My fucking paradise

Музыка гудит, я ей подыгрываю. Медленно и плавно, более резко и отрывисто, всё время попадаю в такт. Я верчусь, выгибаюсь в спине, им нравится. Все эти глаза как будто принадлежат одному человеку. Они смотрят одинаково, пожирающе, со стекающими по подбородку слюнями. Мерзко? Нет. Приятно. Приятно видеть, что восхищаются тобой настоящим. Далеко не идеальным, не самым замечательным, но тобой, а не этим лицемерным ублюдком. Да, этим течным кобелям определённо нравится. Очень нравится. Но они даже не представляют, что самое сильное удовольствие получает тут именно ведущий шоу. Я обхватываю шест ногами, повиснув вниз головой. Закрываю глаза и высоко поднимаю грудную клетку, впитывая всем телом эту райскую похоть, сладко дышу от удовольствия. Правильно это всё или нет – плевать. Это мой настоящий дом, моя сцена, на которую я всегда выхожу с огромным желанием. Я живой. Я живой. Я живой. Погрузившись с головой в атмосферу кайфа, я резко почувствовал, как в спине начало покалывать. Не так, как бы хотелось, по-странному тревожно. Я слегка приподнимаю веки и в этот же момент широко их распахиваю. Все глаза вокруг одинаковые, кроме одних. Они непримечательные, обыкновенно-серые, но для меня самые яркие среди всех остальных. "...Вашу мать." – Савелий! Савелий Русаков! – голос перебивает музыку, совсем её заглушая. Невысокий мужчина направляется прямиком к сцене, напролом, бесстыдно расталкивая публику по разным сторонам. – А ну-ка быстро иди сюда, сукин ты сын! Он подходит совсем близко, протягивает ко мне руку, я поднимаюсь выше, держусь настолько крепко, насколько это вообще возможно. Охрана вовремя подспевает, хватает взбунтовавшегося идиота под руки и уводит. Он машет ногами, не кричит, орёт с вылетающими слюнями. Последнее, что я слышу: – Тебе это так просто с рук не сойдёт! Дверь закрывается. Ноги слабеют, я практически падаю, но успеваю вовремя отреагировать и упираюсь руками в пол. Аккуратно спускаюсь вниз спиной до самого пола, ложусь. Конечности в миг немеют, я приклеиваюсь и совсем не могу пошевелиться. Музыка не прекращает играть, глаза по-прежнему смотрят, по толпе распространяются возмущённые возгласы, но я их не слышу, не вижу. В ушах гудит, кричит. Кричит он, кричу и я. Я не вижу потолка, я вижу его глаза. Его наполненные гневом суженые зрачки, запомнил их именно такими. Джеймс повёл неживого меня к себе, задавая слишком много вопросов, но я не мог ответить ни на один из них даже когда покалывание начало утихать, тогда моя голова была заполнена одной единственной мыслью: "Подобно какому животному он смотрел на меня изначально?" /.../ Я открываю глаза. Определяю, что нахожусь на своей сцене. По обыденности хочу начать вести шоу, как понимаю, что не могу двинуться. Окидываю беглым взглядом своё тело, сплошь перевязанное красными, неприятно натирающими верёвками, причём и руки, и ноги не соединены между собой. Музыка играет, но не та. Она страшная, наполненная стрёмными звуками, отдаёт по ушам и отзывается головной болью. Бегаю глазами дальше в поисках виновника сего торжества. Замечаю две пары глаз. Зелёная и розовая радужки и две серых, тяжёлых. Один по-ублюдски-неприятно улыбается, на втором и вовсе лица нет. Они пилят взглядом и мне становится понятно – не только я рад присутствию посторонних в этом пространстве. – Ошибаешься, друг мой, ох, как ошибаешься. Ты тут совсеем не посторонний! – смеётся крашеный, – Как и мы. Ты – ведущий, мы – твои зрители. Причём, по всей видимости, единственные. Ну и что? Так ведь горааздо веселее! Ты когда-нибудь выступал исключительно для пары человек? Вот именно! Какой прекрасный шанс, будет глупо его упустить! – Заткнись. – я проговариваю это, но оно не выходит наружу. Я пытаюсь ещё раз, ещё, губы двигаются так, как и полагается, но результат остаётся в нулевом положении. Внутри начинает нарастать паника, к горлу подступает ком, пытаясь выбраться из невидимой клетки. Неужели всё бессмысленно? – Да. – отчеканивает грубый мужской голос. – Давай же, вертись как тогда, в баре. Он кивает любимому сыну, я не успеваю возразить даже беззвучно, обманщик делает "музыку" громче. Я жмурюсь, пытаюсь поднять руку, чтобы заткнуть уши и хотя бы немного приглушить этот кошмар, но запястье меня не слушается, наоборот. Оно начинает двигаться не по моей воле, за ней нога, поворот тела вокруг шеста на несколько раз. Мои конечности дёргаются превосходно, но они не мои. Глаза разбегаются, дыхание давится, до моего взора доходит жуткое зрелище – дёргает за верёвки Дориан. Дёргает, крутит, вертит, как вздумается этому самовлюблённому эгоисту. Здесь не тот дёргает за ниточки. ЗДЕСЬ НЕ ТОТ ДЁРГАЕТ ЗА НИТОЧКИ! Он внезапно останавливается, я начинаю на пьяную голову составлять теории о происходящем, по мне ударяет сильным потоком тока: – Достаточно. Дай сюда. Это отчётливо слышно даже через крики. Зачем ты заговорил Зачем ты заговорил Деревянные ручки теперь лежат в холодных ладонях. Верёвки не натирают, больно сдавливают и начинают крутить меня по-новой. Я окончательно теряюсь в происходящем, где-то внутри бьюсь в панических конвульсиях. Крики Крики Крики Становятся Только Громче Теперь это нельзя назвать криками. Нечленораздельная речь, рычание и вой с несколькими тысячами остальных звуков неравномерно перемешиваются. Бесконечная КАКОФОНИЯ бессмысленного шума. Он смотрит. И тогда я нашёл ответ на свой недавно возникнувший вопрос. Течный кобель со стекающими по подбородку слюнями. Сердце замирает. Я встречаюсь с ним взглядами. Уголки губ на острых чертах лица поднимаются вверх, расплываясь в хищной ухмылке. – Ты действительно прекрасен, Совушка. НЕ ТЕ УСТА. ЭТО НЕ ОН. ЭТО НЕ ЕГО СЛОВА. ЭТО НЕ ЕГО СЛОВА. ЭТО НЕ ЕГО СЛОВА! Самозванец тянет верёвки на себя, колени неконтролируемо трутся о пол, останавливаются. Он заставляет поднять на себя голову, но я не осмеливаюсь посмотреть на этого урода. Лязг ширинки, меня притягивают ближе, кончик носа утыкается во вставший с выступающими венами член. – Поможешь мне, м? ЗАТКНИСЬЗАТКНИСЬЗАТКНИСЬЗАТКНИСЬ Неприятно ощущаемые пальцы сильно сдавливают челюсть. Я давлюсь, подступает рвотный рефлекс, реки слёз моментально начинают растекаться по щекам – большее, на что сейчас способно это жалкое тело. Я чувствую толчки. Быстрые, глубокие, кажется, начинаю захлёбываться от солёной воды и нехватки кислорода. Через силу зажмуриваю глаза. И... Я открываю глаза. Определяю, что нахожусь у себя в комнате. На этот раз не обращаю внимание на всё вокруг, срываюсь с кровати и максимально быстро дохожу до ванной, закрывшись изнутри. Рвотный рефлекс подошёл слишком близко Я сижу, склонившись над унитазом, капли слёз стекают по носу и тут же падают. Через усилия спускаюсь на пол. Притягиваю к себе колени и обнимаю их, спрятав лицо и заключив всего себя в невидимый вакуум. Тело бьётся в крупной дрожи, я кусаю собственную кожу, максимально заглушая слышимые рыдания. Дыхание перехватывает, я не могу спокойно дышать, чувствую, как всё внутри разрывается напополам, как мой внутренний блядский рай начинает пошатываться. Не убивай меня. Не убивай меня. Не убивай меня. Я сижу, уткнувшись носом в колени. Руки покрыты укусами, на многих местах кожа стянута слишком сильно. Скорее всего, пройдут они далеко не скоро. Я поднимаю грудь, но атмосфера не встречает меня тёплыми приветствиями. Тело всё ещё сдавливает до сильной боли, я корчусь, сгибаюсь напополам, будучи уже не в силах лить слёзы. Я хочу жить. Я хочу жить. Я хочу жить. Я провёл в закрытой ванной всю ночь, но уснул далеко не сразу. Теперь меня мучала другая мысль: "Свалить. Свалить куда подальше из этого дома. Подальше от этого животного." Я действительно хочу жить. А значит, я буду жить. В чём я убеждаюсь, когда покидаю "дом" и без лишних раздумий направляюсь прямиком к Джеймсу. Он должен быть сейчас в квартире.