Подношение

Солнце скатывается до горизонта, ровно к той линии, где на треть утопает в океане и ненадолго застывает перпендикулярно водной глади. Оно с материнской теплотой дотягивается до лица, лаская, но Даниэль знает, что через полчаса Звезда скроется, уступая вечерней прохладе. Он знает об этом, потому что приходит сюда каждый день. Сидит на берегу долго, безразлично наблюдая как сменяются краски на небе: с кроваво-красного до пурпурного, с пурпурного до грязно-синего и наконец, до чёрного. Созерцать и внимать он был обучен до автоматизма, талантливый мальчик, которому под стать бы сворачивать горы, но тогда он проявлял нетерпение — потому что осточертело. Сейчас — перегорел. Не замечает, когда начинает дрожать всем телом на остуженном сумерками песке. Подтягивает ватные ноги к себе и закуривает сигарету. По правую сторону от него наполовину пустая бутылка дешёвого виски, двумя метрами ниже — самый лучший друг. Его постоянная отрада и его извечное проклятие. — Тебе, Шон. Шепчет имя едва слышно, будто делает подношение своему Богу — а как правило, когда безропотно верен идолу, имя нарицательное становится вшито в подкорку. Отнимает руку от трепещущей груди и кладёт мятый портрет у креста. Но делает это без тени улыбки — не так, как делал раньше — «Шон, зацени-ка!» — под коварный гогот получает от брата нагоняй, но уродливый рисунок с выделенной корявым капсом надписью «ШОН ТЫ СОСЕШ» все же достигает пункта назначения. Даниэль никогда не признается, что родные черты стали размываться в памяти — парадоксально, но это случилось уже через день после того, как он схоронил самое дорогое в песке. Супер-волк даже не уверен, кого он изобразил — Шона, своего старшего брата, Волка или своего Бога, черты которого всегда неизбежно перекликались с другими. Единственным, что осталось от сокровенного — бандана Грибочка, пиратская повязка, скетчбук и собственное отражение в зеркале. Последнее, правда, вовсе не было ностальгичным. Это было невозможной пыткой. Изо всех сил копается в обрывках памяти, когда в сотый раз аккуратно выводит его профиль на бумаге. В ярости рвёт в клочья, из раза в раз неумолимо осознавая, что не помнит… Но как? Даниэль точно помнит чем он пах — запах застойной реки и тлеющих косяков, которыми благодушно его снабжал Финн. Помнит его «enano», родное до одури и такое желанное сейчас. Помнит его рюкзак с каракулями, которые под тихую нацарапал сам же и помнил, какую же взбучку закатил Шон. Помнит всё, клянётся, что всё, но как бы не изнурял память, он не мог вспомнить лица. Вместо него — образ, тот самый «идол», сотканный из мутировавших абстракций. Но здесь, с тлеющей сигаретой и застывшим сердцем, на краю существования и в конце скитаний, рядом с братом — пытается держать себя в руках. Это даётся проще, если перед визитом разгромить весь дом. «Дом». Когда-то это был дом для Эстебана. Это было недосягаемой мечтой Шона, выгравированной невзрачным «Puerto Lobos» на зажигалке, которая досталась ему от отца. Но это было мукой для Даниэля. Это место никогда не было его домом. Это место было лишь постоянным напоминанием обо всём том, что у него так несправедливо отняли. — Помнишь наши похождения в доме у Мэрилла, Шон? Так вот, я даже немного рад, что так вышло. Знаешь почему? — уголок губ невесело улыбается твёрдой крестообразной темноте, — С одним глазом рисовать тебя проще. Шон умер не из-за Даниэля. И уж тем более не Даниэль его убил. Его убила человеческая жестокость и порождённая ими несправедливость, и руки волчонка чисты. «Тех, кого я люблю, Я обличаю и наказываю. Тех, кого я люблю, Я обличаю и наказываю. Тех, кого Я…» — дурная, извращенная мораль отравляет кровь. Даниэль больше не верит в этот бред, давно не верит в сожжённую церковь и весь этот лживый маленький народ, но все-таки… Шон хотел как по правилам. Даниэль хотел как честнее. Он сделал выбор за обоих и поплатился своей беспечностью сполна. Это его деяние. Долго глядит на надгробие, бесцельно прокручивая в руках банку с наклейкой Девы Марии. Смотрит так, будто хочет проникнуть сквозь, взглядом взорвать пласты песка и грязи в жутком, но при этом совершенно чистом намерении увидеть брата вместо бесконечного липкого мрака. Теоретически, он может. Десятилетка внутри искренне верит, что отыщет там что-то кроме сгнивших костей. Даниэль горько усмехается больным мыслям и накрывает припухшие веки ладонями. После исповеди не легче, разум слишком трезв, а где-то слева разливается привычная тупая боль, но он всё сидит окаменелой статуей какого-нибудь застрявшего в бесконечном безумии самурая, не в силах заставить себя уйти. Очень скоро хватает спасительную бутылку и судорожно вливает в себя всё до капли. Слепо верит, что алкоголь притупит чувства но по обыкновению взрывается гневом, тяжело дыша. В наркотическом бреду мантрой повторяет имя брата, срываясь на тихий скулёж. Треск стекла в ладони и пара сломанных деревьев. Это стало происходить так часто, что ему казалось, там уже нечего ломать. Бесконечность назад, когда папа застукал старшего Диаса с косяком, Даниэль гордо поклялся, что никогда не попробует. Думать об этом сродни изощрённой пытке, когда на худом предплечье из раза в раз затянут ремень. Бесконечность назад? Всего лишь каких-то шесть лет. Но в пределах их жалких жизней это, пожалуй, две бесконечности. «Представь, Шон, недавно виделся с Лайлой. Она все та же.» — Привет. — проговаривает девушка неуверенно, стоя в дверях, с судорожным вздохом на губах. Смотрит жадно и неверяще, словно на призрака. Отступает на шаг, но не отводит взгляд. — Лайла..? — пробует забытое имя на вкус, хлопает глазами, жмурится, думает, что не отошёл от похмелья. — Что ты здесь делаешь? «А ты поменялся? Мне уже шестнадцать, Шон — как и тебе когда-то. Как и сейчас.» Замерла на пороге, до конца не верит, что это её Даниэль. Истощённый до ужаса и какой-то чёрствый, совсем не тот. Где же её мальчик, чьи рисунки она проносила в нагрудном кармане всю юность? «Где он, Шон? Лежит там, бок о бок с тобой. Убит шесть лет назад, пулей не в горло и не по людской воле, но прицельно в голову и своими руками.» Обнимает искренне и с душой, неловко хлопает по спине. Пропускает внутрь. — Я давно не убирался. Она смеется и редкие морщинки украшают её встревоженные глаза: — Ты никогда не был приверженцем порядка. — ободряет, присаживаясь на жесткий диван. — Рада, что хоть что-то остаётся неизменным. Отвечает скромной искрой в глазах, взглядом пытаясь впитать каждую её черту — завиток темных волос за ухом, незнакомые доселе скулы, изящные запястья девичьих рук. Оба пытаются сохранять непринуждённое спокойствие, но сорванный встречей струп обнажает кровоточащую рану. Нарыв, на время унимаемый алкоголем и порошком, но никогда не излечимый. — Ты, наверное, проголодалась? — Нет, успела заскочить на ближайшую заправку, тебе тоже взяла. — всё такая же суетная. — Сделай-ка кофе. Кстати, водилы у вас, конечно… — изображает непристойный жест. Даниэль искренне улыбается, наверное, впервые за всё это время. Подходит к шкафу и звенит чашками. Лайла рассматривает его спаленные мексиканским солнцем плечи. Боже, какой же он худой. — Нравится Мексика? — пытается завязать диалог, лишь бы не смотреть на разбросанные по полу пустые бутылки. — Нашёл работу? — Да, — уверяет он, обернувшись. — Подрабатываю немного. — изо всех сил контролирует дрожащие руки и тянется к столешнице. — Тебе с сахаром? «Она тоже скучает по тебе, знаешь. Эта тоска глубже, чем та, которую можно озвучить — этой ещё не придумали названия.» Смотрит на него нежно и горько, подзывая к себе. — Когда ты успел вырасти..? — лелеет его светлый локон и задаёт вопрос скорее себе, нежели ему. А было ли у него время побыть ребенком? — Мы не виделись почти семь лет, Лайла. — ладонью бережно касается её плеча. — Знаю, знаю… Просто всё ещё не верится, что меня не было рядом с тобой, и… — спотыкается на слове, отводит взгляд. Даниэль отрешённо глядит на неё, стискивая зубы — привык. Не знает, как реагировать. — Мне жаль, что ты с ним так и не попрощалась. — Да. Мне тоже. — сглатывает подступающий к горлу ком. — Ни тогда, ни сейчас. О Шоне они говорили редко. Поэтому, они вообще говорили редко. Незачем им сравнивать свою боль — она у них проросла из одного семени, но ни ей, ни ему не познать ее в абсолюте. Опять таки, это просто лишнее. Гораздо важнее им чувствовать присутствие — касаться рук, ужинать вместе, пить, смотреть на океан в компании их самого прекрасного «ничего». Быть рядом. Даниэль даже мельком подумал, что мог бы влюбиться в нее снова. Но его выдуманный Бог слишком жесток. Вначале Лайла немного робела, но вскоре привыкла к новой версии своего «школьного кавалера», и они почти никогда не молчали. Она очень много рассказывала о доме, их общем доме, и Даниэль всегда слушал с интересом. Это немного похоже на монолог, где один повествует о путешествиях по необъятной Европе, а второй внемлет с открытым ртом. — Может, я приеду повидать, — врёт Даниэль. Куча бессвязных слов о жизни, мировоззрении, политических деятелях. Бесчисленное количество игр в монополию. Но ничего о том, что было до и во время их общего ада. Табу. В их последний день они решили выйти к океану. Оба знали, для чего. Когда Даниэль курит, он хмурит брови. Лайле однажды уже приходилось наблюдать эту привычку, где-то в другой жизни. В мутном свете луны, в полумгле пустого пляжа, он выглядит как Шон. Идентичная копия, словно выращенный в лабораторных условиях двойник. — Тебе идёт, — роняет Лайла, указывая на волосы Даниэля. — Спасибо. — выпускает вместе с густым дымом. Курят долго и молча, сигарету за сигаретой. Лунные отблески отражаются в воде. — Ты так чертовски на него похож. — вдруг шепчет девушка, нарушая их негласное правило. Смотрит, как завороженная. Даниэль задумчиво кивает, делая глоток водки из горла: — Знаю, Лайла. Знаю. — оборачивается через плечо, смотрит во мглу у дома. Смотрит на брата. — Так не хочу снова оставлять тебя одного. Я все еще не верю. — девушка перебирает пальцами ткань футболки. — Просто не верю. Глядит на Даниэля удивлённо, практически неверяще. За всю неделю она ни разу не видела, как он плачет — думалось, что уже нечем — она то плакала закономерно с попаданием алкоголя в кровоток, но вот он — лишь сочувствующий, даже пустой взгляд. Но что-то произошло — может быть, ему даже хотелось это сделать. Конечно хотелось. Беззвучно всхлипывает себе в ладони под натиском призраков прошлого. Казалось, ничего не осталось, кроме смирения и злости — но стоило коснуться реальности — и снова больно. Никакой наркотик не обманет память. Чёрствый и окаменелый, будто неприступная глыба среди бесконечного океана — но стоит волнам всколыхнулся — всего лишь мальчик, потерявший смысл жизни ещё до того, как успел пожить. Она крепко обнимает его дрожащую спину, и он, уткнувшись носом ей в колени, наконец позволяет себе разрыдаться. «Тепло и любовь канули в лету с тех пор, как твои руки небрежно касались моих растрепанных ветром волос. Скучал ли я по Лайле? Наверное да. Сравнимо ли её присутствие с твоим? Определенно нет, как и её уход — почему-то больно, но терпимо. Ожидаемо. В конце концов, терять я научился с детства, и за этот урок, тебе, Шон, при встрече придется умереть во второй раз.» — До встречи, Лайла. — лелеет её ещё не растворившийся в памяти лик, крепко сжимая объятиями худую спину. Она не стесняясь толпы рыдает в плечо, ломая ребра натиском своих рук. — Пока, мой мальчик. — обвивает шею и гладит по волосам. — Все будет хорошо. — шепотом на ухо уверяет Лайла, разбивая что-то внутри. Даниэль хочет ей верить. Хочет изо всех сил, но как же всё будет хорошо, когда после всех обещаний, в кромешной темноте прокуренной комнаты вены снова пульсируют, умоляя унять их трепет? Слишком много не выпитых бутылок и слишком много церковного хора, изобличающего, твердящего, что виноват ты. Тебе едва исполняется десять, и снова стоишь, проглатывая гордость, а над тобой укор помешанных глаз строгой тети, именуемой Матерью - "Где твоя терпимость, Даниэль? Испиши еще десять листов словами "Я виноват", и может быть, тогда, Господь простит тебя." Всё хорошо, пока фиктивный дурман обволакивает разум и рисует картинки пеплом былого, но когда магия рассеивается и оставляет за собой зияющую дыру — как всё может быть хорошо? Даниэль продержался неделю. Практически честно, практически без уловок. Уже на рассвете, с бесстрастным, почти блаженным лицом тянется куда-то себе за спину. Глаза выражают спокойствие и вселенскую усталость, но там есть что-то новое. Может, это принятие? Он шесть лет верно прослужил своему молчаливому божеству, и может оно, наконец, одарило его миром. «Поэтому прояви рвение и раскайся.» Осталось последнее подношение. — Уже иду, Шон. — говорит он прежде, чем нажимает на курок.