В лесу

      Рыжие листья сыпятся, как капли дождя, окрашенные в цвета заката. И листва опавшая, сухая, хрустит, ломается под тяжестью шагов, и трава, такая же желтая и оранжевая, тихонько шелестит, заглушая хруст. Девушка идет. Лучи гаснущего солнца прорезают голые ветви, дорожками света пролетают сквозь листья и ложатся на землю: солнце красное и желтое, небо, на котором оно плывет, розовое и темнеющее по краям. Так выглядит огонь в камине, сверху яркий и игривый, а снизу, у самых дров, синий и отталкивающий. И эти деревья, подожженные костром, тонкими неподвижными фигурами строятся в беспорядочных спиралях и коридорах, как паутина, и девушке в каждом втором видится вовсе не ствол, а человек.       Темнеет. Человек, такой же длинный и неподвижный, чудится все чаще, но девушка, несмотря на нарастающую в груди панику, не бежит, не пытается найти укрытие до прихода темноты. В глубине души живет чувство, которое не позволяет ей трусливо броситься прочь, успокаивает неискоренимый ужас. Она знает, что все это только игра воображения, очередное воспаление мозга. Кому, как ни ей, знать, каково это — видеть одно, но понимать совсем другое, бороться со страхом, как с навязчивой иллюзией. Темнеет все больше, и вот синева наполняется чернильной темнотой, холодает, и солнце тускнеет… оно падает и плавится, как ещё одна иллюзия. И тьма подкрадывается к лесу, проникает в него своими щупальцами, и свет, до этого лежавший на траве, пропадает, а тени охлаждают лучи солнца, и их становится не видно.       У страха нет лица. У чудящегося ей человека тоже нет. Девушка гонит мысли прочь, убегает в безопасные уголки сознания, где её ждут друзья и любимые, все те, ради кого страх стоит преодолеть. Она ежится, когда ветер, подхватив мертвые листья, охапкой бросает их вперёд, и они летят, кружатся, сухие, как старые древесные щепки, и осыпаются — они сыпятся пеплом, путаясь в черных волосах, касаясь лица, оседая на мокрые от луж сапоги. Мурашки покрывают её затылок, года осень дышит позади. Притаившийся призрак.       Она идет дальше, и чем глубже она уходит в лес, по узкой петляющей тропе, тем гуще становятся сумерки. Невысокие холмы тают, и фиолетовая неприветливая темнота вуалью накрывает их. Чернеют ветви и виднеющиеся вдали столбы электропередач. Высыхают багрянец и рыжина. Для девушки наступает кромешный мрак, а она не сбавляет шаг. Даже когда умирает последний луч, предвосхищая полночь, она движется. Ничего не видит и движется.       Лишь спустя пару долгих секунд вспыхивает фонарик, и теперь одинокая путница идет сквозь ночь, озаряемый слабым серым свечением. Ветер стонет в ветвях, лохматит траву, как загривок дикого зверя, и не поют насекомые, не переговариваются птицы, лишь тишина преследует её, наполняя собой лес. Холод. Безмолвие. Тьма. Три существа, наблюдающих за ней. А может, меж тонких высоких стволов есть лишь одно, такое незаметное, что, возможно, девушка прямо сейчас прошла мимо него, недвижимого и едва различимого среди других деревьев. Девушка не знает. Её потряхивает, как бы она ни сохраняла спокойствие, страх и паника одолевали её: она хочет апатично забиться в угол, и чтобы никто, даже тишина, не беспокоили рассудок. Чтобы перестали дергать, огрызаться, что-то выпрашивать…       Она зажмуривается, открывает глаза. Ландшафт не меняется, серый слабый свет до сих пор ведет вперёд. Но меняется нечто внутри, и девушка, ещё не привыкшая к тому новому, привычно горбится и кладет ладонь к животу. Продрогшая до костей и напуганная, девушка думает о растущем внутри ребенке, который каким-то неведомым образом давал о себе знать, точно установил между собой и будущей матерью нить, не физическую, а ментальную. И сейчас этому толком не оформившемуся плоду страшно, как и ей. Им обоим хочется сейчас иметь за поясом нож и верных друзей за спиной, что непременно защитят, помогут. Вот только она одна, как и её ребёнок, и если к ним кто-то сунется, пусть даже лучший друг, девушка боится, что сломается окончательно и расплачется. Настолько все надоело. Настолько все достало.       Дерево, мелькнувшее в стороне, выглядит человеком. Показалось. Собственное сердце бьется между ребрами, отдаваясь болью в легких. Осенний воздух морозит изнутри, и невозможно это остановить — девушка задыхается, часто хватая ртом воздух, ведь не дышать кажется ещё большим мучением. Фонарик мерцает, то вылавливая силуэты голых кустарников, то переставая работать вовсе. Если это случается, паника подступает к горлу, кости дрожат, и желание закричать и броситься прочь становится непреодолимым. Она идет дальше. Идет через завесу тьмы, где её ждёт маленькая хижина, а в ней другая девушка, такая любимая, такая нужная… с ней так просто. С ней хорошо. Будто они части одного целого, медальон, в незапамятные времена разделенный на две половины. Но и она далеко, как бы близко ни находилась.       Накрапывают тучи, полные, мохнатые. Черными летучими мышами они мчатся по небосклону, поглощая лоскуты его одеяла, новые тени опускаются на лес, и тает последняя видимость. Приходит тьма, и эту тьму свет уже не поборет. Девушка не замечает. Она прижимает ладонь к животу сильнее, затем опускает её ниже, к штанам, и ищет любимый нож, но его нет, его нигде нет. Внутри все тоже изменилось: пропал стержень, помогавший держаться, быть сильной и терпеливой, то ли от времени заржавел, то ли сломался с ударом могучей руки. Там все обмякло, как почва, обильно политая ливнем. Из туч исторгается нечто мокрое, и наконец девушка ускоряет шаг, думая, что это дождь. И лишь когда замечает, какой он мелкий, как жжет щеки, точно стекло, и какой яркий в воцарившейся темноте, она понимает, что это снег. Первый снег в этом году, который скоро накроет полянку на заднем дворе, деревянную крышу, окна и верхушки каждого дерева. Снег будет красивой сахарной пудрой лежать на мире, пока не наступит новая ночь и не превратит его из сказки в кошмар.       Когда трава пригибается к земле, снег прилипает к еловым лапам, белое прорезает темноту, бок прокалывает иглой. Дальше девушка плетется, одинокая, маленькая, без фонарика и беременная, сквозь начинающийся ночной снегопад. Наступила зима. И в ней эта фигурка, никчемная по сравнению с природой, ничто на фоне туч и снега, сыпящегося с них, как листья с деревьев. Потемневшие цвета осени пропадают под белым ковром, и только к утру их получится разглядеть: они будут выглядывать пятнами на снежной кошачьей шубке. Девушка жалеет, что не взяла дополнительную батарейку или керосиновую лампу, а ещё ненавидит себя, ведь сапоги совсем не греют, а на плечах только куртка из дубленой кожи.       Существо мелькает среди деревьев, высокое, как путь от земли до туч, худое, тонкое. Неподвижное. Без лица. Страх. С наступлением зимы он становится ещё сильнее, ещё заметнее, ибо он всегда приходит с холодом и ночью — его боялись ещё в те времена, когда люди жили в пещерах и боготворили огонь. Ведь лишь огонь и мог с ним совладать. Снег хлопьями сыпется на плечи, на неприкрытые волосы, на ресницы, он оборачивается стеной и загораживает обзор. Его становится все больше, и мокрая осенняя земля становится мерзлой, хрусткой и скользкой. Завтра появятся первые сугробы. Они окружат их дворик, как горбатые звери, спрятавшиеся под слоем снега и палой листвы. Лишь бы добраться до дома… лишь бы выжить.       Она идет в холм, и тропа круто тянется вверх. Упавший снег, смешиваясь с грязью от недавних луж, разваливается костями под ботинками, и девушка поскальзывается при первом же шаге. Но она движется, уже слепая, замерзшая. Её сознание тухнет, как потух фонарь, оставляя безвольное тело двигаться по направлению к дому, до которого ещё так далеко. Черно-белый вихрь захватывает её, сдирает дубленку, дергает короткие коричневые волосы, бьет в незащищенный живот, и девушке удается только прикрывать себя рукой, пока ноги безуспешно скользят по земле. Она поднимается все выше, то идет, то карабкается, погружая пальцы в мерзкую слякоть. Реальность кружится, крошится, как зола, рассыпающаяся от лёгкого дыхания. Деревья смыкают кольцо.       Все хорошо, совсем близко… она повторяет себе ложные уверения, пока не встает и не продолжает путь, с ног до головы грязная, и вот такая, промокшая и замерзшая, ковыляет дальше. Пятки натерло, как назло, а хуже того — лёгкие горят огнём, от чего не только бок, но и грудь, и горло, и даже голова словно прокалывают тысячи раскаленных игл. И нутро, где растет ребёнок, неприятно сжимается и стонет. И все чудится, что между деревьями мелькает фигура без лица. Она стоит, приближаясь когда она не видит, и продолжает наблюдать, без глаз, без взгляда, без чувств.       Но вот она останавливается, и посиневшие губы приоткрываются в удивлённом вздохе. Она стоит посреди зимнего леса и смотрит вдаль, в ложбину под холмом, на который взобралась, и видит полосу заснеженных пихт, а перед ней, как щит — маленький домик с горящими оранжевыми окнами. Логово. Безопасность. Её дом — её и девушки, которая ждёт её и, возможно, уже ищет ружье и масляную лампу, чтобы отправиться на поиски потерявшейся жены. Я здесь, хотелось крикнуть, я здесь, прошу, увидь меня и вытащи, я здесь! Девушка хрипит, с трудом стоя на дрожащих ногах, делает шаг, давшийся ей чуть ли не труднее вдоха, катится вниз, как ком грязи… в хаосе мельтешащего снега и притупленной боли она снова видит человека… а потом, испытав боль в последний раз, погружается в снег, попутно врезаясь копчиком во что-то каменно-твердое.       Переворачиваясь, она слышит второй голос, женский, и видит сквозь белую завесу огненный теплый блеск. Кто-то к ней мчится, вылетая из леса с другой стороны, и девушка улыбается, ведь это голос любимой. Она несётся со всех ног, сдирая с себя медвежью шубу, чтобы бежать быстрее, сваливая в снег все снаряжение. Как звездочка, которую неуклюже приклеили к разрисованной стене, её лампа лихорадочно качается.       «Вот мы и добрались, — подумала девушка, без сил стараясь встать, чтобы не сделать ещё хуже. Она покачнулась, обняла себя руками, продолжила: — Вот мы, маленький мой, и дома…».       А потом она расплакалась.