Пропорции лабрадоров (в хряке-самурае)

Неработающий лифт стал последней каплей. — Что-то мы все дальше и дальше от бога, — сказал Эстебан, пялясь на кнопку, что загоралась и тухла каждые три секунды. Надежда, в отличие от остальных эмоций, обещала помереть последней, потому Эстебан снова двинул по кнопке кулаком. Та задорно подмигнула красным огоньком — дважды, дрянь такая — и потухла, более не подавая признаков жизни. — Ебаный свет, — невыразительно выдохнул Эстебан, поудобнее перехватывая сползающее с плеча тело. Гравитация, бессердечная ты сука, могла бы подсобить, а не играть за команду физически ограниченных и умственно неполноценных. Эстебан немножко затрахался помимо своего веса удерживать чужой, но уступать дуэту гравитация-Окделл не собирался. Наверное, ему следовало радоваться малому: Ричард слегка угомонился и больше не размазывал пьяные сопли по новенькой куртке, а только усердно сопел. Насколько процентов он оставался в сознании Эстебан сказать не решался — боялся спиздануть лишнего и сглазить. А переть на своем горбу полностью отъехавшее тело было бы уже слишком. Впрочем, даже с изо всех сил перебирающим ногами Окделлом подниматься по лестнице оказалось непросто. — Окделл, — задыхаясь, шипел Эстебан, — в тебе метр с ушами, а веса как, как… Не могу, — он прислонил Ричарда к стеночке рядом с полудохлым фикусом. Хоть тот и кренился на бок, но все равно смотрелся прямее своего человеческого собрата. — Хорош жрать булки. — Я их не жру. Я их качаю, — четко ответил Окделл. Эстебану захотелось его стукнуть, но бить умственно отсталых, что пинать щенков — аморально, неэтично, мудачно. Эстебан мудаком не был. Человеком с плавающей моралью — был, мудаком — нет; потому подхватил Окделла под локоток и потащил дальше, обходясь без нанесения физического вреда малой и средней тяжести. Без подзатыльников и пинков по тем самым булкам, проще говоря. Обливаясь потом, Эстебан на чистом упрямстве дотянул их до нужной двери. Прижавшись лбом к холодной железке с многообещающем номером шестьдесят девять, он вслепую нашарил звонок. За дверью слышался приглушенный ржач, но ни единого звука ублюдской механической трели. — Не работает, — хрипло дыхнул Окделл в ухо. — Позвони. Да, боже правый. Работает в этом доме хоть что-то?! — Куда? — огрызнулся Эстебан. — Если не работает. — По телефону, мудак, — совсем тихо ответил Ричард. Кажется, восхождение на шестой этаж лишило его последних сил. Он выскользнул из рук и уселся задницей прямо на коврик под дверью. Эстебан тупо глянул на него сверху вниз. Ричард пить не умел, но имел шикарную и вместе с тем мерзотную способность звучать и выглядеть трезвее, чем есть. Эстебан по-началу даже завидовал, пока не понял, что это ловушка, потому что в таком состоянии от природы ссыкливый и скромный Ричард терял всякий страх, стыд и жил по принципу «что у трезвого на уме, то пьяный я уже сделал». Но иногда он вел себя почти разумно и говорил толковые вещи. Разок из десяти. Похоже тупость передавалась со слюной, а Ричард неплохо так обслюнявил ему сегодня шею. Именно в этом была причина того, что Эстебан нещадно подвис, как десятая винда до того, как баги стали фичами. Именно в этом, а не в том, что у мозга случилась легкая гипоксия от незапланированных физических нагрузок и близости объекта раздражения. Эстебан достал телефон. Разблокировал, тапнул на пару кнопок. На экране высветился контакт «Золотко», пошел гудок. — Че те надо? — едва приняв вызов, возмутился Арно. — Опять приснилось, что писька отвалилась? Я не стану проверять на месте она или нет, даже не начинай. И дикпики мне тоже не шли. Дику — шли. Ричард поднял на него глаза, умные как у собаки, которая все понимает, но ничего не может ответить. Эстебан закатил свои. Не снилось ему ничего подобного. Ну может разок под трын-травой, не больше. Чего бубнить-то. — Дверь открой, я отсюда слышу как вы ржете, — и сбросил. — Давай, Окделл, поднимайся. Окделл смотрел на него снизу вверх светлыми влажными глазами. По шкале несчастности Эстебан бы дал им двенадцать грустных лабрадоров из десяти. Было в них что-то такое, от чего его каждый раз пронимало до самых печенок, и он начинал чувствовать себя тем самым мудаком, пинающим щенков. — Окделл, — сквозь зубы повторил Эстебан и протянул ему руку. Ричард тяжело вздохнул, вцепился в руку, как клещ переросток, и с трудом поднялся, придерживаясь второй ладонью за дверь. Эстебан подтянул его ближе. Как раз вовремя — за дверью послышались шаги, загремели замки и даже цепь. Эстебана всегда умиляло, как Арно, живя с двумя соседями — один из которых был сущей змеюкой — запирался на все замки. — Че те надо? — распахнув дверь, продолжил бурчать Арно. — Давай быстро. Мы тут немного заняты, в свинтуса играем. Эстебан ничего не понял, но поспешил ответить: — Не поверишь, я тоже. Вот вам маскот, — и кивнул на Окделла, который неприлично громко икнул. — В целости, сохранности. С доставкой на дом. Этими самыми ручками дотащенный на шестой этаж абсолютно бесплатно. Всегда, пожалуйста. Больше не обращайтесь. У Арно сделалось такое лицо… Называется, информация поступила в голову и ищет мозг. Эстебан подло собирался этим воспользоваться, сдав Окделла с рук на руки, но Арно неприлично быстро сориентировался в проблеме: — Не-не-не, — отходя вглубь темного коридора сказал он. — Ты его сюда притащил — сам и расхлебывай. Я только дверь открыл. — Золотко, — Эстебан посмотрел на него строго и устало. — Пошел нахуй, — беззаботно отозвался Арно и скрылся в кухне, где, судя по всему, происходило интеллектуальное унижение Альдо, к которому тот радостно присоединился. Вот, значит, какой ты человек, Золотко. С гнильцой, да. Ничем тебя, зараза такая, не проймешь, не разжалобишь. Влияние Валентина, не иначе. Даже детское прозвище не помогло. Пристроив Окделла у шкафа, Эстебан захлопнул входную дверь и стянул кеды пятка о носок. — Не очень-то тебя тут любят, хряк-самурай, — уныло съязвил он. В ответ Ричард воплотил план-капкан в жизнь — хлюпнул носом и повис на шее всем своим немаленьким весом.

***

Из кухни раздавались странные звуки, хлопки, возбужденный голос Альдо: — Спокойно, спокойно, это перехват! Не надо по мне хлопать! Эстебан решил, что непременно заглянет к ним после того, как разберется с гвоздем сегодняшней цирковой программы. Они почти доползли до комнаты, Эстебан уже видел краешек кровати, на которую планировал стряхнуть Ричарда, и с чувством выполненного долга отправиться восвояси досыпать свои положенные перед парами часы, но организм Ричарда решил иначе. — Я, кажется, сейчас наблюю, — предупредил Окделл, и Эстебану спешно пришлось менять траекторию. Под доносящиеся из-за стенки звуки полоскания желудка, Эстебан налил себе из графина воды и обернулся, пытаясь въехать в ту вакханалию, что происходила за столом. — Хлопкопыт! — выкрикнул Валентин, прижимая ладонью карту. Сверху на его руку обрушилось еще две. Эстебан аж облился от испуга и тут же выругался. — Ах ты мразь! Ах ты мразь! — запричитал Альдо. — Мне одна оставалась! — Греби-греби, давай, — слишком радостно ответил Валентин, подталкивая к нему стопку карт. Альдо стервозно цокнул, но руку протянул и достал из стопки три карты. — Еще одну, — улыбнулся Валентин. Эта нежная улыбка смотрелась бы лучше на морде акулы, а не на человеческом лице. — Не наебывай. Альдо забурчал, но карту взял. — Так, — радостно влез Арно, — теперь я. Вот тебе хапеж, Вальхен. Греби-греби, не надорвись. Лицо Валентина сменилось с акулье-игривого на убийственное. Альдо вскинул руки вверх, как победитель: — Ха! Есть справедливость в этом мире! Спасибо, солнце мое ясное, я не забуду твою щедрость и доброту! — Он кинул карту к другим и провозгласил: — Перехрюк! Эстебан поперхнулся глотком воды и, заинтригованный, глянул Альдо за плечо. На столе помимо старого доброго Джека, который Дэниэлс, и трех стаканов были две стопки карт: одна рубашкой вверх, вторая вниз с цифрами и картинками. Похоже было на старое доброе Уно. На Уно из самого лютого наркотического бреда, потому что поверх неровной цветной стопки лежала синяя карта с надписью «Перехрюк» и изображением свиньи с вытаращенными глазами и звездочками над головой. — О, Дикон, — пакостно озвучил Эстебан и тут же почувствовал облегчение, прилив сил, заряд бодрости, улучшение обмена веществ и простое человеческое восторжествование сучной сущности над добреньким «я». И даже Валентин со своим рыбьим нечитаемым взглядом не смог на это повлиять. — Тебе сколько? Пять? Эстебан пожал плечами. Он бы еще пальцем ткнул в картинку, если бы это не означало лечь на голову вертлявому Альдо. Вместо этого трюка, который несомненно должен проходить с пометкой «опасно для жизни», он спросил: — Что это? — Свинтус, не мешай! — вякнул Альдо, не оборачиваясь. Эстебан опешил от такой наглости. — Сам ты свинтус! — Да не ты, дебил, — скидывая две синих карты, отозвался Альдо, — а игра — Свинтус. — В чем смысл? — Типо Уно, но не Уно, а — Свинтус, — хмыкнул Арно, выкидывая из своего веера серую карту. О, что-то новенькое. — Меняю на розовый. — Не поверишь, но это я как-то просек. — Делаешь успехи. Кто бы знал, что белокурый, как пупс-купидон, Арно в ядовитости не уступал им всем. — Сначала ты начинаешь общаться в саркастично-осуждающей манере, — зловеще начал Эстебан, загибая пальцы, — а потом в ближайшее полнолуние отращиваешь волосы, черствеешь сердцем и обзаводишься братом-близнецом. — Подари мне резиночки, — подмигнул Арно. — Буду заплетать на пару с Лионелем косички. Эстебан насмешливо фыркнул. Обязательно подарит. С усиками или пупырышками и на размер меньше нужного. — Свинтус, — ласково произнес Валентин, демонстрируя одну единственную карту в руке. Альдо и Арно дружно возмутились. Валентин же поднял глаза и равнодушно сообщил: — Господа, у нас тело. Эстебан обернулся. В кухню по стеночке вполз Ричард с мокрыми волосами и таким же мокрым воротом футболки. Синюшно-зеленоватого цвета кожа намекала, что приходилось тому не сладко. Но шел тот своими ножками, что уже было неплохо. Валентин притворно-озабоченно прищурился: — Чем же ты так нахлопкопытился, радость моя? Эстебан задался тем же вопросом, когда выполз со смены в караоке-баре и наткнулся на съежившегося от холода Окделла на ступеньках. Он узнал его по грустному взъерошенному затылку. Как затылок мог быть грустным Эстебан сам не до конца понимал, но по шкале грусти на тот момент он бы дал ему восемь лабрадоров из десяти. Чем Ричард так улакался выяснить не удалось ни у бара, ни в такси, ни прости, господи, во время позорного восхождения на шестой этаж по схеме два шага вперед, три назад. Ричард показал Валентину средний палец и тихонько пристроился на табуретке, которую из-под стола вытащил для него Арно, явно преисполнившийся состраданием к ближнему. Внезапно Ричард шумно вздохнул, прижал одну руку к животу, а другой зажал рот, бледнея на глазах. — Не смей! — наставив на него палец, прорычал Валентин. — Я мыл пол. Ричард прикрыл глаза. Горло дернулось в спазме. Он посидел так немного, затем убрал ладонь от лица. — Сглотнул, все нормально. В тот же самый момент лицо Альдо скривилось и он трижды чихнул, как простуженный щенок. Из его носа вылетела сопля и приземлилась аккурат на карты возле Валентина. Того ощутимо передернуло от отвращения. Его брезгливый взгляд проследовал по траектории сопля-Ричард-Альдо-сопля и вернулся к Альдо. — Спасибо большое, что не в лицо. — Большое пожалуйста, — фыркнул тот, убирая с лица выпавшие из гульки кудряшки. Утерев пальцами нос, он гаденько усмехнулся, протянул руку и большим пальцем убрал за собой распластавшуюся по карте зеленую кляксу. На глянцевой поверхности остался жирный сопливый след. — Какой же ты отвратительный, — с каменным лицом сказал Валентин. Затем обвел их всех взглядом. — Вы все. Отвратительные. Ричард громко икнул. Судя по нервно дрогнувшей жилке на лбу Валентина, он застобил себе звание самого отвратительного из них. — Есть смекта? Полисорб? — спросил Эстебан. А то как-то неловко, право слово. Человек тут душу за стенкой выворачивал и не ровен час вывернет снова, а они как последние чурбаны. — Надо намутить ему жижу, пока не отъехал. — Сейчас намутим. Арно вскочил с места и застучал дверцами шкафчиков с такой скоростью, словно его укусил за задницу зайчик-дюрассел. Или вставил в эту самую задницу свою батарейку. Эстебану нужно было решать что-то со своей личной жизнью. Срочно. Такие метафоры до добра не доведут. Набултыхав прямо в стакане из-под Джека мутную жижку, Арно торжественно вручил ее Эстебану и сделал жест рукой, мол, выбрал себе покемона — спасай, а у меня первый ряд партера на эту артхаусную постановку. Эстебан поздно понял, что в этой пьесе он главный герой, но не сценарист и не режиссер. Реанимировать Пикачу предстояло ему. Если бы презрение, с которым Ричард пялил на мутную жижу в его руке, можно было преобразовать в энергию, то какая-нибудь финская деревушка на границе с Норвегией была бы обеспечена электричеством на ближайший год. — Окделл, — прошипел Эстебан, когда тот отвернул голову, вместо того, чтобы глотнуть из поднесенного к губам стакана. — Окделл, — угрожающе повторил он и кожей почувствовал как три пары глаз проследили за его движениями с синхронностью котов, наблюдающих за лазерной указкой. — Давай помогу, — предложил Альдо. Не дожидаясь ответа, он схватил Ричарда за подбородок, повернул к себе лицом и принялся его уговаривать. Ричард упрямо пялился на него снизу вверх так, словно имей возможность открыть рот и не получить туда порцию жижи, откусил бы ему пальцы. К слову, о пальцах. Что Альдо сделал с соплей? Обтер о салфетку? Штанину? Как оказалось, Эстебану было до фантастических феерверков поебать. Он хотел спать, а еще хотел влить эту дрянь Ричарду в глотку и забыть о его существовании минимум до сегодняшнего полудня. — Нос ему зажмите. Как только слова повисли в воздухе, произошло сразу несколько вещей: Альдо заткнулся, а у Ричарда на такое предложение по-мультяшному округлились глаза. — Нет противника страшнее, чем друг-долбоеб, — глубокомысленно изрек Валентин. Судя по звуку, он плеснул себе в стакан Джека и тут же его опустошил. — Что? — смутившись, пробормотал Арно. — В меня так Ли в детстве всякую горькую бурду вливал. Вам так не делали? Валентин что-то отрицательно булькнул. Эстебан обернулся — тот присосался к горлышку бутылки. Правильно, вывозить их всех вместе без желания удавить он мог только хорошо подбуханным. — Не-ет, — Альдо мотнул головой и требовательно протянул Валентину руку. Тот презрительно скосил на него взгляд, но бутылку отдал. — Бабушка меня любила. — Ладненько, — окончательно стушевался Арно. — Пойду я, пожалуй, со своими советами. Спать. Да, точно. Спать. Завтра Арамона еще. Он злой, мы тупые. Не знаю, как сдавать ему будем. Я лично из ячеек Excel могу собрать только слово хер, а не диаграмму.  Валентин кивнул, не мигая глядя на то, как Арно неловко пятится к дверному проему. Эстебан не смог удержаться от ехидного: — Хочешь дам контакт хорошего психотерапевта? Чтобы ты мог экологично пережить эти травмирующие события из детства. Арно замер в дверях. — Жаловаться на старшего брата незнакомой тетке за его деньги? — задумчиво произнес он. — Звучит как ахуенная идея! — Скину номерок. — Забились. Дверь в комнату Арно хлопнула — и их осталось трое. Не считая Окделла. — Так. Теперь ты, — повернувшись к нему, сказал Эстебан. Ричард съежился в комок, становясь похожим на мокрого, растрепанного воробья. — Я сам, — прохрипел он и протянул руку. Эстебан молча отдал ему стакан. Окделл выпил до дна и даже не поморщился, глотая комья белой слизи, осевшей на дне за то время, что они пытались провести операцию под кодовым названием «перестань вести себя как уеба, распахни варежку и хлебай». Эстебан сам по себе знал насколько это должно быть мерзотно, когда склизкое нечто трогает стенки горла, скользит по пищеводу и бухается желеобразной массой в желудок. На его месте, он бы уже давно попросил ложку, чтобы все это дело размешать, но Ричард мужественно выдержал пытку комочками. Допив, он вернул стакан. — Мой герой, — наигранно-ласково произнес Эстебан, на что Окделл лишь осуждающе моргнул. Валентин, пристроившийся в углу, будто фольклорная нечисть — почему будто? нечисть он и есть — явно был разочарован. — И это все? — кисло протянул он. — А где сопли, слюни, кровь, кишки? Я остался ради экшена. Зевнув, Альдо ткнул в него пальцем: — Ты же такое не любишь. Валентин плотоядно ухмыльнулся. — На расстоянии — люблю. — Могу чихнуть тебе в лицо. — Это будет последнее, что ты сделаешь в этой жизни, — ровно ответил Валентин, но что-то такое промелькнуло на его лице, что Эстебан сразу понял: ему доставляет происходящее. Подсев к нему ближе, Альдо интимно шепнул: — Я готов рискнуть. — Поебитесь еще тут, — внезапно буркнул Ричард, который до этого в лучших традициях Куплинова прикидывался стеной-кирпичом-плинтусом или просто был занят перевариванием той адской смеси, что бурлила у него в животе. Валентин взглянул на него, как птичка на букашку, решающая с какой стороны ту лучше заточить. — Оно в таком состоянии не только говорит, но и мыслит. Забавный и достойный изучения феномен. Коллега, — он обратился к Альдо, — как вы смотрите на то, чтобы раскроить данную черепушку и поковыряться в мозгах для детального изучения и составления подробного отчета? — Исключительно отрицательно, — не без нотки трагизма шепнул Альдо. И с этого ракурса они были до ужаса похожи: одинаковые безумные ухмылки, горящие глаза, растрепанные кудряшки — не как родные братья, но как двоюродные. Вылупившеся в соседних змеиных гнездах. — Знаете почему, кол-лэга? Потому что, когда мы вскроем эту черепушку, то найдем там всего одно имя, семь букв. Сказать какое? — Не, мне не надо. Я его знаю. А ты, Эстебан? Знаешь? Они синхронно, как в фильмах ужасов, повернули к нему головы. Эстебан бы ничуть не удивился, если бы из их ртов показались кончики змеиных языков. Выглядели они до усрачки пугающе. Эстебан бы ни за что в этом не признался, но стратегическое решение покинуть вражескую шипящую территорию сказало все за него. — Дикон, — мрачно позвал он. — Вставай, мы уходим, — и подхватил его на буксир прежде, чем тот сумел поймать равновесие и самостоятельно сделать шаг.

***

В комнате было душно, и Ричарда окончательно развезло. Батареи шпарили во всю. Казалось воздух вот-вот задрожит, как над жаровней. Эстебан не без труда распахнул форточку и вернулся к кровати. Ричард сидел на том месте, куда Эстебан его сгрузил, и грустно пялился на свои колени. Шкала из несчастных лабрадоров стремительно достигла отметки в сотню. Но на этом работа Эстебана — все. Домой доставил — доставил. До кровати довел — довел. Разве что сказку не прочитал и одеяльца под бочка не подоткнул. Но на этом — все. На этом баста. Когда Ричард влажно хлюпнул носом, Эстебан не выдержал и плюхнулся рядом. Слабое, бесхарактерное существо, вот ты кто, Эстебан Колиньяр. Окделл шевельнулся, двигаясь ближе, вжимаясь в самый бок явно с нехорошим намерением уложить голову на плечо и вновь залить его соплями. Эстебану было плевать. После того, как Ричард пару лет назад блеванул в новенькой тачке их общего знакомого, а Эстебан подставил ему ладошки, чтобы не заляпать салон, его обычными соплями было не запугать. — С’кжи, п’чму так пл’хо? Эстебан устало потер ладонями лицо. Речевой центр отказывал у Ричарда в последнюю очередь, и когда это происходило дело становилось не просто дрянь, дело приобретало масштаб поносной жижи, крутящей кишки и стремящейся прорваться наружу где-нибудь на синей ветке между Строгино и Крылатским. — Потому что ты нажрался, — ответил Эстебан. Что еще он мог сказать? — Не-ет, — протянул Ричард, постукивая кулаком себе по груди. — В’т тут. Плохо. Чудесно. Просто блеск. Пьяные разговоры по душам, что может быть лучше? Ах, да. Сон. Когда-то Эстебан был готов часами слушать его треп. Когда-то, когда они были лучшими друзьями, подставляющими друг другу ладони в самых, кхм, неожиданных ситуациях. Когда-то, когда Эстебан еще не имел боевого раскраса под далматинца и работы, которая выжирала его нервы пучками. Как же мы докатились до жизни такой, Дикхен? — Зачем ты сегодня пришел? Глупый Эстебан! Закрой рот и не поощряй его. Пусть он уснет, этот суматошный день кончится и никто ничего не вспомнит наутро. — Извини, — Ричард икнул, — ться. Изв’ниться. Эстебан недоверчиво покосился на него. Наверное, ему просто послышалось. — За что? — Ты зна-аешь. Блять, Окделл его когда-нибудь доконает. У Эстебана и так осталось всего двенадцать нервных клеток, у одиннадцати из которых спокойной жизни не было примерно никогда. — Не знаю. — Я был’с’т’бой мудаком. — Да, у тебя это вошло в привычку. Ричард расстроенно заскулил. — Мне ‘ак плохо без’т’бя. Оч-чень грус’но и больно. Тут, — он снова ударил себя по груди. — Я с-ссыкло. Прости меня. Я л’блю т’бя. Ты мой лу’ший друг, но я люб-лю тебя не как др’га. Давно. Вот как. Эстебан был откровенным бездарем во многих вопросах, однако на их с Ричардом счет кое-какие соображения все же имел. Он давно осознал и принял природу того, к чему их отношения неслись со скоростью локомотива, лишенного тормозов, но Ричард боялся, тупил и трясся. А потом и вовсе слился без объяснений, как последнее ссыкло. Словно не он сам спал с ним в одной кровати, таскал его шмотки, курил с ним одну на двоих и трогал при любой возможности. Словно Эстебан это все придумал. Увидел то, чего нет. — Знаю, чт’ты тоже. Если бы не работа, благодаря которой Эстебан прокачал навык безграничного принятия, познал все аналы просветления и возвел любовь к самому мерзкому ближнему в степень бесконечность, то Ричарду он бы уже уебал. В нос. Чтобы больно, кровища рекой и парочка фингалов под глазами на утро. Да, так бы он сделал. Но он не мудак, он всего-лишь человек с плавающей моралью, потому никто не смеет судить его за то, что картинку, где Ричард хватается за окровавленный нос, он прокрутил в голове трижды. — Эст’бан? — Ричард настойчиво потянул за руку, пытаясь обратить на себя внимание. Как раньше. Приставучий, упрямый и не способный выносить, когда его игнорируют. — Подожди. Дай мне переварить. Ричард тут же отпустил руку и отполз к стене. Даже не глядя на него, Эстебан мог сказать, что тот капризно надул губы и сверлил его затылок из-под сведенных бровей. Количество несчастных лабрадоров в воображении скакнуло до тысячи. В груди нехорошо так екнуло. Недобро. Как когда-то давно. Но что еще хуже — там потеплело, заискрилось и — ужас, — кажется, счастливо запищало. Надежда, сучка такая, все еще собиралась помереть последней. Возможно, ради этого чувства и стоило жить? Чертовка же явно что-то знала. Когда затылок начало ломить от упорства, с которым в него пялились, Эстебан обернулся. Ричард слегка вздрогнул от неожиданности, и да, он сидел надутый, как гелиевый шарик. Одно неловкое движение — и полетели. — Ты — ссыкло, — смотря прямо ему в глаза, сказал Эстебан. — Да, с-ссыкло, — виновато пробубнил он и усердно закивал, как собачка на приборной панели авто. Даже страшно стало от такого усердия — а ну как позвонки переломятся или опять протошнится от тряски. — Пр’сти меня. Судя по интонациям, тот был готов пьяно разрыдаться, а иметь дело с его слезами — чьими угодно слезами — Эстебан был морально не готов. — Бестолочь, — негромко произнес он и протянул руку, чтобы погладить по начавшим кудрявиться волосам со всей нежностью, на которую был только способен после смены и после всех тех эмоциональных качелей, на которых его щедро прокатили. — Какая же ты ссыкливая бестолочь. Ричард хлюпнул носом. — Полежишь с’мной? — неуклюже попросил он. — Как раньше. — Полежу. Двигайся давай. Они легли вместе, как тысячу раз до этого. Эстебан просто позволил этому случится, потому что скучал очень сильно. Потому что тоска изгрызла кости и проела кишки. Они не сошлись, как детальки пазлов, отнюдь. Ричард пихнул его разок коленом и локтем, Эстебан случайно отдавил ему руку. Когда они устроились, Ричард выдохнул под подбородок: — Ты т’кой хор’ший. Эстебана начал душить смех. — На самом деле я гандон. Ты сам мне говорил. Ричард фыркнул, как сердитый еж: — Я врал. И совсем скоро засопел с тихими присвистами на выдохе. Эстебан легонько погладил его по затылку. — У меня весь мозг с тобой раскорячился, Окделл, — шепнул он. — Отвечаю, Окделл. Прямо вот раком встал. В твоих же интересах вспомнить все, когда проснешься, или я пойду в терапию. Жаловаться на тебя чужой тетке за деньги. Смекаешь, как мы с ней тебя отдоминантим? Оно тебе надо, Окделл? Не думаю.