Избавление

Как я нередко замечаю, Холмс — человек исключительный. И не совру, сказав, что он совершенный гений. Однако, все мы не без греха, и у всех нас есть вредные привычки. Я, зная о вреде табака, никак не могу отказаться от любимых сигар. А вред сахара в больших количествах не смущает меня настолько, чтобы я отказался от пирожных, которые печет миссис Хадсон и мармелада, который она часто подаёт на обед. Вместе с Холмсом мы разделяем пристрастие не только к хорошему табаку, но и к качественному крепкому спиртному. Безусловно, в пределах разумного. Единственная вещь, которую я с Холмсом не только не разделяю, но и строго порицаю — семипроцентный раствор кокаина (раньше он был пятипроцентным). От одного упоминания этого его пристрастия моё сердце обливается кровью. Как доктор, я, несомненно, знаю все последствия такой зависимости, потому, впервые узнав о такого рода привычке Холмса, сразу же высказал своё недовольство. Детектив успокоил меня, уверяя, что ему ни в коем разе это не вредит, а лишь стимулирует или, наоборот, успокаивает его гениальный мозг. Неприятие моё, естественно, никак не повлияло на отношение Холмса к наркотикам. Это только сподвигло его к тому, чтобы скрывать от меня факт употребления, делая это тайно. Несмотря на это, следы от инъекций достаточно явные, чтобы я их не заметил. На мои новые возмущения Холмс закатывал глаза и говорил, что это не моё дело. И в этом он глубоко заблуждался. Мои переживания на этот счёт имели не только профессиональный характер. Я волновался за него в первую очередь, как за близкого человека, а уже потом за потенциального пациента. Рано или поздно наркотическая зависимость берет верх над любым человеком. Главное дело начать, а закончить получится уже только оказавшись в трёх метрах под землей. Редкий случай, когда кто-то мог действительно бросить эту дрянную привычку. Уж я-то знаю. Разумеется, на этой почве у нас с Холмсом был не один и не два конфликта. Но однажды произошёл очень серьезный. Мы громко спорили и, не в силах услышать друг друга, разошлись по своим комнатам. Разногласию нашему предшествовало то, что, вернувшись с работы, я застал Холмса сидящим в кресле и держащим ещё полный шприц. Плечо уже было перетянуто жгутом, он был готов вогнать иглу под кожу, но услышав мои шаги, вздрогнул и замер. Словно если бы он не двигался, я бы ничего не заметил. Я молча встал возле его кресла, осуждающе глядя на представшую моему взору картину. В последнее время детектив был слишком скрытным и молчаливым, редко появлялся у меня на глазах и это могло значить только одно — он снова начал злоупотреблять. А сейчас он, не стесняясь, сидел в гостиной, готовясь сделать инъекцию. — Вам даже не стыдно, — с упрёком выпалил я. — Какое вам, собственно, дело, Уотсон? Чего вы так сокрушаетесь? Лично вам это никакого вреда не несёт, а вы ведете себя так, будто я лично вам пытаюсь вколоть этот чертов раствор! — защищался Холмс, с каждым словом становясь более агрессивным. Эта его интонация вывела меня из себя, и я взорвался. Мне пришлось силой выхватить шприц из его рук и швырнуть в камин. Холмс пытался остановить меня, хватая за запястья, но я положил все свои силы на то, чтобы он больше не причинил себе вреда этой отравой. Все закончилось тем, что он молча поглядел в камин, в котором сгинул его драгоценный шприц, а затем поднялся с кресла и быстро удалился в свою спальню, взмахнув напоследок полами халата. — Ещё как несёт, Холмс! — крикнул я ему вслед, так, чтобы он точно услышал. Ответом на мои слова послужил глухой хлопок двери и, кажется, поворот внутреннего замка. Вымотанный конфликтом, я опустился в кресло. Глядя на пляшущие языки пламени и слушая потрескивание дров, я вспоминал, как себя вел мой покойный ныне брат. Алкогольные припадки, белая горячка, похмелье, ломка. Эта ужасная часть моей жизни, как я и боялся, не покинула меня даже с уходом брата, упокой Господь его душу. Она вернулась ко мне в лице Холмса и его более страшной зависимости. И если Гарри мне вразумить не удалось, то сейчас я, кажется, был готов на всё, лишь бы спасти моего несносного детектива — единственного близкого человека. Я не смог разглядеть границу, когда из раздраженного и даже озлобленного состояния, я перешел в глубокое отчаяние и опомнился уже тогда, когда с силой сжал колено, стараясь побороть тревогу. Я просто задумался, замечтался, вспоминая несколько случаев, которые произошли, когда Холмс был в состоянии наркотической эйфории. Вряд ли он помнил хоть один из них, а я и не знал, радоваться мне или плакать от этого факта.

***

Однажды, около полугода назад, так же по возвращении с работы, я нашёл Холмса лежащим на диване, вытянувшим свои длинные конечности, и тупо глядящим в потолок. Опустошенный шприц лежал на полу в компании со жгутом и футляром. Первым делом я бросился к другу, чтобы оценить, насколько всё плохо. Холмс не сразу понял, что я нахожусь рядом. Бледный, как смерть, с синими губами и зрачками, превратившимися в две маленькие черные точки. Он повысил дозу. Осознав моё присутствие, Холмс вяло приподнялся, принимая сидячее положение. Подрагивающими руками потянулся ко мне. Я наклонился к нему, силясь понять, что он хочет сказать мне — его губы едва шевелились. Неожиданно левая рука детектива легла на мою шею — ближе к затылку и, несмотря на легкий тремор и бессилие, он потянул меня на себя. Я напрягся, несвоевременно уперевшись рукой в спинку дивана и неуклюже нависая над Холмсом, в попытке полностью на него не упасть. Положение было не самым удобным, а детектив дышал мне прямо в ухо. Растерявшись, я повернулся лицом к Холмсу, не подозревая, что именно это ему и было нужно — его холодные влажные губы неудачно коснулись моих — смазано, переходя на щёку. На моё везение, попытка выбраться из несильной хватки детектива оказалась успешной, но пока я вертел головой и более уверенно вставал на ноги, заметил ещё одну вещь, полностью выбившую меня из колеи — явная эрекция Холмса, хорошо заметная через кое-как повязанный халат. Благо он был в домашних брюках, иначе бы я ещё больше опешил и, наверное, потерял дар речи. Я слышал о том, что употребление некоторых препаратов в отдельных случаях провоцирует возбуждение, чаще механическое — какое обычно бывает по утрам. Зная, что подобная вещь совершенно естественна, я всё же удивился. Как будто не мог это быть Шерлок Холмс. И тут я поймал себя на ужасной мысли, что это и не был Холмс. Это был совершенно другой человек, опьяненный кокаиновым раствором, готовый домогаться первого встречного, а затем и не вспомнить этого. Может быть, в чём-то из этого я был и не прав. По большей части мне хотелось убедить себя в том, что Холмс не испытывает ко мне вожделения. Ну, не только ко мне, но и ни к кому вообще не испытывает. Он сам отрицал в себе подобного рода чувства, начиная от сантиментов и заканчивая… этим. По правде говоря, мне больше хотелось верить в то, что он так повёл себя из-за меня, а не потому, что употребил вещества. В смысле, что я был первопричиной… В общем, я отошел от темы. Дело было в другом. Дело было в том, что все мои мысли Холмс разогнал одним своим простым жестом — он не унимался, даже когда я полностью освободился от некрепкой хватки, моё бедро ощутило его ладонь. Я смутился ещё больше и сделал шаг назад. Детектив подался вперёд, стараясь до меня дотянуться, но ему этого не удалось. Только халат спустился с его правого плеча — единственное, чему поспособствовало это телодвижение. Собственное появляющееся возбуждение испугало меня хлеще холсмовского, и я сделал ещё один шаг назад, словно бы меня обдали кипятком. Развернувшись, я отправился на кухню, чтобы принести стакан и графин с водой. — Пейте, — распорядился я, стараясь держать дистанцию. — Много пейте. А затем идите в уборную. Будем выводить из вас эту гадость. Детектив нехотя взял стакан с водой и, не спеша, начал пить. Я же отправился к себе в спальню за всем необходимым, чтобы поставить капельницу. Перебирая медикаменты, я, наконец, нашел нужный раствор. Все мои мысли ощущались слишком существенно, пульсируя в голове. Спускаясь в гостиную, я старался сосредоточиться на этом пульсе, нежели на том, что сейчас утихал ниже пояса. Спустя несколько долгих минут Холмс послушно опустошил графин и, вернувшись из уборной, принял горизонтальное положение. Он смирился с собственной слабостью и моей настойчивостью, позволил ввести в вену иглу, которая ему не навредит. Я сел в свое кресло, молча глядя на Холмса. Тот, в свою очередь, так же молчаливо смотрел на меня. Непонятно, что читалось в его мутном взгляде. Я не хотел бы знать, что было тогда в его голове. Эти мысли свели бы меня с ума. А он с ними жил. И, может быть, именно их пытался успокоить, в очередной раз потакая своей зависимости. Холмс задремал, и, когда раствор закончился, я аккуратно вынул иглу, убрал всё на свои места и сам отправился спать. Тяжелый выдался вечер. И ночь оказалась не менее трудной. Из-за мыслей, роящихся у меня в голове, как сотня пчёл в улье, я едва смог заснуть. Утром следующего дня Холмс встал раньше меня и уже был готов к завтраку, только что вышедший из ванны и свежевыбритый. Он поприветствовал меня, кивнув головой и улыбаясь. За завтраком спросил, как вчера прошел мой рабочий день и уведомил, что он собирается отправиться в Бартс, чтобы провести несколько химических опытов. О том, что произошло вчера, он не сказал ни слова. Ни о чем не говорили и его глаза, что вчера были открытой книгой, в которую боишься заглянуть. Сегодня он не выдавал взглядом ни единой своей думы. Его мозг вновь был под контролем.

***

Закончив прокручивать в голове мельчайшие подробности того дня, я понял, что прошло уже около получаса с того момента, как Холмс закрылся у себя в спальне. Волна страха пробежала по всему телу. Я не мог знать точно, имеются ли у него запасы кокаинового раствора и мысль об этом заставила меня подняться и подойти к дверям его комнаты. Я аккуратно постучал в дверь. — Холмс? — позвал негромко. Тишина. Повторный стук. — Холмс, если вы меня слышите, откройте, пожалуйста, дверь для того, чтобы я убедился, что вы не достали очередной шприц. Иначе я сам её открою. Плечом выбью. Вот увидите. Мне доводилось ломать вещи и посерьёзнее хрупких деревяшек. Послышался тихий скрип половиц. Холмс подошел к двери, но открывать её не решался. — Со мной всё в порядке, Уотсон. Нет повода для беспокойства, — раздался низкий баритон. — Тем более нет повода выламывать дверь. — Ваши слова не подтверждают того, что вы не перетягиваете сейчас жгутом плечо, — раздраженно выдохнул я, плечом опершись о дверной косяк. Выдержав небольшую паузу, продолжил: — Я не знаю, как вам верить. И всё же, простите мою вспыльчивость, дорогой. Я переживаю за вас. За ваше физическое и психологическое состояние. И за свое немного тоже. — Уотсон, поверьте мне на слово. Просто пока я не готов впустить вас. Я сейчас не в самом лучшем виде, — по громкости голоса я понял, что Холмс сейчас так же близко к двери, как и я. — Вам плохо? Я могу принести воды. — Не стоит. Плохо, но только если морально, — опять пауза. — Вы сказали, что моя привычка, вопреки убеждениям, приносит вам вред. Я вас как-то задел, когда был в беспамятстве? — Вы вели себя, скажем, не совсем подобающе, — от волнения в горле пересохло, и я кашлянул, вспоминая тот странный вечер полгода назад. И ещё несколько моментов, но не таких вопиющих, как тот. — Что я натворил? Вывел вас на конфликт, бросился на вас? Что я сделал, Уотсон? — голос Холмса прозвучал немного встревожено. Я впал в ступор, стараясь подобрать подходящие слова. Слов, увы, не находилось. — Уотсон, — щелкнул дверной замок и Холмс приоткрыл дверь и застал меня в напряженном безмолвии, — скажите, как есть. — Ох, Холмс, лучше бы вы со мной подрались и повздорили, — хмыкнул я, ещё не до конца понимая, что этой фразой загнал в угол нас двоих. И нам двоим было суждено сгореть со стыда. Холмсу — от содеянного, мне, от того, что я в тайне этого желал. — Не томите, дорогой, — в нетерпении произнес детектив. — И теперь я сознаю, что мне легче было бы услышать это из-за закрытой двери, нежели глядя вам в глаза, — признался он. — А мне было бы легче сказать это деревянной двери, нежели вам, испепеляющему меня взглядом, — откровенно сказал я в ответ. И Холмс, как бы комично это не выглядело, сделал так, чтобы нам было немного легче — отпрянул назад и прикрыл дверь, не защёлкивая замок. — Ну вот, — тихо произнес Холмс, как бы намекая, что мне пора говорить. — Вы, как я полагаю, и не помните этого, но вы пытались склонить меня… кхм, к соитию… — Боже, это был не бред, — я услышал, как Холмс отошел от двери, но через несколько секунд вернулся и заговорил снова. — Мне казалось, что это игра моего воображения, и правда начинается тогда, когда вы убираете капельницу и оставляете меня в гостиной, чтобы я поспал. Простите, Уотсон. Простите меня, я был не в себе. — Не переживайте, Холмс. Я понимаю, что вы тогда забывались, — я почувствовал, как предательски вспотели мои ладони. — Как давно это было? — спросил детектив. — Первый раз, — нахмурился я, пытаясь вспомнить, — около шести или семи месяцев назад. — Первый? Мне хватало наглости домогаться вас не один раз? — Остальные были не такими откровенными, — оправдал я его. — В голове не укладывается, Уотсон. Это подсудное дело, а вы молчали. Более того, остались со мной жить и позволили мне повторять это снова, позволили так неуважительно поступать с вами. Действительно, лучше бы я с вами подрался или повздорил, — признал Холмс. — Нет, вы не так всё понимаете. Я не позволил — ваши попытки не увенчались особым успехом, в опьянения вы не так сильны, как обычно. Мне не трудно вас усмирять, мне трудно усмирять… — «себя» хотел добавить я, но промолчал. — В общем-то, Холмс, вы меня не оскорбили. Главная проблема не в этом, а в том, что вы этого даже не помните и принимаете за игры разума. Ваш организм подвергается чудовищной нагрузке. Поймите, я лишь надеюсь, что, взяв шприц в руки в следующий раз, вы подумаете о том, к чему вас это приведет. Я уже не знаю, как вас вразумить. Мои слова о том, что я боюсь вас потерять, ничего не стоят. Я уже говорил вам о том, что вы самый близкий для меня человек. Если в вас нет силы воли держаться ради себя, глупо надеяться с моей стороны, что вы будете делать это ради меня. Но я, всё же, надеюсь. Все мои страхи и переживания легли в эти слова. — Я сейчас сгорю со стыда, — прервал меня голос Холмса. Дверь неожиданно открылась, и детектив сделал шаг назад, пропуская меня в свою комнату, — Простите меня, ради всего святого. Что мне сделать для вас, чтобы искупить вину? Оценив мой недоумевающий взгляд, Холмс добавил: — Помимо того, что я брошу употребление кокаина. — Ответите мне на один вопрос? Он достаточно интимный, странный и провокационный, если позволите, — неловко выпалил я, проходя в его комнату. — Я уверен, что он не чета тому, что я вытворил полгода назад, — раскинул руки Холмс. — Спрашивайте, Уотсон. — На одном уровне, — кивнул я и сглотнул, собирая волю в кулак. — Вы тогда делали это как наркоман, или как Шерлок Холмс? Я имею в виду — вас спровоцировал кокаин или собственное желание? Они, конечно, не могут идти врозь, это ведь… — я начал быстро тараторить, ощущая, что зря затеял эту игру. — Мне было бы во сто крат менее стыдно, если бы я сделал это, как наркоман, — нечетко ответил Холмс. — То есть, вы бы не сделали этого, войди в комнату кто-то другой? — зачем-то уточнил я и поджал губы. — Ответами на ваши вопросы я действительно могу загнать себя под суд, но ответ — нет, не сделал бы. И из-за этого я прямо сейчас готов провалиться под землю, чтобы там свариться в одном из котлов ада, как и полагается всем подобным. И я, право, не понимаю, почему вы ещё не ушли, услышав все это. — Потому что я сам задал вопрос. И получил на него ответ, — улыбнулся я, скрывая внутреннюю дрожь и бешеное биение сердца. — Вас устроил ответ? — удивленно вскинул брови Холмс. — Меня устроило то, что вы произнесли это в трезвом состоянии, глядя мне в глаза ясно, а не так, словно вы в тумане. Ну не стойте же, как истукан! — выпалил я и приблизился к Холмсу достаточно, чтобы нарушить его личное пространство, — Вы ведь раньше меня всё поняли. — Что понял, Уотсон? — опешив, спросил детектив, но не отшатнулся назад, а наоборот — положил руки на мои плечи, когда я ухватился за его осиную талию. — Вы и вправду не мастер в сердечных делах, Холмс, — нахмурился я и уткнулся в его упругие мягкие губы своими. Это должно было дать ему понять меня лучше любых слов. — Дверь закрыта? — только и спросил он, когда я отпрянул. — И не романтик, — констатировал я и развернулся, чтобы подойти к двери и запереть нас наконец-то в этой комнате. Я удивился, когда, обернувшись, застал Холмса не в ступоре, а вполне в активном действии — он сбросил с себя халат и уже принялся снимать ночную рубашку через голову. Мурашки побежали по моим плечам и рукам, когда я увидел бледную кожу его тела, плоский рельефный живот, плечи и руки, испещренные давними белыми и свежими розовыми шрамами, полученными в драках. Лилово-желтые синяки украшали его бока и грудь. Я даже был свидетелем того, как он их получил во время очередного подпольного спарринга. Не в силах перестать любоваться, я еле оторвался от зрелища, представленного моим глазам. Я и сам мог подумать, словно это приход — яркий и такой осязаемый. Губ Холмса сейчас было касаться куда приятнее, нежели полгода назад — теперь они были влажными и разгоряченными, а не мертвецки-синими. Не отрываясь от поцелуя, детектив помог мне сбросить пиджак, расстегнуть жилетку и рубашку. Я проклял каждую пуговицу, которую встречали руки Холмса, но взмолился, когда прохладными кончиками пальцев он прошелся по груди и задел чувствительный сосок. — Я так давно этого хотел, — откровенно заявил детектив низким баритоном, когда мои губы изучали его изящную шею. — Полгода? — прервался я, чтобы взглянуть на лицо Холмса. — Больше, — ответил он, разворачивая меня спиной к кровати. — Год? — не унимался я, желая познать весь масштаб его личной трагедии, которая, на самом деле, была и моей тоже. — Больше, Уотсон, — аккуратный толчок в грудь заставил меня повалиться спиной на кровать и приподняться на локтях. — Два? — Больше. Холмс не позволил мне снова задать глупый вопрос. Мне и того было достаточно, чтобы понять, что началось всё это очень давно — через некоторое время после нашего знакомства. А может быть, в первый его день. Но я уверен, что еще раньше. Детектив сел на мои бедра, отлично вписываясь в роль наездника. Недолго раздумывая, он принялся истязать мои губы мучительно страстными поцелуями. И через несколько минут, а может часов, его недавно сказанное «больше» превратилось в повторяющееся «глубже», «быстрее», «сильнее» и, наконец, в «я люблю вас». Последнюю фразу я и сам в этот вечер повторил неоднократно. И повторяю теперь каждый день, проведенный рядом с Холмсом. Не в своих мыслях, тайком наблюдая за моим несносным детективом, а вслух, глядя в серые блестящие глаза, отвечающие мне абсолютной взаимностью.