуганный пурпурный, почти хрустальный от слез, свисавших с ресниц, предстал перед ним. Иногда Михаэль ловил себя на том, что восхищается, как красиво выглядел его полузащитник, когда его терзали бесполезные чувства стыда и страха… Но не сейчас. Несс никогда не уклонялся от агрессии Михаэля. Он позволял дергать его за волосы, осыпать его оскорблениями, систематически ломать его, чтобы, может быть, использовать эти части, чтобы построить из него что-то хорошее. Что-то полезное. Не стыд и не страх окрасили его лицо полузащитника, а принятие, ожидание того, что все, что его Кайзер может сделать с ним сейчас, будет для его же блага. Выражение, которое Михаэль видел в своем собственном отражении бесчисленное количество раз. Это было поражение. И все это было слишком хорошо знакомо Михаэлю, чтобы продолжать об этом думать. — Бедный Несс, — он подчеркнул свои слова, снова потянув за русые волосы пальцами. — Такой сильный, но все еще такой хрупкий. Если у Несса и был ответ, он его проглотил. Михаэль наклонился, поравнявшись с ним взглядом, не выпуская волос Несса. Его свободная рука, на которой всего несколько недель назад была вытатуирована корона и стебли с шипами в дополнение к розам на шее, нашла колено полузащитника. Несс вздрогнул, когда длинные (наверняка холодные) пальцы затанцевали там по коже, неуклонно продвигаясь к полю ран, оставленных его эмоциональными потрясениями. В некоторых местах раны уже зажили, оставив выпуклые, гладкие шрамы и уникальную текстуру, которая побудила Михаэля полностью прижать ладонь к раздраженной израненной коже. Так он и сделал, кровь выступила под его пальцами, когда его рука скользнула дальше вверх по бедру полузащитника. Дыхание Несса замерло в груди, челюсть напряглась, а щеки горели от внимания. Михаэль провел большим пальцем по новым порезам, сначала осторожно, а потом сжал пальцы с достаточной силой, чтобы оставить синяк. С губ Несса сорвался восхитительный вскрик, когда из порезов хлынула свежая кровь. — Знаешь, что будет, если тренеры узнают об этом, Несс? — Михаэль снова дернул его за волосы. — Если повезет, тебе назначат испытательный срок. Если не повезет, тебя выгонят и отправят обратно в Гамбург к твоим паршивым родителям и брату с сестрой. Мне придется найти новую игрушку для пасов. Ты этого хочешь? — Н-нет. — Тогда я предлагаю тебе собраться. — Михаэль снова резко сжал бедро, тело Несса изогнулось, как электрическая дуга от оголенного провода, к источнику боли. Отпустив его полностью, Михаэль наблюдал, как он сдулся, пурпурные глаза затуманились болезненным чувством спокойствия после боли и насмешек, которые он только что испытал. Кровь окрасила его бедро как акварель, нанося на розовую бледную кожу ржаво-багровый цвет. Несс прерывисто дышал, и чувство стыда покидало его — он больше не пытался прикрыть свои бедра (или несомненную выпуклость в боксерах — гребаный урод). Окровавленной рукой Михаэль схватил своего полузащитника за подбородок, дернув его голову вверх с большей силой, чем это было необходимо. — И я серьезно, Несс. Никому не позволено ломать мои вещи, кроме меня. Несс кивнул, не потрудившись вытереть кровь со щек. — Д-да, Кайзер. Я больше так не сделаю, обещаю. Михаэль почти рассмеялся. Он говорил себе эту ложь бесчисленное количество раз в уединении своей спальни, когда убирал дрожащую руку с собственной шеи. — Все равно. Приведи себя в порядок и иди ужинать. Мне надоело выбрасывать эти гребаные коробки из-под молока. Развернувшись, Михаэль остановился у раковины, чтобы смыть кровь полузащитника со своих рук. Мельком он увидел в зеркале жалкую, побежденную белокурую крысу. — И Несс. Я хочу, чтобы ты завтра покрасил мне волосы. Как насчет голубого?