Единокровие (Consanguinity)

      Мысли. Мысли душат не просто с самого приезда в Сталан. Они начали свои мучительные поползновения ещё задолго до его возвращения. Из-за них Чонгуку с трудом удаётся заснуть, зачастую лишь выпив столько, чтобы они и вовсе начинали путаться, больше походя на бессвязный бред. Но с приездом домой их становится невыносимо много, будто стены Зимнего дворца пропитаны аурой и отварами, способствующими их размножению. Чонгуку едва удалось уснуть после праздника, он изрядно выпил, но на самом торжестве от ужасающих мыслей его отвлекало присутствие брата. Противные образы исчезли из рассудка, отогнанные нежной юношеской ладонью, его перезвонами смеха и чистосердечными улыбками. Чонгук танцевал с ним каждую заведённую песню, пока Чимин не возопил о боли в ногах, а после понёс омегу на руках и усадил рядом с собой, без конца любуясь тем, как тот ест, как грациозен при этом остаётся. Чонгуку кажется, что Чимин не просто отгоняет ненастные думы — он их поглощает, как поглощает свет рассудка альфы. Ни о чём ином вблизи от брата думать не получается, ведь тот захватывает фокус внимания целиком и полностью, завладевает взором Чонгука, вынуждая видеть и слышать лишь его.       И смурные взгляды отца, как и их отвратительнейший разговор, отошли в тот миг на второй план. Однако стоило исчезнуть чудодейственному влиянию Чимина, когда тот ушёл из зала в сопровождении Таллии отдыхать, как мрак навалился с новой силой. Тем не менее пробудилось желание оставить Чимина рядом. Оставить рядом с собой, не отпускать ни на сантиметр, чтобы душевный сумрак не возвращался к Чонгуку, чтобы свет чиминовой души его прогонял и ограждал альфу от всего, что тот несёт следом — гнев, войну, непринятие отцом и споры о том, кто же на самом деле прав.       Чонгук мечется по кровати за секунду до того, как распахнуть глаза. Кожа его покрыта испариной и та холодеет, стоит на периферии ощутить постороннее присутствие в его покоях. Альфа вздымается вихрем и обхватывает мощными руками незваного гостя, опрокидывает на постель, схватив за подозрительно узкие плечи.       — Брат… — доносится сдавленный шёпот из вороха простыней, и Чонгук моментально пробуждается окончательно, в тусклом свете падающего луча луны заметив изогнутые губы и испуганный взгляд.       — Что ты здесь делаешь? — охрипше после беспокойного и тревожного сна, не длящегося удовлетворительно долго для отдыха, выдыхает принц.       — Вспомнил детство. — Касается Чимин мягкими пальцами костяшек Чонгука. — Мне больно…       И альфа, спохватившись, старается как можно быстрее отпрянуть от младшего брата, в чьи плечи впился слишком сильно. Тот присаживается и потирает сжатые прежде места, пока Чонгук садится на постели. Он непрошенных гостей не ждал, потому увалился спать нагим, и почему-то щёки начинает стыдливо печь от осознания, что Чимин мог войти со свечой и застать его в чём батюшка родил. Он, не зажигая лампадки, торопливо соскакивает с кровати и, избегая лунных лучей, влезает в брошенные на пол брюки, всё время озираясь на проминающего перину Чимина. Тот сонно наблюдает за братом и улыбается краешком губ.       — Тебе снилось что-то плохое? — тихонько спрашивает омега, присаживаясь взъерошенным воробушком на постели.       — Чимин, ты больше не можешь вот так заявляться в мои покои, — смущённо шепчет в ответ Чонгук, шаря руками впотьмах в поисках свечи.       — Почему это? — обиженно звучит в ответ.       Чонгук, зажмурившись и стиснув губы, сам не знает ответа. Они братья. Они тосковали друг по другу, но…       Они оба изменились. Чонгук — взрослый мужчина. Чимин — всё ещё омега-подросток, теперь не понимающий, отчего любимый старший брат запрещает ему приходить тайком. Найдя свечу и кремень, альфа поджигает погнутый фитилёк. Он не надел рубашки, тёмные волосы растрепались, коса почти расплелась от метаний и ворох смоляных прядей стелется по мускулистым плечам, на коих есть следы давно заживших ран, те полосками то тут, то там украшают альфье тело. Огонёк лижет фитиль, отбрасывая свет на полуобнажённого Чонгука, всё ещё стоящего к Чимину спиной. Омега заметно затихает на его кровати и, кажется, подбирает под себя ноги.       Чонгук не знает, почему именно запрещает теперь Чимину приходить в его покои. Они ведь… братья? Обернувшись, замечает заспанные и припухшие черты младшего принца, его обиженный взгляд, вдруг застывший на груди и животе. Чимин пунцовеет и это становится заметно даже в плохом свете одинокой свечки. Он отворачивается, обхватив руками колени, и Чонгук оставляет свечу у постели, чтобы потянуться за рубахой.       — Потому что мы взрослые, солнце очей моих. Мы больше не дети. — И во рту противно пересыхает, когда он смолкает. Чимин всё ещё сидит в его простынях, укутав ноги в чонгуково одеяло, и дуется.       — Я тебя десят лет ждал, чтобы снова хоть раз поговорить среди света тихих звёзд, а ты велишь мне больше не приходить.       Чонгук устало вздыхает и падает на постель рядом с братом. Сердце начинает учащённо биться, стоит только увидеть поджатые пальцы на холодных ногах — бежал же, вероятно, прямо босой по ледяному полу дворца, ускользнув от своего стражника. Чонгук протягивает пальцы и дотрагивается до ледяной ступни, массирует, а Чимин лишь пуще напрягает ногу.       — Я готов подарить тебе всё своё время во дворце, луна моей жизни, но ночи… нельзя тебе спать в моих покоях.       Чимин разъярённо поворачивается к нему, и Чонгук тонет в сверкающих серых глазах. Что с ним такое происходит?.. Он любит брата, без конца и края любит, но его тело будто меняется. Стоит Чимину окинуть взглядом лицо, руки или его всего целиком, сердце тут же принимается сходить с ума, становится необузданным желание трогать небольшие аккуратные ладони омеги, прикасаться к ним губами в трепетном порыве выразить хоть как-то то необъяснимое и неописываемое внутри. Чимин не просто отгоняет сумрак ожесточившегося сердца, он буквально вынуждает чёртов кусок мяса вырабатывать собственный свет.       И сердце бьётся так сильно, так больно, что дыхание прерывается само собой.       Чонгуковы длани растирают озябшие омежьи ноги, а касание к его коже импульсами уколов отражаются в подушечках пальцев альфы. Он кутает Чимина в одеяло, всё ещё обиженного, всё ещё дующегося на слова Чонгука, сворачивает почти в рулетик, а сам с восторженной улыбкой любуется его щеками и ускользающим прочь взглядом.       — Лишь эту ночь.       — Почему? — Взвивается Чимин, вперившись в нависшего над ним брата взглядом.       — Душа моя, я всё сказал, — старается сделать строже голос Чонгук, хотя это не выходит провернуть, разговаривая шёпотом.       Чимин хочет что-то ещё сказать, возмутиться. А тёмная прядь чонгуковых волос соскальзывает с плеча и касается его носа, вынуждая моргнуть и чуть ли не чихнуть от щекотки. Чимин уставляется в глаза брата, задерживает дыхание, а Чонгук вдруг вздрагивает.       Что-то вынуждает его вспомнить о том, кто сейчас перед альфой.       Его младший брат.       И он боится вспоминать, о чём только что подумал.       — Ты помнишь? — выдавливает Чимин, едва дыша. Выдохи то и дело прерываются и кажутся чрезмерно шумными в и взволнованными. — Помнишь, что обещал мне?       — Помню. Забудешь разве такое? — Чонгук осторожно, будто взорваться может от лишнего контакта, ложится рядом, и омега изворачивается на бок.       — Ты выполнишь обещание? — с волнением вопрошает Чимин, и Чонгук почти может ощутить его дыхание на своих щеках.       Окидывает взглядом закутанного в одеяло омегу, а сам протягивает ладонь, чтобы провести костяшками по его нежной щеке — едва вообще дотрагиваясь, трепетно, так, что ладонь невольно начинает дрожать от непривычной грубому альфьему телу нежности. Чимин опускает ресницы, словно впитывает его касание, но тут же распахивает глаза, внимательно глядя на брата и ожидая, пока тот ответит.       — Я всегда держу своё слово, — одними губами молвит Чонгук, очарованный штормовыми глазами брата столь сильно, что ему кажется, корабль его сердца вот-вот потерпит чудовищное крушение, ведь сердце бьётся уже действительно больно в груди, а дышать почему-то нечем.       Вот только Чонгук отказывается понимать причины.       Чимин скептически изгибает брови и сощуривается, выпутав из одеяла ладони и обхватив чонгукову кисть, чтобы заставить целиком прижать её к щеке. Тело Чонгука, кажется, идёт от этого рябью волнения.       — Я ведь исполнил обещание и вернулся… домой. — Чонгук чуть было не выпалил «к тебе». Дышать становится совершенно точно нечем, учитывая, как явственно он ощущает кожу чиминова лица под своей ладонью.       — Чтобы заплести тебе косу мне тоже потребуется ждать десять лет, звезда моя? — вкрадчиво шепчет Чимин, упрямо глядя в разные глаза, и кажется…       И кажется, Чонгук сходит с ума.       Ему совершенно нечем дышать, потому альфа вскакивает, отняв руку от чужой щеки, распахивает окно, позволяя морозному воздуху обжигать обнажённую шею и грудь в разрезе воротника рубахи. Звёзды, словно издеваясь, ослепительно глядят с небес и сердце угомонять помочь не желают.       — Брат, что с тобой? — спрашивает Чимин, снова садясь на постели. — Я не узнаю тебя…       — Потому что я другой, — выпаливает Чонгук чрезмерно резко, не так, как хотел сказать изначально, и Чимин оскорблённо затихает.       — Я знал, что ты вернёшься иным. Этого я боялся больше всего на свете, признаться честно. Каждый вечер глядя на Северное сияние, я видел, как меняется оно от секунды к секунде, как сливаются и метаморфируются цвета. Я молился Отче, чтобы сердце моего старшего брата не изменилось. И Отче не ответил на мои молитвы… — Чимин подскакивает с постели Чонгука и, всхлипнув, бросается прочь.       Шлёпает босыми ногами в сторону выхода, но Чонгук ему сбежать не позволяет — что-то тёмное внутри него, но всё же имеющее свой мрачный свет, подталкивает Чимина не отпускать. Обхватив младшего брата за туловище и приподняв над полом, отчего принц мотыляет ногами, стиснув челюсти и веля сквозь зубы опустить обратно, Чонгук вжимает брата в себя, утыкаясь носом в его растрёпанные волосы.       — Это неизбежно бы случилось. Будь я здесь или всё равно покинь я дворец. Мы бы выросли и отдалились друг от друга. Ты омега, я — альфа. У нас разные жизни, невзирая на то, что мы братья, услышь меня. Это не мешает мне любить тебя всем своим сердцем, Чимин. — Чонгук переводит дыхание и открывает глаза, наконец опуская брата на пол и позволяя встать на меховой ковёр у своей постели, чтобы вновь не озябли ступни.       Чимин обиженно отворачивается. Ему всего пятнадцать лет, он имеет право покапризничать… Чонгук же, отводя непослушные тёмные пряди от лица, всё хочет в него заглянуть.       — Есть определённые правила. Ты был избалованным с детства, избалованным в первую очередь мной. И я готов баловать тебя и дальше, но правила — хотя бы некоторые — призываю соблюдать.       Чимин всё ещё непокорно отворачивается, но Чонгук обхватывает его за щёку, вынуждая обратит на себя внимание. Омега сопротивляется, и тогда Чонгуку ничего иного не остаётся — он обхватывает пальцами чиминов подбородок и возвращает взор к себе, не давая вырваться. Омега задерживает дыхание и задето обводит взглядом из-под ресниц.       — Луна моей жизни.       — Брат, — упорствует Чимин охрипше, его грудная клетка то опадает, то вздымается в новом вдохе.       — Чимин… — устало тянет Чонгук, а его пальцы обжигает коснувшимся теплом дыхания.       — Хорошо, — выпаливает строптиво младший принц. — Но тогда не храни от меня секретов в плане того, что всячески связано с твоим сердцем.       Омега тычет пальцем в чонгукову твёрдую грудь, и тот не в силах сдержать смешливой улыбки. Обхватив ладонь Чимина, мягко сжимает её и не желая отвести взора, оглядывает снова, снова и снова. Как прогулка по давно известным тропкам, Чонгук протаптывает свои, отпечатывая чиминовы черты глубже, чем вообще может осознать рассудок.       — Пойдём, свет души моей, — на выдохе просит Чонгук, — я привёз тебе подарок. Не один месяц я делал его для тебя.       Лицо Чимина удивлённо и с совершенно очаровательным любопытством вытягивается, он взглядом ищет подарок и торопливо семенит за братом, не отпуская его руки. И для Чонгука это жарче любых костров и каминов, он всё время оглядывается на младшего через плечо, пока ведёт к брошенному на стуле кителю.       Чимин всё ещё отказывается выпускать из хватки ладонь альфы, и тому приходится копаться в кармане одной свободной. Выудив крохотный свёрточек, в котором заботливо все годы хранил сделанный для брата подарок, Чонгук оборачивается к нему. Чимин почти вибрирует от нетерпения, переводит взгляд с Чонгука на мешочек, пока тот, всё-таки выпутав из крепкой хватки пальцы, развязывает узелки. Омега так и норовит заглянуть раньше времени в глубину скрытного материала, за что Чонгук, низко посмеявшись на его попытки, щёлкает по носу, вынуждая нахмуриться. А после выуживает тонкость искусно обработанного им же золота. Даже в тускловатом луче свечки золотые листья блистают так, что дух захватывает. Линии украшения вьются, переплетаются причудливыми узорами, а огранённые камни кажутся тёмными каплями крови, вставленные в браслет и кольцо. Чимин округляет глаза, уставившись на драгоценности.       — Ты сделал сам? — обескураженно шепчет омега, боясь даже притронуться к творению брата.       — Дядя Тейлан обучил меня техникам миеленских ювелиров. И первым порывом стало сделать подарок к моему возвращению. Для тебя. Знаю, у тебя такого куры не клевали, да и не идеально… — Прочищает Чонгук горло, пока Чимин осторожно поддевает кончиками пальцев свисающий край браслета, разглядывая гранат в обрамлении лепестков.       — Это… — задыхается омега, — это волшебно, Чонгук. — В голосе его слышны слёзы, и когда младший поднимает на него взор, в груди всё сдавливает. — Ты сделал их для меня, и они такие красивые, что я не в силах сдержать слёз… Надень! Поскорее надень на меня! — пылко шепчет младший принц, то снова разглядывая подарок, то поднимая лицо к Чонгуку.       Щёки Чимина раскраснелись подобно гранату, вставленному в украшение, он прерывисто дышит от обилия эмоций, и Чонгук, улыбаясь лишь краем рта, осторожно подцепляет застёжки браслета. Волнение, что не окажется впору, затапливает грудь альфы. Он столько часов вытачивал каждый угол, шлифовал до превосходного блеска, думая о Чимине, что предположение, будто подарок может ему не подойти, травит душу.       Напрасно. Браслет ложится на изящное запястье брата так, словно с него снимали мерки, и Чонгук с небольшой долей облегчения выдыхает. Обхватывает колечко, взяв руку брата в свою, надевает на средний палец, и то так же садится, словно влитое. Омега, позабыв прежние обиды, с восторгом разглядывает подаренные украшения, вертит так и сяк, чтобы драгоценный камень сверкал багровыми отбликами.       — Брат… — чувственно оборачивается Чимин к нему, а после восхитительно и благодарно обхватывает Чонгука за плечи, прижимаясь, чем вынуждает вспыхнуть внутри и басовито, негромко посмеяться, — я буду носить не снимая! Это — лучшее, что есть на свете. Ни одно кольцо сокровищницы с твоим не сравнится!       — Я счастлив, коль ты доволен, свет души моей. — Чонгуку кажется, от каждого касания Чимина он плавится, как снег от солнечного света. Не может не улыбаться, не в состоянии не трепетать от его присутствия.       Чимин топит льды его души, и Чонгук ощущает себя просто Чонгуком. Не воином. Не полководцем. Не наследником. Чонгуком. Который старательно делал любимому брату украшение, а тот с почти детской искренностью обрадовался ему.       — Я хочу петь от восторга. — Кружится омега, выпутавшись из хватки, едва не падает на постель, любуясь украшенными руками.       И все часы стараний, переделываний и корпений Чонгука стоят этих мгновений, навсегда запечатлённых в сердце. Чонгук наблюдает со стороны с улыбкой за тем, как Чимин светится.       «Отче, как же я люблю его», — нежданно проскальзывает в рассудке и Чонгук судорожно вздыхает, отводя взгляд.       Рядом с братом альфа чувствует, что живёт, что он может дышать, и внезапно его это до глубоких струн души пугает. Пугает желание обладать этим светом всегда. А Чимин всё же валится на чонгукову постель, прижимая ладони к груди.       — Я словно расцвёл, когда ты вернулся. — Доводят до новой вспышки боли от биения сердца за рёбрами слова брата. — Я словно стал свободнее. Я словно дышу, Чонгук…       И ужас становится гуще.       Только Чонгук пока не может его охарактеризовать ни единым словом и ни единым бушующим внутри чувством.

* * *

      Склонив голову ниже, он почти касается лбом холодного камня алтаря у изножья титанической статуи Отче. Всегда поражался то ли людской искусности в возведении таких колоссов, то ли тому, насколько размеры идола кажутся ему в действительности чем-то возведённым божественной рукой. Спина болит. В поле у него не было столько возможности предаваться молитвам на службах с песнопением омег, всегда находящихся вне поля видимости и ещё больше взбудораживающих тем сознание. Намджун не прислушивается к словам молитвенной песни для службы, но знает их наизусть. В детстве никто не заставлял его быть набожным, Абель всегда к богам относился с неким… слабым пренебрежением, будто боги были в чём-то пред ним повинными.       А вот Таллия молился часто, и было не редким явление, когда он звал Намджуна с собой. В Поднебесном храме Джуну всегда спокойно, и в том нельзя отрицать божественной воли. Он поднимается, упершись ладонями, быстро зябнущими здесь, в пол, безмолвно, едва размыкая губы принимается читать молитву, а после склоняется вновь.       Он молится каждый раз, как только становится трудно, и будто отпускает тревоги в воздух, принимая отрезвляющее решение, завершая их. Глаза сомкнуты, на периферии замечает перебивающие звук песнопения шаги, тихий шелест одежды. По звуку походки понимает — это не консорт. Походка более мягкая и лёгкая, даже… смущённая, словно человек бывает тут крайне редко и чувствует от этого факта неуютность. Джун от молитвы не отрывается, пока не заканчивает произносить последние слова, лишь только тогда разгибает спину и поднимается с затёкших коленей, тут же замечая боковым зрением силуэт младшего брата — они так отдалились, что альфа не знал звука его шагов.       — Не знал, что ты стал столь набожным, — произносит вполголоса Тэхён, спрятав руки в длинных расклешённых рукавах. От богов у этого омеги много хранится секретов, и неосознанно Тэ старается их сокрыть, но Намджун знает — тщетно.       — В вере не столь я нахожу ответы, сколько покой. Сам наверняка знаешь, какой он является роскошью. — Альфа поправляет простые холщовые брюки, выбранные для похода в придворцевой храм. Тэхён же явно не переодевался — на нём превосходный утеплённый наряд из тяжёлого бархата. Он собирался заглянуть в храм мимоходом.       Омега ничего брату не говорит, лишь дожидается, пока Намджун босыми ногами пройдёт мимо — к выходу из часовенки.       — Для чего ты искал меня? — спокойно спрашивает он у младшего. После молитвы он ощущает себя каким-то донельзя меланхоличным и расслабленным, нет сил на интриги и происки, которыми Тэхён пахнет за версту.       — Я не могу просто пожелать общества брата? — Вздёргивает тот бровь с толикой оскорбления.       — Давай ты не будешь лгать ни себе, ни мне. Не в твоём характере сентиментальность. — Намджун обувает жёсткие солдатские сапоги и накидывает на покатые плечи китель, взгляд Тэхёна холодеет. Омега отворачивается и, дождавшись звука шагов брата, движется вперёд.       — Когда мы виделись в последний раз, я просил тебя достать мне батюшкины вещи из дома, — чётко чеканя слова, произносит Тэхён, а Намджун быстро смекает.       — Так и сказал бы сразу. — Хмыкает он, сворачивая в сторону лестницы, ведущей на верхние этажи замка, в крыло, где он остановился неподалёку от покоев Чонгука. Тэхён непроницаемо смотрит в ответ. — Не обязательно было прикидываться, что скучал по мне.       — А я никогда не прикидывался, — хлещет Тэ словами в ответ. — Тоска с возрастом стала просто привычным делом, Намджун. Ты всегда необозримо поблизости, но я столь сильно привык к хладной пустоте под боком, что уже не осязаю её.       Намджун останавливается и застывает, Тэхён удивлённо замирает и оборачивается. И внезапно альфе становится так жаль… он всегда единственное, чего хотел — это позаботиться о младшем брате. Джун отстоял их право на обучение во дворце, отбил безбедное существование брату вне пределов щупальцев безумия их отца, но… Тэхён чудится ему до одури одиноким внезапно. Омега, которому пророчено стать королём восточной страны, омега один, вероятно, из умнейших, которых встречал Намджун, как кажется ему и ощущается в сердце, явный любимчик государя, невероятной красоты юноша…       И при том кажущийся высеченной из гранита статуей, неживой, застывшей, охладевшей. Будто в сердце Тэхёна никогда не горит очаг и пламя, привычные натуре человеческой. У Тэхёна словно есть желания и планы, но нет цели. Не просто цели, которой нужно достигнуть. У него нет цели в жизни. Или просто альфа уже не знает своего же младшего.       — У тебя есть мечта? — внезапно спрашивает он у брата, и лицо Тэхёна каменеет. — Помнится, в детстве ты мечтал выйти за разбойника и быть свободным как ветер.       Тэхён несколько секунд смотрит на Джуна не отрываясь.       — Пустое. Детские мечты — есть детские мечты.       — Тэ-тэ, у тебя есть мечта? — Забытое прозвище юности, нежного канувшего в небытие возраста вынуждает тэхёновы плечи дрогнуть.       Омега долгое время молчит, ничего старшему брату не отвечает, и тот уже, вдохнув, собирается зашагать дальше, как вдруг раздаётся совсем тихо-тихо, если бы не стоял столь близко, Джун бы и не услышал:       — Я всё ещё хочу быть свободным как ветер. Не посредством замужества. Вот только замужество — единственное дарованное мне оружие кроме того, что я омега.       И проходит мимо, опережая Намджуна на пути к его же покоям, где тот намеревался отдать вещи Абеля. И Джун внезапно думает: в какой миг их жизни свернули не на ту дорогу? Почему с каждым прожитым днём и с каждым встреченным рассветом кажется, будто дороги тех, кто когда-то ближе всего друг другу были, расходятся всё дальше?       И правда ли видят боги то, по какому пути пускают детей своих, или же для них тоже всё заволочено туманом?

* * *

      Юнги раздражается. Через час он уже должен быть в седле, отправляться с небольшим быстрым отрядом в Сталан, а вместо сборов обязан петлять по замку отца, подавляя своё раздражение. Он толкает двери в покои, где заседает брат, и стражники косятся на него. Раньше Хосок никогда не выставлял стражу возле дверей, до того, как на свет появился Рисса — его первенец. Но, быть может, как становление мужчиной меняет альфу, так и приобретение детей тоже вносит свою лепту. Юнги неоткуда знать, у него детей не имеется.       Возможно, пока что.       Маррен сидит в кресле с высокой спинкой. Его лицо припухшее, а тело всё ещё даже под одеждой кажется слишком мягким после беременности. Однако этот вид его лишь красит и делает старше, более зрелым. Он словно стал более полноценным, довершил облик своей взрослой омежьей красоты. Пальцы Маррена перебирают бахрому на жилете Хосока, высящегося над омегой на подлокотнике кресла и баюкающего сына в руках. Юнги чуднò смотреть за тем, каким тот стал взрослым мужчиной внезапно, или же это за войной альфа не увидел изменений в брате? Его острые углы внезапно кажутся смягчившимися, а глаза — подёрнутые толикой печали.       Грубые пальцы дотрагиваются до нежной детской щеки и младенец недовольно кряхтит, вызывая у родителей улыбки.       — Он похож на твоего батюшку больше, чем на тебя, — негромко и плавно проговаривает Маррен, а Хосок смотрит на супруга, и Юнги замечает там то, чего прежде не было даже при взгляде на Мидаса.       Если страсть Хосока в отношении лекаря, теперь обосновавшегося во дворце, была похожа на вспышку, а чувства граничили с тайной помешанностью, вынуждающей следить за каждым омежьим шагом, то взгляд на Маррена оказывается пропитан тенью прожитых рядом годов. Годов уважения и стараний, доверия и поддержки. Страсть — основополагающая чувств. Без неё многого не бывает. Но такой брак, как у них — кирпичный добротный дом, выложенный по крохе усилиями обоих. В сравнении с хилой соломенной постройкой, рано или поздно грозящей вспыхнуть от той же искры страсти, кирпичный дом Маррена и Хосока выстоит всё.       Юнги горд за брата. Хосок заслуживает лучшего.       — Юнги, — улыбается сдержанно лиер, заметив сводного брата супруга, и альфа почтительно склоняет пред ним голову.       — Лиер Маррен. Счастлив видеть вас в полном здравии после родов. Надеюсь, вы скоро восстановитесь и одарите свет Миелена ещё одним наследным солнцем.       — Матери в уши да ваши слова. — Усмехается Маррен и встаёт на ноги. — Мы оставим вас. Риссе пора отдыхать после еды. — Омега забирает сына из рук Хосока, а тот отчего-то с тяжестью вздыхает.       Хосок всё ещё не смотрит на Юнги, и предчувствие щекочет нервы чем-то… острым. Опасным. Брат даже не поприветствовал его, когда Юнги вошёл.       Маррен покидает покои, кивнув Юнги на прощание, кутает Риссу в меха, чтобы младенец не замёрз в коридорах. Хосок всё это время буравит взглядом носки собственных сапог. Юнги замечает едва уловимые движения его пальцев, когда брат стискивает те в кулак.       — Я надеюсь, это что-то срочное, потому что мне надо быть в Сталане как мож…       — Как давно ты спишь с моим батюшкой? — резко, хлёстко вырывается вопрос из уст крови его. — Мне очень хотелось бы услышать ответ, в котором ты сказал бы, что это являлось единственным помешательством, но я нутром всем чую, — отрывисто, сквозь зубы проговаривает Хо, — что это не так. Потому ответь мне, кровь моя, — поднимает наконец он взгляд на Юнги, и тот кажется хлёсткой пощёчиной, ударом поддых, сталью меж рёбер, ведь Хосок смотрит ненавистно, — как давно тебе приспичило всунуть в него свой член?       Голос Хосока пресыщен гневом, альфа медленно поднимается, но Юнги не сдвигается с места.       Он не хотел, чтобы Хо знал. Не из-за стыда — Юнги вообще мало чего стыдится. Не из-за страха смерти — его собственная жизнь каждый божий день висит на волоске. Он не хотел лишь, чтобы хосоково сердце оказалось разбито. Брат медленно приближается, и эхо его шагов буквально оглушает. Юнги молчит.       — Ответь мне. За что ты так? С ним? Со мной? — хрипит брат.       — Кровь моя…       — Не смей, — взрывается, почти вскрикивает он, багровея от ярости. — Не смей, Юнги. Ответь мне на вопрос, если в тебе тлеет хоть капля уважения ко мне.       — Хосок, тебе нужно успокоиться.       Взгляд Хо метает молнии и почти искрится.       — Сколько?!       — Хосок.       — Декаду? — выдыхает безысходно брат и лицо его теперь бледнеет. — Я… это случилось тогда, когда мы вернулись из последнего похода, где были с отцом? Я словно чувствовал, что ты изменился, Юнги, но чтобы…       Альфа устало прикрывает лицо рукой, отвернувшись, Юнги же поджимает губы.       — Ты не должен был знать.       — Ты хотел и дальше спокойно смотреть мне в глаза, потрахивая моего родителя? — измученно цедит брат, ненавидяще глядя на него.       — Так говоришь, будто я делал это насильно, — уходит Юнги в оборону.       Хосок брезгливо скорчивает лицо.       — Я знаю, как ты умеешь добиваться желаемого. Я знаю, что он был лёгкой добычей для тебя, Юнги! — срывается на грубые выкрики он, задыхаясь от всего обуявшего. Боль прошивает внутренности и самого Юнги, вынуждая отвернуться и скорчиться. — Я знаю тебя. И, быть может, я бы ненавидел вас обоих чуть меньше, если бы был уверен, что ты делаешь это из любви, а не из мести. Если бы я мог на секунду подумать, что ты действительно его любишь…       Юнги яростно смотрит на Хосока в миг, когда тот выплёвывает:       — Но ты не способен на любовь. Ты топчешь то, что свято для других. И теперь я это понимаю.       — Давно стал праведником? — шипит альфа, ощериваясь от обвинений. — Ты всегда знал, чем я живу и чем мыслю, какими путями иду, Хосок. Не надо обвинять меня в том, в чём были задействованы двое.       Руки Хосока сперва опускаются от безысходности, а после, рыкнув от ярости, он хватает Юнги за грудки и жёстко встряхивает.       — Ты снова уйдёшь, оставив его у разбитого мира. Я всё ломал голову, всё думал, что он страдает от безразличия отца и его холодности, тот будто с годами погружается в себя всё больше, ему ничто не интересно. Я думал, что батюшка страдает по нему, но то, о ком он страдает, в разы хуже. Ты играешь с ним, будто гончая с зайцем!       Кинжал Юнги оказывается ловко прижат к хосокову горлу, а тот даже не вздрагивает от давления лезвия на кожу.       — От твоих обвинений в моей душе больше святости не станет, — цедит каждое слово низко Юнги. — Мне не даровано остепениться, и ты о том осведомлён, кровь моя. В жилах у нас одна красная жижа, но твоей было уготовано продолжиться в наследнике, стать герцогом, а моей — скитаться у тебя или кого-то в подчинении. Я сделал так, как хотел и считал нужным, и не думай, будто изменюсь дальше.       — Ты и не изменишься. — Болезненно усмехается Хосок. — Ты пошёл вслед за бунтовщиком, покатился в бездну, когда возлёг с моим батюшкой, и Матерь, очисти мои глаза за то, что я это увидел… — Хо отстраняется, оттолкнув Юнги, край лезвия проскальзывает, оставляя кровящую царапину, но едва ли брат это замечает. — И сгинешь, Юнги, ты подобно тому, как жил. Я никогда не смогу тебя простить.       — Я нуждаюсь в твоём прощении? — Вспыхивает Юнги. — Я разве его прошу? Я устал жить в вечной вине, начиная с того, как я появился на свет! Я устал молить у всех прощения за что бы ни делал! — Юнги шагает вперёд и шипит в лицо когда-то самому близкому человеку, Хосок вздрагивает от его слов: — Так не жди от меня раскаяния, я его выжег за прожитые годы, а более просить пощады и прощения за своё существование и поступки не стану. А как кто сгинет, ещё взглянем.       Юнги отшатывается, понимая, что вся злость и вся боль внезапно обнажились и вылились. Он всегда был безоружен перед братом, а теперь, когда видит в его взоре ненависть, оказывается человеком с содранной не то что бронёй — всей кожей. У него в целом мире теперь не осталось никого родного.       — И твоя ненависть лишь вольётся в общую чашу презрения, есть ли мне от её капли толк? — хрипит уже слабее Юнги, уставившись в пол.       Но он лжёт. Боль застилает ему рассудок так сильно, что альфа не в силах контролировать язык.       — И не смей больше даже предполагать о том, способен ли я на любовь. К тебе — точно нет. Я бы простил тебя, если бы ты даже заколол меня в сердце, но в твоей душе прощения я найти не смог.       Хосок отшатывается, будто от удара и пустыми глазами смотрит в макушку дрожащего от ярости Юнги.       — Уходи, Юнги, — шепчет брат, вынуждая сердце окончательно разбиться вдребезги, на осколки, вонзившиеся во внутренности. — Уходи, пока я способен тебе позволить уйти. Если встречу тебя в своём доме ещё раз, я казню тебя.       Юнги, горько усмехнувшись, наконец поднимает голову и обжигает ледяным взглядом.       — Всего вам хорошего, милорд, — замораживает воздух альфа учтивыми словами. — И передайте батюшке привет от меня на прощание. Он — лучшее, что мне давали в этом проклятом замке.       Юнги растягивает губы в издевательской усмешке, в той же манере кланяется перед Хосоком, не сводя с его багровеющего лица взгляда, а после, развернувшись, поспешно уходит.       Он торопливо исчезает из пределов замка, заскочив в комнату, чтобы забрать те вещи, которые не хочет здесь оставлять. Вскакивает разъярённо в седло, надеясь, что Хосок всё же не передумает и не казнит его герцогским указом, а сам вдруг нащупывает сбоку глиняный оберег. Скорее всего, последний, что сделает для него Веоль в жизни. Больше они не встретятся, так зреет предчувствием в груди. Скорее всего, им даже не позволят отправлять друг другу послания.       Альфа поднимает взор к окнам, но внезапно из дверей показывается растрёпанный омега. Он хотел попрощаться. Но Юнги не позволит. Перекатив в пальцах глиняного лиса, Юнги смотрит в окно, из которого за ним гневно наблюдает Хосок, а после, глянув на Веоля, подносит оберег к губам и целует.       Он помнит — Чонгук сдерживает своё слово. Веоль всхлипывает, когда Юнги несдержанно пускает лошадь галопом и покидает замок своего отца.       Помимо Веоля, Юнги попросит у будущего короля и сам замок в назидание брату.

* * *

      Чонгук слегка каменеет при виде накрытого стола. Каменеет от того, что за ним полчище красиво одетых напомаженных омег, щебечущих звонкими голосами. Чонгук, конечно, принц, но он принц того толка, что мало времени осознанного возраста провёл в стенах дворца. Ему известен этикет, однако…       Однако общество Чонгука составляло много лет множество солдат, которым чужды манеры — у них в приоритете вкусно поесть, обхватить тёплое тело и завалиться с ним в ближайший тёмный угол. И для Чонгука страшнее не поле боя, а поле цветов, которым кажется накрытый и сервированный стол. Он нервно улыбается, будто это поможет скрыть его волнение.       — Чего ты замер? — тихо спрашивает Чимин, обернувшись. Он уже почти двинулся к столу для завтрака, длинные ажурные рукава его блузки назапах вспархивают будто преследующие омегу крылья, когда он оборачивается на брата.       — Ты уверен, что мне стоит посещать ваш завтрак? — сомнительно интересуется альфа, а Чимин изумлённо поджимает губы и моргает.       — Ты будущий король, у любого стола для тебя всегда готово место и рады твоему присутствию, — произносит он, оглядывая Чонгука с непониманием.       — Просто, — вздыхает альфа, смежив ненадолго веки, — не думаю, что хочу смущать твоих компаньонов своим присутствием.       — О, не тревожься, их вряд ли вообще возможно смутить хоть чем-то в этой жизни, — фыркает Чимин и взмахивает рукой так, что ажурный рукав снова элегантно взлетает.       И Чонгуку думается, что Чимин был рождён для подобной жизни. Для изящества изысканных нарядов, для драгоценных камней и металлов. Для короны, как символа власти и влияния. Этот омега соткан дворцовыми стенами, и с каждым днём, проведённым здесь, Чонгук сознаёт это всё яснее. Чимину нельзя получить меньшее. Он обязан получить всё из возможного. Усмехнувшись, Чонгук всё ещё не двигается с места, не признаётся, что ему попросту неловко будет находиться в этом цветнике, праздно проводя будни. Он пока вообще не строил никаких планов, никаких целей не ставил. Присутствие Чимина попросту не позволяет отвлечься на нечто подобное.       — Брат… — выдыхает омега, подходя к нему. Золотую фероньерку он явно подбирал под подаренный Чонгуком комплект, который отказывается снимать теперь вовсе. — Ты… смущён? Я бы очень хотел позавтракать с тобой, но я… это что-то вроде традиции и поощрения от принца, я не могу отказаться от завтрака с ними.       Чимин заглядывает альфе в глаза и тот не в силах брату отказать. Чонгук уж давно отказался и открестился от уязвимости своей личности, но пред Чимином оказывается расхлястанно слабым. Беспомощным перед взглядами и просьбами, кажется, будто стоит Чимину приказать Чонгуку умереть и тот действительно умрёт.       — Луна моей жизни, — вздыхает принц, обхватывает омежьи ладони и уже собирается всё же отказаться от завтрака в компании омег, как его прерывает голос Тэхёна:       — Доброго утра, Ваши Высочества. — Останавливается кузен рядом с ними, а Гарсия замирает сбоку от него. — Что же вы застыли? Мой принц, не желаете с нами отзавтракать?       Тэхён склоняет голову вбок, а Чонгук прищуривается. Вот ведь маленькая змейка. Хотя… маленькой змейкой он был лет пять назад, ещё не слишком искушённый, но уже опасный, как сталь. Теперь… кобра. Настоящая кобра.       — Тэхён! — восклицает Чимин и обхватывает лиера за руку тоже. — Конечно, он позавтракает с нами!       — Я вот что-то не замечаю уверенности в Его Высочестве. — Приподнимает уголк губ Тэ, всё ещё буравя Чонгука взглядом. — Никак бравый воин побаивается общества омег? Уж слишком оно… смущающе?       — Меня вряд ли могут смутить придворные, — твёрдо проговаривает Чонгук, пусть отчасти и лукавит.       Чимин насупливается и щипает кузена за руку, на что Тэхён лишь вздыхает и прячет кисти в длинных рукавах. Непрактичная одежда… Чонгук думает как стратег и солдат, но он должен стать королём, значит, должен привыкать к обществу не только вояк… Правда ведь?       — Думаю, стоит не заставлять ждать бедных пташек, — хмыкает Чонгук, проходя мимо Тэхёна, хитро усмехнувшегося. Вот ведь…       Чонгук появляется пред взором придворных омег, и те мгновенно смолкают. Даже становится малость неуютно от того, сколько взглядов оказываются направлены на альфу, и все разные — опасливые, заинтересованные, горящие, голодные. Но Чонгук не вздрагивает, лишь наблюдает за тем, как юноши подскакивают с мест, а следом за ними вспархивают подолы одежд.       — Мой принц!..       — Ваше Высочество, доброго утра! Хорошо ли спалось?       — Ваше Высочество, у вас такая очаровательная вышивка на сюртуке…       — Довольно, — прерывает их Чимин, появившийся из-за спины Чонгука и оглядевший мигом своих компаньонов. Омеги смолкают и приседают в реверансе пред ним.       Чонгук отодвигает для Чимина стул, а после, спохватившись, и для Тэхёна, подошедшего следом, тоже. Кузен ведёт бровью, но, промурлыкав благодарность, присаживается. Чимин же окидывает щебечущих шёпотом омег штормовым взглядом, а лица тех постепенно покрываются румянцем. Они садятся лишь тогда, когда кронпринц устраивается на стуле.       — Вы нас так одарили, решив посетить завтрак в компании скромных придворных, — выдыхает один из юношей, впившись в Чонгука взглядом.       — Не стоит, мне приятно развеяться среди голубок после общества ястребов. — Чонгук думал, что растеряется, потому что атмосфера более даже давящая, чем перед битвой.       Хихиканье омег разливается над столом, некоторые юноши достают вееры и лукаво прикрывают ими лица. Это не раскрепощённые проститутки, компанию которых выбирали его солдаты. Эти юноши другие, и Чонгук не совсем знает, как ему стоит с ними вести себя.       — Отче, какой же он галантный… — вздыхает кто-то из придворных, а Чимин заметно хмурится рядом с ним, пока прислуга наливает чай.       — Мой принц, мы все наслышаны о ваших подвигах, — воркует юноша по левую руку Чимина, который расслабленно укладывает сыр на ломтик хлеба и подкладывает в чонгукову тарелку. Тот, умиляясь жесту, совершенно пропускает вопрос мимо ушей, но вовремя спохватывается:       — Я рад, что молва о моих походах достигла вас.       — Вы невероятно доблестны… — Хлопает омега ресницами, на что Чимин поднимает взгляд, и этого достаточно, чтобы воркующее создание замолкло.       — У вас зелень в зубах, Гестас, — хлещет Чимин, и названный пунцовеет в мгновение ока. Он словно сжимается на стуле, пока Чимин выглядит невозмутимым. — Не смущайтесь вы так. Изредка подобное случается, если трещать без умолку во время еды. Ступайте, почистите зубы. — Сладко улыбается Чимин, и юноша, поклонившись, сдавленно пищит и убегает прочь.       Чонгук лишь приподнимает брови, наблюдая за картиной. Что же, мечом махать куда проще, признается честно, чем проводить… подобные бои.       — Наверное, ты часто сидел с Тэхёном, — себе под нос ворчит альфа, выдыхая, но кузен, сидящий по другую руку от Чонгука, всё прекрасно слышит и прекращает пилить ножом сдобную булку, от которой ещё даже куска не откусил.       — Поверьте, Ваше Высочество, если бы юный принц учился остротам у меня, умел бы довести до самоубийства за завтраком, а не до слёз, — тихо-тихо, чтобы лишь Чонгук услышал, молвит Тэхён.       И Чонгуку становится смешно, он смех не сдерживает первые секунды, пока не замечает, что все на него глядят. Даже стражники.       — Что тебя так рассмешило? — Моргает Чимин. — Замужество лиера Товереда?..       Чонгук прочищает горло, поняв, что снова не прислушивался к беседе, а Чимин шаловливо глядит на брата, едва приподнимая уголки полных губ.       — Нет, вероятно, хлеб раскрошился забавно на тарелке, — острит Тэхён, всё же съедая несчастный кусок булочки из тарелки. — Много ли надо для смеха?..       — Что-то, кузен, — заводит басовито Чонгук, впериваясь в Тэхёна взглядом, — гляжу, как мало ты ешь. Ты попробуй ещё вот пару блюд, — и специально накладывает в тарелку опешившего Тэхёна ещё и куриную ножку да хвост жареной форели, отчего тот сморщивается, явно не желая мяса на завтрак, — может, ты станешь добрее?       — Увы, мой принц, — ласково и тянуще, будто нуга, отвечает Тэхён, — предпочитаю яд накапливать. Так, на всякий случай.       Чонгук прыскает, на этот раз тихо, а вот Чимин смеётся, так очаровательно, прикрыв рот ладонью, что альфа невольно засматривается. Ему явно нравится противостояние между кузенами, серые глаза восторженно сверкают. Готов ли принц стать шутом, если его Луна жизни будет всегда так смеяться? Определённо.       — Мой принц, у вас новое кольцо? — замечает один из омег, и Чимин горделиво расправляет плечи, но щёки его всё равно подёргиваются румянцем.       — Подарок моего любимого брата, — выдыхает он гордо, позволяя омегам рассмотреть изящную чонгукову работу. Тот почёсывает за ухом, беспокоя тёмные заплетённые в косу волосы. — И браслет.       Наблюдая за щебетанием омег, за тем, как Тэхён ищет новую жертву для своих острот, пока Чонгук занимает рот едой, альфа всё же думает, что ему было бы лучше в казарме, однако мысли эти искореняет. Он и правда будущий король, чем бы там ни грозился Риорс. Его место здесь. И на поле боя тоже.

* * *

      Гарсия покачивается за его спиной, пока Тэхён перебирает кружево сплетённой им уже давно накидки для обряда бракосочетания, лежащего на коленях в покоях, где он разместился после забавного завтрака. Забавный-то он забавный, однако… что-то всё не даёт покоя Тэхёну размышлениями. Что-то в Чонгуке.       — Мой лиер. — Тэхён отвлекается от мыслей и воззряется на стражника, охраняющего его покой уже несколько лет. — Мистерио слаб. Мидас говорит, что его не станет со дня на день.       — Неудивительно, — вздыхает омега, — мне кажется, он прожил добрый век, и боги решили, что срок его истёк.       — Я не к тому говорю, мой лиер, — тихо проговаривает Гарсия. — У него проблемы с рассудком из-за маразма. Служки поговаривают, он бессвязный бред шепчет. Про снежных тигров и отраву.       Тэхён тут же выпрямляет спину, напрягаясь. Джахат от старости впал в полубезумие, и это совсем ему не на руку. Мидас и без того смотрит на Тэхёна с подозрением каждый эструс, а тут… если в бессвязном бреде бывшего мистерио он распознает что-то уличительное, это может стать проблемой. Мидас не вызывает у Тэхёна доверия, пусть тот и не кажется с первого взгляда человеком подлым и придирчивым. Однако за все четыре года его пребывания в стенах Зимнего дворца, Тэ так и не удалось к нему ни приблизиться, ни как-то заполучить его язык. Лекарь беззаветно смотрит лишь на младшего принца, будто на родного брата и любимого друга, ходит вокруг него, и у Тэхёна это доверия тоже не вызывает.       Омега вздыхает, смеживая веки. Не хотелось доходить до чего-то подобного. Джахат сослужил ему добрую службу и многим помог лиеру в делах. Докладывал, следил, устранял проблемы со здоровьем. Джахат принял на свет обоих принцев. Но время его истекло.       — Гарсия, кому ты служишь? — тихо спрашивает омега.       Хотя знает ответ. Гарсия всегда был верен короне. Он всегда делал всё на благо, и Тэхён до сих пор поражается, как ему удалось переманить этого человека к себе. Это было небыстрым делом.       — Лишь государству и благу народа, мой лиер, — негромко отвечает альфа, переведя на него взгляд, Тэ замечает первые проблески седины в косе.       — Как думаешь, кому служу я?       — Уверен, мы несём одни и те же цели. Вы делаете всё на благо Дэлии.       Тэхён бы поспорил. Он не служит никому. Раньше он не знал, какой конечной целью обладает, к чему стремится, до тех пор, пока старший брат не задал ему вопрос о мечте и лелеет ли её Тэхён. Он хотел бы свободы. И свобода нужна ему, а существует она лишь в браке с Сокджином. Свобода, бесспорно, довольно мнимая — на правителей возлагают и того больше ограничений, нежели на простых крестьян. Но свобода для Тэхёна — это власть.       И он должен выйти за Сокджина, чтобы ею обладать. Иначе никак.       А значит…       — Мистерио мучается от бреда, верно? — спокойно спрашивает омега.       — Предполагаю, ему больно умирать, мой лиер.       Тэхён недолго молчит, глядя на своего стражника, и по лицу Гарсии видит возникшее в разуме понимание.       — Ты знаешь, что требуется, — ровно выдает он, откладывая кружевную накидку с коленей обратно в приготовленный свадебный сундучок. Стражник не меняется в лице, поняв его приказ. — К слову, мой брат скоро придёт. Я не хочу, чтобы в его разуме даже подозрение нехорошее скользнуло, так что не показывай ему, будто мы в принципе разговариваем. Он слишком близок к принцу, а принц наш подобен пожару — его не остановить, не победить, если уж горит весь лес.       — Я понял вас, мой лиер. — Склоняет покорно голову мечник. — Я могу идти? Раз вы с братом намерены поговорить?       — Да, — кивает Тэхён, — с ним я в безопасности, — улыбается он и, подняв вновь глаза, обращается к Гарсии в последний раз: — не заставляй старого лекаря мучиться.       — Он даже не поймёт. — Смеживает ненадолго веки альфа и низко кланяется Тэхёну, а тот лишь наблюдает за тем, как стражник, чеканя шаг, покидает покои, едва не столкнувшись с пришедшим Намджуном.       Что же заставило Гарсию стать прислужником Тэхёна отчасти? Что вынудило его доставлять информацию? Тэ сперва думал, что это король послал альфу, чтобы следить за племянником и его махинациями, но вскоре он отбросил эту версию.       Гарсия не глуп и вполне осознавал, что делает и чему учится Тэхён. Гарсия видел, как Тэ рос и как мыслил, как себя вёл и ведёт. И оттого сумел предсказать то, каким Тэхён станет, будучи взрослым омегой. Сомнения, поселившиеся после поступков Чонгука, вынудили Гарсию отыскать источник опоры, того, кто, казалось бы, был предан королю точно так же как он сам, кто бы отстаивал права государя и ратовал бы за его слово, был бы другом Риорсу, был бы тем, кто беспрекословно подчиняется его воле и следует за его мыслями. Тэхён дал Гарсии иллюзию этого, приблизившись к королю, тем самым обретя верного слугу, который, уверовав в иллюзию, готов ради Тэхёна на всё, думая, будто тот ровно столько же отдаёт его правителю.       Намджун присаживается напротив, их разделяет небольшой круглый столик, на котором стоит кувшин с водой, где плавают дольки лимона.       — Ты хотел поговорить со мной? — спрашивает брат, и Тэ улыбается. И только тогда альфа замечает всё ещё открытый сундучок в его ногах, а сверху — кружевную накидку. Намджун тут же напрягается и выпрямляется, сглатывая.       — Вы останетесь во дворце теперь? — вопрошает он. Ему и правда хочется знать, много ли времени у них с братом осталось друг для друга. Много ли дней они успеют провести вместе до мига, когда принц Омаира увезёт его прочь с родины.       — Чонгук хочет побыть дома. Да и я, признаться, тоже очень хочу. Я тосковал о тебе. Ты — мой дом. — Тэхён с печалью улыбается. Он не уверен, что ближе Джуну, чем принц, но в душе всё равно скребёт прошлым, и когти его ранят.       — Я рад.       — Тэхён…       — Принц Сокджин вскоре прибудет, — выдавливает омега, вздёргивая на старшего брата взор. — Король предполагает, что он явится через три недели. Я просил его недавно о поездке. О поездке к отцу. Наврядли я успею ещё хоть раз с ним повидаться, когда покину страну…       Намджун нахмуривается, и Тэхён внимательно следит за реакцией. Тэ снова ничего не нашёл в вещах Абеля, привезённых Джуном, а вопрос о нём и Риорсе всё ещё остро давит на разум — Тэ не успокоится, пока не узнает.       — Тэхён, наш отец безумен. И его мысли насчёт правителя…       — Я знаю мысли и цели нашего отца, — жёстко выдыхает омега, холодно оглядывая брата. — Это ты не читал все годы письма, отправленные им. А я да. Я прекрасно осведомлён о том, как относится Христоф Ким к правящей династии. Но он всё же мой отец, коего я не видел много лет. И я хочу увидеть его. Напоследок.       Намджун ощутимо напрягается.       — Разве государь разрешит тебе покинуть дворец сейчас? — хрипит альфа. — Накануне того, как явится твой жених?..       — Позволит, — уверенно заявляет омега, потому что знает, что да. Риорс уже позволил ему, и Тэхёну пришлось несколько дней ходить лисицей вокруг него, уговаривая и подготавливая к тому. Он надавил на то, после чего Риорс не смог отказать племяннику — на Чимина. — Но я не могу поехать один, Джун. И я прошу тебя сопровождать меня. Лишь тебя, моего старшего брата, моего защитника до момента, как под крыло возьмёт мой супруг. Мы могли бы съездить вдвоём верхом в Лорад, лишь на день, и вернуться обратно.       — Столь тяжёлая дорога зимой, — суровеет Намджун, — с твоим хлипким здоровьем, Тэхён… несколько дней верхом почти без отдыха, в мороз и, возможно, пургу, лишь ради дня в Лораде?       — Он наш отец, — Тэхён продолжает давить. — Мне не довелось как следует даже проститься с батюшкой, так скоро он нас покинул, — Тэ намеренно вынуждает свой голос дрожать, и Намджун опускает глаза, — разве могу я покинуть отца, пусть безумного, даже не сказав ему пары слов на прощание?..       Конечно, Тэ знает, что Риорс не идиот. Он несёт собственные цели, разрешая Тэхёну поехать. Он хочет знать, сколько людей осталось у Христофа сейчас, после того, как Чонгук заполучил его армию. И сможет ли избавиться от неугодного лорда, поставив на его место кого-то более верного и покорного.       Джун размышляет, а Тэ даёт ему это время, наблюдая из-под ресниц. Он уже считывает ответ брата, ещё едва тот успевает раскрыть рот. И торжествует.       Тэхён услышал краем уха по приезду Чонгука и Намджуна сюда их разговор и слова о том, что Риорс чего-то не должен знать о словах Христофа, адресованных в сторону Абеля. И тогда уж составил план.       Христоф что-то знает. Что-то, что может навредить Риорсу. Что-то связанное с Абелем. И Тэхёну кажется, что эти нити приведут его к разгадке на вопрос — что происходило между его батюшкой и дядей на самом деле.       — Хорошо, Тэ-тэ. — Утомлённо потирает виски старший брат, а Тэ умело скрывает ликование в благодарной улыбке. — Но это будет тяжёлый путь. Как и не менее тяжёлое пребывание в месте, которое уже давно перестало быть для нас домом.