Останешься ли ты со мной, даже если вселенная начнет умирать?

— Сугуру? Сатору садится на кровати, поворачивая голову к окну и заставляя его запотеть от теплого дыхания. Его ноги неуклюже согнуты в коленях, чтобы освободить место на матрасе, конечности неприятно покалывает как будто иголками. Сугуру мычит, обозначая, что слышит. Глаз он не поднимает. Сатору облизывает губы, не решаясь начать разговор и фокусируя взгляд на лунном свете. Пряди белых волос лезут в лицо, запутываясь в ресницах, он пытается смахнуть их. — Ты когда-нибудь задумывался о неизбежности смерти и о том, что есть огромное количество знаний, которые умрут вместе с тобой и которые ты не сможешь передать другим? Воцаряется тишина, прежде чем Сугуру отвечает хриплым от сна голосом: — Почему ты думаешь об этом? Прошла неделя с тех пор, как погиб Хайбара. Прошли месяцы с тех пор, как Рико была убита, Сугуру тоже. Прошли месяцы с тех пор, как Сатору перестал использовать бесконечность. — Я просто… надумываю, наверное, — подпиленные ногти впиваются в мягкую кожу ладоней. Он моргает и делает глубокий вдох, убирая челку с глаз. — Ты никогда не задумывался о том, что однажды можешь оказаться последним человеком, который вспомнит определенный сленг, музыку или то, как выглядело то или иное место? Что ты ничего не сможешь с этим поделать из-за непреодолимой силы, которой является ход времени? Сатору отрывает голову от окна и встречается взглядом с широко распахнутыми глазами Сугуру. Они кажутся нехарактерно плоскими, тусклыми и тяжелыми. Под ними залегли темные синяки, Сатору не может вспомнить, когда в последний раз видел его лицо без них. — Нет, — отвечает Сугуру, хмуря брови и пересекаясь с пристальным взглядом Сатору, — Смерть — это облегчение, — он отворачивается, прерывая зрительный контакт, и смотрит на гладкую стену напротив. — Время ограничено, и именно поэтому жизнь имеет значение, если бы она продолжалась вечно, это все было бы бессмысленно. Он распустил волосы несколько часов назад. Темные, сальные теперь они скрывают его лицо от взгляда Сатору, когда он продолжает. — Все это, Сатору, не имело бы никакого смысла. В последнее время Сугуру, кажется, увядает прямо на глазах, как цветок, оставленный умирать без воды. Иногда Сатору вынужден смотреть на него всеми шестью глазами, чтобы убедиться, что он все еще здесь, живой. — Бесполезно, хах? — Сатору издает саркастичный смешок, Сугуру и его мораль. — Так это тебя совсем не беспокоит? Даже самую малость? Сугуру втягивает плечи, его мышцы напрягаются под одной из растянутых хлопковых футболок Сатору. Он отрицательно мотает головой, скользит вперед и садится на край матраса, свешивая ноги, чтобы коснуться ими холодного пола. — Что однажды вся история будет стерта с лица Земли вместе с человечеством, и не останется ничего, что напоминало бы о нас? — Сатору не может понять, отказывается осознавать… что можно спокойно существовать, зная об этом. По замыслу, Сатору должен был знать все, всю информацию о мире, которая могла быть доступна, когда он просто открывает глаза. Шестиглазый не допускает ничего меньшего. То, что это все может быть стерто — ужасающая мысль. Знать, что когда-то не будет никого, кто бы вспомнил тебя, было в разы хуже. Лучший сценарий: клан Годжо вырезает его имя на стенах, называя его оружием, Богом, которым он должен был быть. Сатору не боится смерти, он уже один раз столкнулся с ней в облике человека, сотканного из злобы. Нет, он не боится смерти, он боится быть забытым, выброшенным, после того, как его по максимуму используют. Бог. Оружие. Шестиглазый. Сугуру отрывает Сатору от его размышлений, поворачиваясь к нему лицом. Его дурацкая челка, которая была у него с их первого курса, скрывает выражение его лица, но его рот хмурится, губы сжаты в тонкую линию, когда он оценивающе смотрит на другого парня. — В конце концов мы сможем начать все сначала. Никаких проклятий, никаких кланов, никаких правил», — его губы изгибаются еще больше, рот приоткрывается, как будто он хочет сказать что-то еще, но лишь щелкает языком, прежде чем это успевает вырваться. Вязкая тишина царит между двумя магами, Сугуру по-прежнему избегает смотрять прямо на Сатору: — Мы должны вернуться в прах, из которого были рождены. Сатору фыркает: — Поэтично, — напряжение рассеивается, когда губы Сугуру расплываются в теплой улыбке, мышцы дрожат, как будто они не привыкли к таким движениям. — Скажи, Сугуру, — Сатору выпрямляется, садясь плечом к плечу с темноволосым парнем. — Даже если вселенная начнет умирать, ты будешь звездным скоплением рядом с моим? — он наклоняет голову, пытаясь поймать взгляд Сугуру, когда тот одаривает его мягкой усмешкой. Сугуру тихо смеется, меланхоличный приступ затемняет звук. Аметистовые глаза встречаются с небесно-голубыми, когда Гето Сугуру лжет прямо через свои идеально белые зубы. — Мы уже.

***

Шоко идет по кладбищу, каблуки звонко щелкают, ударяясь о камень, пока она направляется к самому центру. Она проходит мимо ряда надгробий, не обращая на них никакого внимания. Люди умирают каждый день, о чем тут печалиться, с учетом ее работы это было бы фатальным мировоззрением. Ночь ясная, даже похоже на полнолуние. Шоко видит созвездия, названия которых она не знает, когда они медленно проплывают над ее головой. Сугуру знал их названия. В лучшие времена, Сугуру брал Сатору и Шоко на крышу. Все трое беззаботно хихикали, прячась от Яги-сенсея. Сугуру поднимал их одного за другим, пока они не усаживались рядом с ним, и показывал им звезды. Он объяснял, что жить в деревне может быть одиноко. Ему казалось, что все лгут, что каким-то образом Сугуру был сумасшедшим из-за того, что видел проклятия. Его называли сумасшедшим, шизофреником, уродом, и по ночам, когда этого становилось слишком много, он забирался на крышу со своим учебником астрономии и запоминал скопление за скоплением. Сатору и Шоко никогда особенно не интересовались ночным небом, но было что-то успокаивающее в том, чтобы быть там с Сугуру. Достаточно того, что они баловали его еженедельно. Шоко никогда не пыталась запомнить их названия, за исключением пары тройки самых банальных. Она знала, что Сугуру всегда рядом, чтобы напомнить. Теплый вес прижался к ней, когда они с Сатору притворялись, что путают названия и истории, только чтобы увидеть, как лицо Сугуру недовольно кривится. Сейчас же, осталась только она. Неудивительно, Шоко хмыкнула, когда подошла и остановилась напротив двух надгробий. Самые сильные маги этого поколения, любого поколения, и она была единственной, кто выжил. 24 Декабря, 2017. 24 Декабря, 2018. Ровно год разницы, как драматично. Шоко тяжело вздохнула, садясь на землю, и слыша, как ее кости хрустят из-за возраста. Может быть, ей всего 30, но в некоторые дни она чувствовала себя так, как те чудаки из Высшего Руководства, которых прикончил Сатору. — Извините, я знаю, что давно не приходила. Надеюсь, вы не сильно скучали. Она почти что слышала как Сатору хнычет: — Я не могу поверить, что ты оставила нас так на долго, ты разбиваешь наши сердца, Шоко! — и Сугуру молча соглашается, абсолютно опустошенный. Или, может быть Сугуру не стал бы соглашаться, он все же лидер культа, люди меняются. Шоко вздохнула, ставя подношения у двух могил. Букет голубых гортензий и темно-фиолетовых ирисов для Сатору, букет желтых пионов и белых гиацинтов для Сугуру. Сатору всегда испытывал чувство вины, когда интересовался языком цветов, и хотя он поклялся ей хранить тайну, она надеялась, что он оценит эти старания. Расставив их букеты, она зажгла благовония у основания камней и с минуту посидела в тишине, размышляя о том, какой теперь стала ее жизнь. — Знаете, это странно — быть без вас, — Шоко ждала поддразниваний от Сатору, но закрыла глаза, когда поняла, о чем думает. — Два года без Сатору, а я все еще жду, что он выскочит и напакостит мне. Сугуру нет еще дольше. — Мегуми чувствует себя лучше, он почти восстановился. Но он все еще скучает по тебе, Сатору, даже если притворяется, что это не так, — Она снова делает паузу. — Мне жаль, что он не приходит навестить тебя, я знаю, ты бы хотел его увидеть. Думаю, он просто чувствует себя виноватым. Холодный ветер коснулся ее щеки, и она вздрогнула. Шоко следовало прийти, когда на улице было светлее и теплее. Глядя на неподвижные камни перед собой, Шоко, не сдержавшись, склонила голову. Что бы вы сказали двум людям, которые должны были жить? Что случилось с «сильнейшими»? Но вряд ли это было бы справедливо, в конце концов, они были людьми. Людьми до самого конца. Достав последние подношения, Шоко положила пачку нераспечатанных сигарет на могилу Сугуру и упаковку клубничных моти на могилу Сатору. Зияющая дыра, оставшаяся после их потери, не казалась такой большой, когда ее маленькие подарки украшали могилы. Она встала и стряхнула грязь со своих брюк. Она никогда не могла оставаться тут надолго, иначе у нее появлялось желание выкопать себе собственную могилу рядом с этими двумя. — Я пойду, извините, у меня нет новостей о детях. Я посмотрю, смогу ли я вытянуть какую-нибудь информацию из Итадори, когда увижу его в следующий раз. Она засовывает руки в карманы и вспоминает, зачем она вообще пришла сюда: — О, и пока я снова не забыла, — Шоко достает две бумажки и ручки, аккуратно кладя их рядом с букетами. — Счастливого Звездного фестиваля, где бы вы двое не были, убедитесь, что вас не разделяет Млечный Путь. Раньше вас уже отдалили смерть и мораль, теперь вы оба мертвы. Вы можете отдохнуть… вместе. Бросив последний взгляд на надгробные камни, Шоко отвернулась от своих товарищей, и стук ее каблуков эхом разнесся в ночи. Камни стояли бок о бок. Пыль, переплетающаяся под поверхностью, двойные туманности, раскинувшие руки в бесконечном танце. Гето Сугуру. Годжо Сатору. Двойные звездные скопления, захваченные гравитацией друг друга.