You'd better focus on me

В комнате душно. Гермиона тянется к прикроватной тумбочке и жадно пьёт противный, вяжущий тыквенный сок. Из кресла на неё смотрит пронзительная зелень, и она не может сосредоточиться ни на чём вообще. В принципе. Абсолютно. Мысли путаются, пляшут хороводы, и тишина звенит, как и стёкла в рамах от бури, которыми полнится ноябрь 95-го. В её жизни тоже буря. Она думала, что влюблена в Рона, но летом после четвёртого курса («После смерти Седрика – называй вещи своими именами!») поняла, что быть влюблённой и любить – вещи немножко разные. Ей нравился Рон – может, нравится даже сейчас, в эту минуту, когда она ощущает тяжесть внизу живота от взгляда другого парня, – но это вряд ли можно назвать любовью. И вряд ли когда-то ею станет. Потому что не то. Потому что у Рона светлые глаза, приветливые и немного глуповатые, и они не заставляют память работать на грани возможностей в попытке найти хоть что-то подходящее для сравнения по цвету, но неизменно ломаться и выдавать миллионы вариаций этой же радужки, прочно отпечатавшейся в воспоминаниях за минувшие четыре с почти половиной года. Потому что у Рона рыжие волосы, яркие и солнечные, и они не вяжутся с её любовью к древним фолиантам и научным трудам, ведь серьёзные издания не печатаются в апельсиновых оттенках, ведь всё, что ей дорого, обрамляет глубокий и отстранённый чёрный, который так гармонично смотрится на совсем другой макушке. Потому что у Рона широкий размах плеч, но такие нежные ладони, не знавшие ручного труда, и, несмотря на его грузный вид, его объятия не дарят чувство абсолютной безопасности, они согревают и поддерживают, но она помнит об опасности, о грузе вины и ответственности, лежащем на других, парадоксально аристократичных, подходящих манёвренному и быстрому ловцу плечах, помнит о судьбе магического мира, оказавшегося в не по-детски натруженных, обожжённых моющими и чистящими маггловскими средствами руках, и знает, что только эти – усыпанные застарелыми шрамами от шипов мерзких тётушкиных роз – ладони способны заставить её не думать ни о чём, кроме их хозяина. Хотя, заставить – не то слово. Заставить – это через силу. Заставить – это нехотя и без личной инициативы. А Гермиона хочет. И эти неправильные мысли разъедают её. Он думает о Чжоу, и ей нравится Рон. Но Чжоу тоскует по Седрику, и Рон не может предложить ей желаемого: зелёных глаз, чёрных волос, грубых ладоней… К чёрту. Гарри рядом. Сидит в кресле в её комнате и ждёт совета. Смотрит на неё, прожигает закованной в оправу очков зеленью. И он весь такой: всё лучшее в нём ограничено, связано, припрятано на чёрный день. И Гермиона любит в нём эту предусмотрительность, эту аккумуляцию душевных сил, ведь она позволяет ему сиять в трудные времена. Но день ото дня она ловит себя на мысли, что хотела бы быть той, кто доводит его до предела. А лучше той, из-за кого он его достигает. Хотела бы увидеть границы его возможностей, хотела бы заглянуть глубже всех в самую суть его души, хотела бы наблюдать самую яркую из его вспышек. Но она не его враг и не его дама сердца. И он ждёт её советов о том, как впечатлить Чжоу и как убить Волдеморта. И она пытается думать, но сил нет. – Нужен перерыв. Она говорит это о себе, но Гарри, кажется, принимает на свой счёт. Он хмурится и спрашивает: – Я не могу уйти на перерыв, Гермиона. Такое чувство, что если я прекращу бежать, то всё рухнет. Всё уже рассыпается на кусочки: Волдеморт возродился, Дадли чуть не стал овощем из-за дементора, и Дурсли теперь ненавидят меня ещё отчаянней, хотя, вроде бы, дальше уже некуда, Министерство спускает на нас с Дамблдором всех собак, Амбридж – розовая плесень – изъедает Хогвартс изнутри, а Чжоу то делает шаг вперёд, то два назад, и я знаю, что сейчас для этого не время, но оставить её после смерти Седрика кажется неправильным, и она мне так нравилась в прошлом году, а сейчас одна горечь, и Рон опять дуется за что-то... Я так устал. Кроме тебя, в моей жизни не осталось ничего стабильного, ничего, за что я мог бы уцепиться… – Тогда сосредоточься на мне. Слова срываются с языка раньше, чем Гермиона успевает их осознать, и Гарри смотрит на неё в поражённом онемении, а девушка не знает, куда деть руки и глаза, и ветер воет, и она боится, что Гарри сейчас уйдёт, или ещё хуже – рассмеётся. Она не знает, почему последнее хуже, но сердце заполошно бьётся, и она твердит себя поднять голову. – Что я должен сделать? Гермиона всё-таки смотрит на Гарри, и понимает, что тот даже не уточняет причины её совета – просто принимает его, как истину в последней инстанции, потому что верит, что умнее её никого нет, и что она всегда предлагает лучший вариант из существующих, и потому он смотрит выжидательно и ждёт от неё план действий. Девушка боязливо поднимается с кровати и, пошатываясь, приближается к креслу. Не проронив ни слова, наклоняется и прижимается к распахнутым в удивлении губам. Судорожно, неуверенно, неловко. Секунда. Другая. Чужие губы содрогаются в попытке то ли заговорить, то ли поцеловать в ответ, и Гермиона, испугавшись, отстраняется, выпрямляется и зажмуривается, боясь заглянуть другу в глаза. – Что ж, кажется, так проблем действительно стало меньше. Голос Гарри спокоен, он вновь заковал бурю в себе, и девушка растерянно вглядывается в него. Парень поясняет: – Чжоу была проблемой. Теперь нет. – Почему? Гарри смотрит на неё так, будто она совершенно внезапно сломалась, и это недалеко от правды, потому что логика Гарри за пределами её понимания, и это заставляет её хотеть узнать его ещё лучше, пробраться ему под кожу и слиться с его дыханием, чтобы его границы стали её границами, а его мысли – её мыслями, потому что она уже разделила с ним желания, цели и тяготы, его жизненный путь слился с её дорогой, и она пойдёт за ним, куда бы это её не привело, и, Мерлин, почему он молчит?! Гарри встаёт с кресла, подходит к ней ближе и смотрит ей в глаза. Он так близко, что линзы его очков перестают быть заметными, и зелень теряет осточертевшие оковы и затягивает её с концами. Гарри шепчет: – Я просто подумал, что ты права… Ты говорила как-то, что глупо создавать себе лишние… проблемы, и я могу ошибаться, но наверно в отношениях тоже всё должно быть… проще, да? Я имею в виду, что неправильно, когда отношения – это проблема, верно? – он торопится и частит, местами прерывается, словно ему не хватает воздуха, но Гермиона ловит каждый вздох и хрип, и этот момент добавляется в её личную коллекцию мгновений, когда Гарри открывает ей глаза на истину, которую она сама не видела, как леса за деревьями. – А ты… всегда вне списка проблем, и это всегда так… правильно, да? Гермиона, скажи хоть что-то? – Я… не совсем это имела в виду, но ты прав, – Гермиона растеряна и дышит через раз, её немного трясёт, или не немного, она не знает. – Хотя не то, чтобы у меня есть опыт в отношениях, и я не уверена, что это хорошая идея, ведь я не Чжоу, и не буду ею, и… – Я знаю, – Гарри улыбается, привычно, но как-то по-новому, и Гермиону отпускает. – Просто даже в наших отношениях ты разобралась, как в рецепте нового зелья, и сделала так, чтобы в будущем эта проблема не возникла. Следовательно, минус две проблемы с горизонта. Приятно… Спасибо за подсказку! – парень задорно подмигивает и целует её, и Гермиона не спешит разубеждать его и развеивать недоразумение. В конце концов, ощущать эти «минус две проблемы» на своих губах действительно приятно.