Исповедь

Это становится уже традицией. Когда-то Саша бы не поверил, что по доброй воле мог бы приходить сюда каждый месяц. Иногда даже чаще. Он противился настойчивым попыткам матери затащить его в церковь, не носил крестик лет с четырнадцати и лишь фыркал в ответ на слова о том, что там он сможет найти покой. Это даже звучало глупо. Место, где в абсолют возводились жертвенность, традиции, скромность и при этом отрицалось все иное, казалось враждебным и чужим. Саша уж точно не собирался просить прощения за собственные грехи, которые ему навязывал бы какой-то незнакомец в рясе. Нет, тогда все это было для него далеким и чужим, вызывающим лишь неприязнь. А теперь… Он не знает точно, что именно изменилось. Точнее, не хочет об этом думать каждый день, закапывать себя еще глубже, почти с удовольствием ковыряя эту рану и погружаясь в замкнутый круг из вины и стыда. Нет, так жить невозможно. Он разрешает себе вспомнить все, проговорить вслух, облекая собственные желания и действия в слова, только здесь. Запах свечей, который душил в детстве, теперь приносит почти облегчение. Полумрак помогает отпустить себя, будто среди него можно спрятать все, что угодно. И тишина. Саша всегда приходит именно в те часы, когда церковь пустеет. Тишина обволакивает, прерывается лишь потрескиванием свечей и его собственными шагами. Медленными, осторожными, пока он осматривается, выдыхает и расслабляет плечи. В этот момент уже нет нужды прятаться от самого себя. Во рту пересыхает, пока он готовится в который раз произнести все, что его мучает, но даже это не пугает. Это знакомо. Внизу живота тянет одновременно от тревоги и предвкушения. Саша ощущает дрожь в пальцах и замирает на секунду. Вдох-выдох, чтобы сосредоточиться, окончательно привыкнуть к полутьме, аромату ладана и атмосфере. Еще одно мгновение, чтобы выпрямиться, оглядеться, проверяя, нет ли кого рядом. И только после этого до сих пор дрожащими пальцами потянуться к шторке исповедальни. Она для него становится тоже практически родной и до боли знакомой. Он чувствует под пальцами дерево, вырезанное в причудливой форме. Садится на место, где до него были еще сотни людей, и видит тусклый свет, проникающий внутрь через пространство между полом и тканью. Справа от него тоже есть просвет, но Саша никогда не поворачивается и не смотрит в то небольшое пространство, вырезанное между двумя кабинками. Никогда не позволяет себе поддаться соблазну, увидеть реакцию на собственные слова, установить зрительный контакт. Это лишнее. Он всегда смотрит лишь вперед, в идеале запоминая, как качается шторка, и всегда, будто в первый раз, молчит еще несколько мгновений. — Святой Отец, я согрешил, — звучит хрипло и резко среди этой тишины. В первые разы он никогда не заговаривал первый. Это было странно, а голос не слушался, словно останавливая его от озвучивания всех самых ужасных мыслей. Каждая фраза казалась дурацким клише из фильмов, будто он лишь пытался изобразить раскаяние, примеряя на себя образ. В первые разы, он метался между тревогой и неуместными шутками про папочку. У себя в голове, конечно, но из-за этого пауза растягивалась, а его собеседнику приходилось начинать разговор первым. Сейчас выходит уже естественно. Слова вырываются сами, Саша замирает на месте и ждет, когда услышит ответный вопрос. — О чем бы ты хотел рассказать? Голос, как и всегда, звучит тихо и мягко, без напора. Этого и не требуется. После одной лишь фразы хочется рассказать все. Саша прикрывает глаза, вслушиваясь, позволяя голосу себя окутать, успокаивая. Он действует намного сильнее запаха свечей или стен церкви, заставляет оставаться на месте и одновременно расслабляться, словно вгоняя в транс. Саша так и не открывает глаза, откидываясь назад. — Я захотел того, кого не следует, — начинает издалека, прекрасно зная, что так будет проще. Дойти медленно, размотать этот клубок из мыслей и желаний, сказать все так, чтобы и самому не заметить, как выдал самое главное. — Вне брака? — Да. — Тебе нужно самому все рассказать, чтобы покаяться. — Я захотел мужчину, — Саша делает паузу, сглатывает, прежде чем продолжить. — Думал о нем, хотя не должен был. Представлял нас вместе. Представлял секс, когда мы были среди других людей, мысленно раз за разом грешил. Он не знает, насколько подробно нужно исповедоваться. Нигде же нет инструкций, лишь отрывки из фильмов и слова самих священнослужителей о том, что главное — искренне раскаяться. Но как только Саша начинает, остановиться уже невозможно. Его словно прорывает от осознания, что здесь не нужно скрываться. Он облизывает губы, сжимает пальцы на коленях и продолжает. — Не просто мужчину. Родственника. Родного брата. Он слышит тихий вздох со стороны, но до сих пор не смотрит туда, видит лишь темноту под опущенными веками и ждет, кажется, вечность. — Это большой грех, — наконец, звучит ответ. — Это было один раз? — Нет. С каждой секундой говорить все проще. Саша будто наслаждается этим чувством неправильности и собственной испорченности. Только сегодня можно перестать гнобить себя за каждую фантазию, можно рассказать обо всем, облечь мысли в слова, чтобы потом отпустить. Он не знает, существует ли вообще Бог и возможно ли простить такое, но эта исповедь приносит хоть какое-то облегчение. — Я думал о нем много раз. Хотел его. Мне снилось такое, о чем лучше не рассказывать. И всегда, всегда, это было связано с ним. Кажется, я никогда никого так сильно не хотел. — Это неправильное желание. Грешное, — голос до сих пор звучит ровно и тихо, будто собеседник слышал такое десятки раз. Хотя, может, были признания и похуже. От этой мысли становится легче. — Тебе нужно признать этот грех и покаяться. Искренне. Пообещать, что больше никогда не допустишь таких мыслей, не пойдешь на поводу у своих низменных желаний. Ты должен пообещать это в первую очередь себе и Отцу нашему. Он услышит тебя и поможет справиться с искушением, если ты действительно этого захочешь. Саша слышал это не раз. В какой-то момент, когда он не мог смотреть на собственное отражение, закрывался у себя дома и старался не пересекаться ни с кем, тем более с братом, чтобы не поддаваться искушению, это казалось спасением. Может быть, все эти годы стоило действительно ходить в церковь, ставить свечки, исповедоваться и надеяться на всевышние силы. Может быть, это помогло бы. Саша слушал слова о покаянии, даже молился, переступая через собственный скепсис, и клялся, что постарается избавиться от этой неправильной тяги. Но желание, за которое его осудил бы каждый, будто въелось так глубоко, что от него было невозможно избавиться. Только принять и отпустить. Рассказать о нем в который раз здесь, среди икон, наконец, расслабляясь, и на несколько мгновений поверить, что все можно исправить. — Я согрешил. Я возжелал собственного брата, хотя не должен был. Я поддавался этому желанию, фантазировал, когда оставался один. Но я осознаю, что это грех, и раскаиваюсь, — он слышит будто со стороны, как дрожит его голос, но не останавливается. – Я обещаю бороться с этим желанием, противостоять ему и не поддаваться искушению. Слова обещания — лишь слова, но Саша верит в них, пусть и ненадолго. Может быть, в этот раз все получится. Может быть, если он приложит чуть больше усилий, поверит чуть сильнее, кто-то там, выше, его услышит и поможет. Может быть… — Раскаяние и вера — это главное. Если ты действительно постараешься и захочешь этого, у тебя все получится. Если он захочет… Хочет Саша многого, только чаще всего его желания не оборачиваются ничем хорошим. Он приоткрывает глаза, моргает пару раз, когда голос справа от него затихает. Раздается скрип, по ту сторону человек встает и открывает шторку. Саша должен уйти первым, должен встать на негнущихся ногах и исчезнуть до того, как выйдет сам священник. Но в его случае ничто и никогда не идет так, как следует. Он так и сжимает пальцами колени, поднимает голову, словно стараясь сократить расстояние между ними, и смотрит на Олега. Тот, как и всегда, не тормозит и не сомневается ни на секунду, отодвигает шторку в его кабинку и бросает взгляд снизу вверх, который сейчас невозможно прочитать. — Если ты действительно захочешь, сможешь избавиться от этого желания, — теперь, когда между ними нет преграды, голос брата кажется еще более низким и бархатистым. Он вызывает мурашки на шее, и Саша хочет даже отвернуться, лишь бы не быть словно распятым под этим внимательным взглядом. Но он этого не делает. Остается на месте, смотрит Олегу в глаза, и говорит почти шепотом. В тишине церкви даже эти слова будут звучать слишком громко. — Но я не хочу. Олег держится идеально ровно до этого момента. Каждый раз. Он ничем не выдает себя, когда Саша говорит в исповедальне, никак не реагирует, слушая о его фантазиях, стоит прямо и гордо, когда сталкивается с ним взглядом. Но в это мгновение, пока между ними повисает это самое искреннее признание, Олег теряет спокойствие и сбрасывает его, словно костюм. Нет никакого спокойствия или сдержанности в том, как Олег тянет его на себя, впивается пальцами в его плечи, как оттягивает волосы на затылке, как прижимается губами к губам. Саша выдыхает облегченно, потому что каждый раз какая-то часть его боится, что в этот раз все пойдет по-другому. Но нет. Они оба не меняются, сколько бы раз ни пытались. Саша помнит в идеале все — и как ощущается деревянная поверхность исповедальни под голой кожей, и как запах пота и смазки смешивается с запахом свечей, и как глаза Олега искрят, пока он раздевает его и прижимает к себе еще ближе. — О чем ты думал? — спрашивает брат и разворачивает его лицом к стенке. — Что тебе снилось, Саш? Когда они не видят друг друга, это вновь похоже на исповедь. Только теперь все намного ярче, сильнее, более дико, будто Саша просто не сможет соврать или утаить даже мельчайшие детали. Он прижимается щекой к стенке, прогибается в спине, позволяя Олегу обнять его одной рукой и второй проникнуть под ремень. — Скажи. Я хочу знать, — это брат выдыхает уже совсем рядом, обдавая кожу горячим дыханием и тут же прикусывая мочку, из-за чего Саша срывается на стон. — Снилось, как ты мог бы сказать мне, что за грехи нужно расплачиваться. Как нагнул бы прямо там, перед всеми твоими дурацкими иконами. Как поставил бы… блять, как поставил бы на колени, — он говорит с паузами, просто не может сосредоточиться и сказать все сразу, пока Олег прижимается сзади. — Я тогда проснулся со стояком. — И что, пошел принять холодный душ, как хороший мальчик? Раньше, давным-давно, когда это все не стало их странной обыденностью, традицией, Саша бы только фыркнул и сказал, что он никогда не был хорошим и уж точно давно не был мальчиком. Сейчас он только позорно стонет, откидывает голову назад в поисках хоть какой-то опоры, и всем телом врастает в Олега. — Нет, конечно. Представлял тебя, здесь, когда кончал. Олег, кажется, на это усмехается почти победно. Расправляется с его ремнем и разом стягивает джинсы и белье вниз, не останавливаясь ни на секунду, а потом оставляет поцелуй у него на шее. Не может удержаться, это Саша и сам прекрасно знает, поэтому всегда старается подставиться и выгнуться так, чтобы у Олега не было шансов. — Теперь представлять не надо, — голос брата окутывает его, делая все вне этой исповедальни неважным и несуществующим. Саша в этот момент верит, что никого, кроме них, вообще нет. — Что ты хочешь? — Тебя. Ответ всегда тоже один. Саша мог бы расписывать все свои фантазии, мог бы полностью погрузиться в них и заставить даже Олега краснеть, но абсолютно все его желания сводятся к одному. К брату. Поэтому он не тратит времени, говорит лишь это и тут же поворачивает голову для поцелуя. Поза неудобная, ему приходится изгибаться, вслепую толкаться языком вперед и полагаться только на ощущения, но они никогда не заботились об удобствах. Все эти разы вряд ли можно было назвать романтичными или комфортными, пока они оба говорили шепотом, старались скрыть стоны между поцелуями или двигались так быстро и резко, словно их вот-вот должны были обнаружить. Нет, про удобство Саша не думал и не думает сейчас, оно отходит на второй план. Намного важнее, как Олег отвечает на поцелуй, прикусывает его за нижнюю губу достаточно сильно, чтобы осталась царапина, и тут же зализывает след. Как Олег сам раздевается быстро и привычно даже в темноте. Как Олег давит ему на поясницу, заставляя развернуться и податься задницей назад. Наверное, стоит признать, что Саша никогда не рассчитывает на Божье прощение или собственное раскаяние. Не в полной мере. Каждый раз он собирается и знает, чем именно все закончится, готовится к этому, где-то в глубине души уже предвкушая первый толчок и то чувство заполненности, которое доводит его до исступления. Он ждет этого, лишь обманываясь каждый раз, когда произносит исповедь. Стыд и желание смешиваются, переплетаются так сильно, что он уже не может их разделить или представить по отдельности. Одно связано с другим, как и он связан с Олегом. Саша снова прогибается, подставляется привычно и естественно, царапая пальцами поверхность исповедальни, пока Олег сжимает ладони у него на ягодицах, разводит их в стороны и двигается без раздумий. Они никогда не обсуждали его мысли или сомнения, брат никогда не стремился тоже исповедаться, пусть и не по-настоящему, но Саше нравится эта уверенность в движениях. Он может прикрыть глаза, забыть вообще обо всем, пока Олег его направляет и действует так, словно ни на секунду не сомневается в собственных желаниях. Даже подготовка заранее не лишает этой первой легкой боли, которая заставляет заскулить. Она тянет приятно, пропадает почти сразу, о чем Саша даже жалеет, и старается насадиться на член сильнее. Не может просто стоять на месте и без слов умоляя Олега двигаться сильнее и глубже. — Пожалуйста, — все-таки вырывается, когда брат, словно издеваясь, выходит почти до конца, скользит головкой по растянутому входу и кусает его в шею. – Олеж. Он прекрасно знает, как последнее влияет на Олега. Намного лучше любых просьб или описания фантазий, намного лучше даже поцелуев или соблазнительных поз. Брат снова кусает его, теперь уже куда-то в плечо, стонет загнанно, и снова проникает внутрь. Толкается глубоко и резко, вжимает Сашу в стенку, и теперь уже не перестает двигаться. Такой ритм, быстрый, почти бешеный, когда сложно сделать вздох, сводит Сашу с ума. Он чувствует себя распятым, не может толком двинуться, пока по виску стекает капля пота, а Олег с каждым разом растягивает его все больше и впивается пальцами в его бедра. Здесь жарко, душно, но так чертовски хорошо, что Саша готов прямо так умереть в этой исповедальне, даже если вся эта религия не фарс и на том свете ему предстоит вечность гореть за все происходящее. В моменте ему совершенно плевать, он лишь судорожно открывает рот, снова зовет Олега, срываясь на стон, и подается ему навстречу. Разговоры всегда были не самой сильной их стороной. Разговоры во время секса происходили еще реже. Но Олегу это никогда и не требовалось. Он будто по одному движению, по одному взгляду или звуку понимал, что именно нужно сделать. Даже сейчас, еще до того, как сам Саша улавливает тут тонкую грань оргазма, Олег уже тянется к нему, проводит рукой по члену и находит нужный ритм. Скользит пальцами по всей длине, сжимает головку, размазывает выступивший предэякулят и ни на секунду не прекращает двигаться. Каждый толчок все ближе подводит их обоих к оргазму, каждый стон заглушает все остальные звуки, каждый поцелуй уничтожает необходимость что либо говорить. Сейчас это не нужно. Саша уже толком не осознает ничего, только жмурится и чувствует, как сам весь дрожит, извивается под Олегом и хрипит что-то невнятное. Пачкает стенку, пульсирует и не может прекратить двигаться, только глубже пропуская в себя член, пока Олег тоже кончает и в который раз целует его сначала в шею, а потом в лопатку. Так и замирает, уткнувшись горячим лбом в его спину, и дышит глубоко и медленно, не отпуская. — Саш, — Олег подает голос первым, до сих пор прижимаясь к нему всем телом. — Будешь это представлять? Потом, когда будешь один. Может быть, веры в Олеге больше. Может быть, он все же думает, что Саша рано или поздно сможет совладать с собственным искушением и избавиться от него. Может быть, он этого даже боится. — Буду, — без запинки отвечает Саша, даже с закрытыми глазами запоминая все происходящее в деталях. — Конечно, буду.