Нypengyophobia

Свонси смотрит. Смотрит, как то, что ранее было капитаном их корабля, лежит и еле глотает воздух подобно выброшенной на берег селёдке. Кёрли молчит. Он молчит, когда к плечу осторожно прикасаются кончиками пальцев - и молчит, когда эти же пальцы отдёргиваются, как обожжёные, стоит только задеть ими чувствительный участок оголённой кожи. Господи, блядь. Свонси никогда в жизни не испытывал жалости к людям. Правда-правда, ни разу: с того самого момента, как ему сказали в далёком детстве, что это чувство совершенно бессмысленно и даже оскорбительно - и до сегодняшнего дня. Потому что он просто не может смотреть, как полуживое существо с обрубками конечностей пытается цепляться за пародию на существование. Он не считал себя эмпатичным человеком (ибо это было ложью такой же, как заявления президентов о лучшей жизни для всего народа) - но у него были свои, черт побери, пределы. Потому что некоторые люди не заслужили того наказания, что избрала для них судьба. Она - и, возможно, они сами. Он сомневается, что это имеет хоть какое-то значение. Это неправильно, вздыхает Свонси. Впрочем - кто он такой, чтобы размышлять о добре и зле? Он ведь просто старый ублюдок, проебавший в своей жизни всё, кроме этой самой жизни. И то ненадолго, он предполагает - учитывая нынешние обстоятельства. Уж точно ни чета почти-идеальному-капитану Тулпара, что безвольной кучкой сейчас ёрзает рядышком. Свонси не уверен, но ему кажется, будто он слышит давящееся хныканье; такое тихое, будто человеку уже самому осточертело выдавливать из осипшего горла хоть какие-то звуки. Он подавляет тошноту. И опускается на край кровати, вглядываясь в небесно-голубую радужку, теперь почти потухшую. Из-за него они практически мертвы. Гниют заживо, подыхают с каждой минутой проведённого в этом аду времени. Неукоснительно и мучительно. Пытка - вот то, на что обрёк их бывший капитан Тулпара. Это... Это же... Это же Кёрли направил корабль на астероид? Верно?.. Свонси кидает мрачный взгляд на выход из медотсека. Что-то важное, знак минуса и плюса в уравнении, ускользает сквозь пальцы - и он никак не может понять, что именно. Это раздражает. Кусок мяса на кровати что-то всхлипывает, он булькает хриплющими звуками из глубин горла - но Свонси не может разобрать ни слова. Существо на кровати испуганно таращит на него один-единственный зрачок. Такой расширенный и до боли затравленный, что аж комом поперёк горла встаёт. В глазном яблоке без опознавательных признаков век - слёзы. Свонси вздрагивает. —Всё в порядке. Я не причиню тебе вреда, — он бормочет. Подхватывает аккуратно чужой корпус под колени (их подобие), и размещает у себя в руках. Внутренне похолодев, проводит ладонью по взмокшим бинтам. И бурчит тихонько, увечный обрубок поудобней усаживая на сгибе голени: —Я ж не ебучий садист, как твой дружок, чтоб его по палубе кусками распидорасило. Тебе стоит ответственней подходить к выбору друзей, а? Мудак спит и видит, как бы прибрать тут всё к рукам после тебя. Он старается, чтобы тон не звучал равнодушно. Хотя бы чуть-чуть. По какой-то странной причине ему хочется утешить этого человека. Помочь, может быть - хотя вот тут он не уверен; но да чёрт с ним. Кёрли заслужил хотя бы того, чтобы с ним обращались как с человеком, а не с полутрупом. Даже несмотря на то, что стараниями этого ублюдка они все тут на грани гибели, без еды-воды-сральника и средств к существованию. Охуенно просто. Замечательно, блядь. Какого хрена он решил поиграть в боженьку? Да он либо нарциссичный мудак, либо ёбнутый психопат. "Тонешь сам - топи другого", а?.. Пидорас. Мразота, возомнившая себя спастителем Вселенной. Это же... Точно его вина? В подсознании уже который раз мерзким червячком копошится сомнение. Свонси ненавидит это чувство, но игнорировать его не может: слишком уж велико подозрение. О чем еще умолчал проклятый помощничек капитана, что с таким завидным упорством наведывался к нему в медотсек? Свонси сомневается, что по доброте душевной. Ни разу не поборник справедливости, но он все же желает знать всю поднаготную. Ему просто важно докопаться до правды. А чутьё, мерзкое и липкое будто от разлитой газировки, подсказывает сейчас, что корень проблем кроется в сучьем-мать-его-Джимми... Всегда подсказывало. В тот самый миг, как он наткнулся на прожигающий ненавистью взгляд сучонка - и тогда же, когда увидел, как тот силой пропихивает оксикодон прямо в горло изувеченному приятелю. Жёстко и с явным удовольствием от собственного превосходства над беспомощным калекой. Свонси до сих пор перекашивает от одного воспоминания: пусть он тогда вправил ублюдку мозги - но вовсе не был уверен, что подобного блядства не повторилось позднее вновь. И он точно никогда не забудет взгляда, которым его наградил "капитан", когда вырвался из его медвежьей хватки. С тем, кто называл себя их нынешним лидером, явно было что-то не так. ...в конце концов он решает оставить свои подозрения при себе. Без веских доказательств ему всё равно никто не поверит. А может, он просто не хочет брать на себя ответственность за правду, какой бы отвратительной она ни оказалась. Неловко кашлянув, он роется за пазухой. Бросает параллельно: —Мне показалось... Э-э-э... Тебе потребуется отвлекающий фактор. Аня сказала, что тебе необходимо заземление. Ладонь встряхивает что-то небольшое и очень пушистое, и в культи без конечностей опускается мягкая игрушка. Сварганенная кое-как из обрезков старых шорт и рубашек - Свонси смастерил её сам, зря он что ли хренов инженер тут, блядь. Он тоже кое-что умеет. Он больше по части железок, правда - но с тканью обращаться худо-бедно может: неумело сшитый кот с глазками-пуговками и торчащими со всех сторон нитками таращит свой пуговичный взгляд куда-то в сторону баночек с обезболом, пока Кёрли растерянно глядит то на него, то на самого Свонси. Зрачок движется туда-сюда быстро-быстро, как моторчик в заводном болванчике, и склера неповрежденного глаза вновь наполняется влагой. От чего конкретно, впрочем, неясно - но Свонси хочется верить, что все же от положительных эмоций. Хотя бы наполовину. Вздохнув, он подталкивает своего котёнка ближе; настолько близко, чтобы бывший капитан смог хотя бы кончиком культи дотянуться до пушистой шерсти. Он изо всех сил (искренне) надеется, что этот его жест не воспримут как издёвку - потому что это было не так. Все его жесты в принципе воспринимались либо иронией, либо глумлением, но мало кто понимал, что ему тоже иногда было нужно кого-то утешить. Мало кто из людей вообще мог отличить издёвку от искреннего порыва. Одним из таких людей был Кёрли. Кто бы что ни говорил, а подонком тот все же не был. Конкретно этого человека, по правде говоря, Свонси вообще-то уважал. До того, как тот с нихуя решил обречь их всех на гибель, по крайней мере... Если это действительно его вина. В который раз за день какая-то очень важная мысль, как ошмёток мыла, скользит по стенкам прогнившего разума изворотливой пакостью - и никак не может изловиться. Поморщившись, он отгоняет ее прочь. Плюшевый кот все так же продолжает лежать, уткнутый носом в поверхность бинтов, когда Кёрли наконец неуверенно прижимает его поближе. Насколько может - и насколько позволяет безвозвратно повреждённый двигательный аппарат. Свонси хмыкает. —Нравится, а? Знаю. Он хороший кот. Не совсем симметричный, правда... Но хороший, —довольный вердикт. А потом, после недолгой паузы: —Я назвал его Каспером. Раньше мультик такой был по Фокс Кидс, помнишь? Наклонившись, он поправляет у импровизированной игрушки уши. Укладывает её поудобней на изувеченной грудной клетке, мохнатые лапы во все стороны расставляя, и пододвигает тело так, чтобы подбородок упирался в пушистость меха - ему кажется, так Кёрли должно быть полегче. Хотя бы чуть-чуть. Свонси никогда не умел утешать людей; вообще никогда, совсем-совсем: он знал в теории, какие слова и мимику надо использовать, чтобы поддержать страдающего человека, но это никогда не выглядело естественно. Они будто чувствовали фальшь, а потому уклонялись от этих его неумелых потуг, обтекаемые со всех сторон собственной болтовнёй. Он умел лишь слушать людей. Ему это даже нравилось. Если бы он только мог услышать голос человека, в беззвучном отчаянии глотающего ртом воздух... Возможно, ему кажется - но в полуагонистических хрипах он смутно улавливает мольбу. Не уходи. Пожалуйста. А может: добей меня, богом прошу. Свонси не уверен. Но надеется, что все же первое. Второе он все равно не сможет сделать. Даже у него были границы. —Не уйду. Спи, приятель. Я буду рядом, — в забинтованное лицо с трудом улыбаются. Натянуто и с невыразимой усталостью, но это единственное, чем он может подбодрить бывшего капитана. Поправляя в обрубках рук синтепоновую тушку кота, он разминает затёкшие колени и поднимается на ноги. Дождавшись, пока дыхание бедняги станет мерным и глубоким, разумеется - он не собирается нарушать данного обещания. Не в его стиле. Он всегда держит слово. Герой, Кёрли - не тот, кто жертвует всем ради достижения цели. Он проводит рукой по перебинтованному, как у древнеегипетской мумии, черепу. Кровавый обрубок под его ладонью подаётся навстречу прикосновению. Даже во сне будто желая в последний раз поймать за хвост ускользающее чувство комфорта. Свонси почти тошно. Герой - это тот, кто сдерживает своих внутренних демонов, не позволяя им диктовать условия собственной жизни. Нахмурившись, он глядит в сторону кают их нынешнего лидера. Только вот чьих конкретно внутренних демонов следует сдерживать им? Свонси сдвигает брови ещё больше. Ему не нравится этот ублюдок-Джимми. Никогда не нравился, с самого первого момента своего появления на борту в качестве второго пилота. С ним было... Что-то не так. С ним абсолютно точно было что-то не так. Он много раз пытался поговорить об этом с самим капитаном - тем, что овощем лежал сейчас на кушетке, провалом рта без губ воздух глотая. Свонси правда пытался, он же не слепой: может, кто-то и называл его идиотом, но уж точно не сбрендившим старпёром, который выжил из ума ещё раньше, чем начал бухать. Он видел, что творит трусливый засранец - пока думал, что никто на него не смотрит. Видел, на что способен один-единственный отравленный злобой человек, если дать ему неограниченные возможности. То, с какой плотоядной насмешкой Джимми глядел вслед Ане. То, как бледнело лицо медсестрички всякий раз, как она лишь пересекалась в коридорах с пятым членом их маленького междусобойчика. Её почти полуобморочное состояние и плотно сжатые губы... Бляха-муха, сплёвывает Свонси - да мудак даже притвориться по-нормальному не потрудился. Какая жалость, что Кёрли предпочитал обычно закрывать глаза на ебанину дружка, не вникая в сути чужих усобиц. Как удобно избегать ответственности, не правда ли? Разом вдруг почувствовав какую-то невероятную усталость, он проводит рукой по лицу. Он слишком стар для этого дерьма. В любом случае - мелькает мрачная мысль - хрен там он позволит ублюдку приблизиться к бывшему капитану. Даже если тот и правда обрёк их на этот пиздец, так, что они тут уже третий месяц собственную мочу пьют - даже в этом случае его дружок к нему больше не подойдет. Даже если Свонси все-таки окончательно спятил и видит теории заговора там, где их нет. Даже если Джимми и правда тот, кем хочет казаться... Губы уродливыми червяками кривит гримаса. В последнем он сильно сомневается. Он не хочет знать, насколько далеко засранец на самом деле был готов зайти на поводу у своей бессменной зависти. И не хочет знать, можно ли было заранее разглядеть помойку с использованными гондонами на месте гнилой души. Можно было бы; наверняка можно - если бы они не закрывали на хуйню Джимми глаза. Все, как один слепой сраный кротяра. Он не уверен, что хочет брать на себя ответственность за то, что произошло четыре месяца назад на борту Тулпара. Потому что тогда... Взгляд темнеет, стоит в глубине мыслей мелькнуть злобному оскалу второго пилота корабля; гнусному, ядовито-гнойному оскалу, будто хлещущий суковицей нарост язвы. ...потому что тогда в том, что произошло с капитаном, будут виновны они все.