Чародей озера Мьюр

«Колдовская тьма сгущалась сильней и сильней»

Стелется под ступнями, как заблудшая кошка, жадная до ласки и запаха свежей еды, идет следом, не отставая и на мгновенье.

«Грозилась Ашту поглотить, ни косточек, ни кожи не оставив. Покрепче рыбак сжал булаву в руках, засияла сталь каленая, показала путь из сумрака лучом. Собрался Ашта последовать, как вдруг зашептали книги страницы, совсем другую тропу наказывая…»

Зовет, зовет, шепчет почти нежно, зная, как выбрать из спутанных мыслей ту, за которую можно потянуть и добиться своего. А цель всего одна, простая и понятная, она так близка и пахнет сыростью и вязкой тиной, раскинувшей сети над глубоким омутом.

«Растерялся он, стоит на перекрестке, а тут еще Хранитель голову склонил и велит: "Остерегайся, рыбак ничейный, выбирай с умом. То больше не земляки твои — управляют ими ныне чары темные. Зла не хотят, об обмане не ведают, да все равно навредят”»

Но вы-то совсем иные, верно? — Об обмане не ведают, — никакая это не песня. Слова, искаженные и разливающиеся, как эхо меж деревьев. Эхом оно и было. Мыслей и наспех пришедшей на ум сказки. Оказывается, нечисть их тоже крайне любит. И прислушивается. Белая пелена накрыла глаза плотной лентой, не давая ступить и шага вперед. Омут пока слишком далек, чтобы в него можно было попусту кого-то столкнуть. — Зла не хотят.

«Призадумался Ашта, кому верить, за кем следовать — светит в одну сторону луч, зовет в другую шепот, а Хранитель и вовсе указывает в третью. А тьма наступает быстрей и быстрей, часть за частью. Выбрал Ашта последнюю — мог врать заколдованный мельничий сын, сам того не ведая, могли лгать дитя сказителя, пытаясь мрак обмануть, да один договор на крови ничего переиначить не мог»

Бедный, бедный Ашта. Ведь и понятия не имел, на что способна магия, идущая под руку с нечистью, дарующую ношу столь внезапно и без спросу. На каком коротком поводке будет держать, дабы увести в нужную сторону. — Договор, дитя. Переиначить не мог. А! Чтоб вас всех! — Быстрей и быстрей. Выбирай тропу. В этот раз песня была совсем другой. Ни знакомых лиц, ни подобия тел или хотя бы человека — ничего. Только тихий и почти ласковый ветер, который словно вымывал из тела прижившиеся боль с усталостью. Пытался подкупить заранее. Иначе бы жертва не стала идти, верно? — Не жертва. А кто тогда? — Часть. Чего? Улиц, которых было невозможно разглядеть? Или домов, чьи очертания напоминали остов давно забытого скелета, и ни один из них не казался знакомым? Или этой белесой завесы, без которой и шага вперед не ступишь? Словно уже и не туман, а гарь, будто прогорели все окрестные леса и их останки кружили в воздухе, пеплом укутывая город. И единственного человека. Потому как вы людьми уже давно не были. А сегодня даже не пытались притворяться ими. Фальшивый ветер толкнул в спину, подгоняя. Можно не торопить. Еще предстоит вспомнить, как дальше шла сказка.

«Не ошибся Ашта, вынырнул из тьмы с булавой наготове, сшиб колдуна-злодея, надломил костяную ногу. Обозлился тот: "Как посмел, ученик паршивый! Не оставлю на тебе и места целого!" Заговорил слова колдовские, нечисть призвал. Полезло несчетных чудищ со всех сторон, конца-краю не видно, зубы скалят, чарами злыми дышат. Бьет рыбак одну, вылазит другая, бьет другую — третья в озеро затащить пытается. Понял Ашта, не одолеть их силой, как ни старайся. Распахнул вместо этого книгу, раскрыл страницы с песнями чародейными — да вслух прочел. Как услышала нечисть слова волшебные, так и сомкнула веки. Уснула сном крепким, беспробудным»

— Сном крепким, сомкнула веки, уснула сном крепким… Их слова казались искренними, вязкими, утягивающими куда-то следом. Так говорят с взбудораженным животным, пытаясь успокоить не смыслом, а тембром голоса. Все что угодно, лишь бы прикрыло клыки. — Земляки. Скалят зубы, скалят на колдуна-злодея. Ошибся. Там, где теряются обрывки фраз, хорошо пойдут и простые эмоции. Сочувствие, понимание, тоска — кривое зеркало нужды напротив твоего же лица. — Не ошибся. Понял, не одолеть, как ни старайся. Переиначить не мог. Вот только этого мне не нужно. Извне двинулся воздух, раздался легкий вскрик, который тут же укрыло пеленой тишины. Никак случайный горожанин отшатнулся с перепугу. Обезумевший маг — зрелище то еще: бредет, смотрит в никуда, общаясь сам с собой, а уж если замешана нечистая сила… Хорошо хоть крови на лице не осталось. — Сном крепким… Это словосочетание им особенно понравилось. Оно повторялось снова и снова, превратившись в шепот ветра, пытаясь укутать мягкой периной. — Сном крепким… Последовать… Сном крепким. А еще в их речах бежали родники, ступала волна за волной, омывая гладкие озерные камни и запуская пальцы в зелень подводной травы. И звучало это до того прекрасно, словно не было в мире картины лучше, не было места роднее… Сон, вода, чары и вы под боком, да? — Частью целого. Чешуя, кожа, кровь, давно не бегущая как надо, где застывшая, а где смешавшаяся с илом. Наросты ракушек затянули плавники и длинные серебряные хвосты. Их стаи всего немного — им нужно больше, хотелось бы чувствовать, есть, двигаться, звать, один организм из клыков и когтей... ...и знакомого голода. Знак на шее тоскливо откликнулся. Он напоминал, был здесь, чтобы напомнить, — о том, что еще не исполнилось, о том, что должен… Идти вперед, дальше, дальше, не останавливаясь, слушая подаренный гимн и не смея отворачиваться вновь… Нельзя. Обещал. Что-то резко ужалило в спину, заставило вздрогнуть всем телом. Немыслимое видение отошло прочь, и разум, оказавшийся так близко к краю, вновь очнулся. …Это и есть условие договора, да? Отдать своего носителя в стаю новым мальком? Согласие отзвенело тонкой мелодией. И чьим-то смехом, слишком чистым, чтобы быть реальным.

«Обступил Ашта спящие тела и побежал к колдуну, вновь замахиваясь булавой. Попал в этот раз в руку — обвисла переломленная рябиновая коряга. Засмеялся колдун и свистнул со всей мочи. Пошли из-за холмов твари лесные, одна за другой. Идут, а глаза сияют цветом загробным, зачарованным. Выбрались на поляну, да давай пытаться рыбака разорвать на кусочки мелкие. Ни булава, ни песнь волшебная им нипочем, стоит Ашта да еле успевает отбиваться — то кабан нападет, то волк, то медведь… А колдун посмеивается: "Рази их, рази, перебей всех тварей лесных, от мала до велика, оставь деревья без жизни, а селян своих без дичи". Призадумался рыбак, остановился, слышит — Хранитель совет шепчет…»

Но его здесь нет. И не будет — занят не сражением, так поиском проклятой твари. Лекарь, наверное, могли бы помочь, но… Даже окажись их руки свободны, разве кто-то даст обратиться за спасением? Голос мог только хрипеть. Слишком тихо, слишком жутко для перепуганных горожан. Да и не было никого вокруг. Потому и оживились. В курсе опустившегося на дно резерва — как-никак, в жилах ныне плещутся еще и чужие чары. С беззащитной мышью играть веселей, ага? — Оставь. И не страшно посреди дня? — Оставь своих селян… Оставь. Песнь волшебная, озеро… Начали сбиваться. Спину продолжало жечь слабым, но отчаянным огнем, и слушать становилось легче. Все было по-другому. В тот раз обошлось без сопротивления и помех — жертва поддавалась сама. Песня лилась правильно, черпала образы прямо из разума, вплетая их в венок ловушки нить за нитью. Сейчас… приходилось вырывать. Слова, чувства, отражать, кидать их в лицо, требовать… Больше не солист — эхо чужих мыслей и городского шума. А человек упрямо уклонялся прочь с натоптанной тропы. — Без жизни. Колдун, не старайся, не старайся, сном крепким… Уже не трели — то и дело обрывается, вот-вот готовое сорваться на шипение и хищный клекот. И пелена вокруг начинает истончаться. Может, и удастся. Без чужой помощи, самому очнуться от накатившей слабости. Я продолжал недооценивать нечисть. Эта вспышка тяжело далась и им. Попытка вернуть контроль, перетянуть бразды разума на себя. Договор вспыхнул, отвлек, давая чужим чарам вонзиться в разум. Взглянуть хоть на край. И надавить. — …Уснула. В озеро, в озеро, в озеро, уснула. Сном крепким беспробудным. Уснула. Не старайся, колдун, не старайся… Не дождетесь. Вкус крови я почувствовал раньше, чем боль. Но и той хватило. — Как посмел?! Боль — честная, отрезвляющая, способна разорвать пелену хотя бы на несколько мгновений. Но мне и того достаточно. Тумана на улицах, разумеется, не было вовсе. Как и остова города — я оказался у окраин Сойлля, добравшись почти до самых полей. И если выбрать тропу влево, то… Пока песня не оплела разум вновь, я помчался со всех ног в сторону леса. Нет уж, не затащите. Не получите сегодня даже такой добычи. — Обступил деревья, обступил тела, обступил селян своих. На прокушенной губе появилась капля крови. Одна, другая — слишком мало, но сойдет. Обнажать кинжал сейчас точно будет сущим безумием. Я смахнул пальцем сколько мог, с силой выводя под левым глазом узор. Резерв вспыхнул прогорклым огнивом, нагрелась кожа — но сработало. Слава Океану… — Остерегайся, остерегайся… Я вспомнил.

«…”Брось орудие, рыбак ничейный, да зорче всматривайся — есть во лбу каждого зверя знак чародейный. Коли уберешь его, вернется к твари воля, убежит та на свободу". Послушался Ашта, опустил булаву, да взял метелку верную. Стал с каждого зверя знак колдовской смахивать, будто пыль с паутиной налипшую. Раз, другой, третий — ловко орудовал рыбак, подсобил Хранитель, крыльями могучими воздух поднимая, а с ними и чары колдовские. Разбежалось скоро зверье крупное, мелкое, перепугавшись следом ушло. Вновь остался колдун на поляне один, да сдаваться не стал…»

«Знак чародейный», еще и во лбу… Вот откуда тогда сразу вспомнилось, глупый ты маг, обчитавшийся на ночь сказок. Простое совпадение. Странный ровный шрам мог оказаться и ранением, или извращенным способом пометить змею как племенную кобылу. Такой не «смахнешь» при линьке, не срастишь без следов даже магией. Но если рана и вправду окажется сигилом… Что произойдет, если нарушить его плетение? — Оставь, следом ушло. Оставь. Почудилось далекое эхо. Крика, которого наверняка не было в реальности, только инстинктивное желание накрыть уши и спрятаться от неминуемой боли. Сочувствуют. Но одновременно с этим готовы пугать, ничуть не стесняясь неурядицы. Не останавливайся, спустись с тропы ниже, иди к знакомому спуску, где, как всегда, будут ждать… Не те, кого хотелось бы. — На свободу… Чью? Сигил «грани» сиял затухающей звездой. Правый глаз продолжал видеть навязанный туман, сквозь который позволялось прорываться лишь робким силуэтам деревьев и блеску хищных зрачков. Продолжайте свое представление, показывайте что угодно. Я уже поставил все на левый — закрытый, но зато честно отображающий лишь переплетение чар вокруг. Обычно природа в их устройстве казалась совсем незаметной, но усиление «грани» помогало, подсказывало — да, я вправду в лесу, ель слева настоящая, и если продолжать идти в нужном темпе… Я пытался различить ориентиры — магию, заточенной в собственной хижине. Сколько там лежало амулетов, сколько охранных сигил я вывел за последнюю луну, прикрываясь от тех же самых русалок? И где-то, среди древесных стволов, мне и вправду чудился свет собственных чар. — Остался колдун один, остался один, остался… Одному легче. Нет свидетелей, которые понесут по таверне весть, что городской маг окончательно тронулся разумом. И почувствовать чары нечисти тоже будет некому. Лишь бы дойти, запереть дверь и дождаться… чего? — Брось орудие, брось чары, брось пыль… Озеро, озеро, песни сияют. И смотрят с нежностью, будто я мог хоть на секунду забыть, как их зубы способны впиваться в плоть. — Зла не ведают. Оставь, ушло, дитя. Часть целого. Отражение в несуществующей воде. В тугие кудри осторожно вплетены цветы кувшинок, напоминающие белые огни, свешивается из волос озерный жемчуг. Спускается бархатное одеяние, покрытое перламутром. И глаза светлые и теплые. Совсем чужие — я уже давно не был таким выспавшимся… Да, может, на вечер такая картинка и задержится. Вот только кожа скоро посинеет, покроется чешуей, а где и начнет опадать. Свежих русалок Академия тоже порой вылавливала, не стесняясь показывать даже первокурсникам. Чтобы запоминали, на что станут похожими. А чары могут врать как угодно. — Не оставлю, дитя. Уже понял. — Не оставлю, не старайся. Как будто с нечистью можно отделаться малой кровью. — Брось селян, колдун ничейный, оставь. Все равно навредят. Казалось, еще пару мгновений, и из-за деревьев кто-то выйдет. Коснется, ласково позовет следом. — Твои чары, твои песни, твои слова… Часть целого. Возьмет за руку, уводя за собой. Не нужно.

«Попала в этот раз булава по второй руке, упала и та. А колдун глаза закрыл, напев чародейный повел — слышит Ашта топот. Видит, бредут с берегов его же сельчане, люди простые. Кто с вилами, кто с факелами, кто с топорами. Медленно, неохотно, но подходят ближе и ближе. И им воля колдовская навязана, вот только ни знаков, ни плетений нет, нечего стереть, никак глас чародейный не выгонишь. Ухнула грустно булава, подниматься отказываясь против своих, всхлипнула книга, блеснув хрусталем, да и сам рыбак ступил назад. Шаг, другой — нырнул в чащу лесную. Задумался, что ж дальше делать»

Их тактика поменялась. Туман растекся по воздуху легкой дымкой, словно нежной фатой, приоткрыл завесу, и сквозь нее показался лес. Не сойлльский, иной — столь нежный и юный, словно все деревья проросли совсем недавно, молодыми побегами поднимаясь ввысь. Светлая зелень напоминала об ушедшей весне, солнце бережно касалось листьев и распустившихся под ногами цветов, обещая мягкое лето. Очередная сказка. Только приключения Ашты заземляли, напоминали разуму, как думать самостоятельно, не отвлекаясь на манящий ритм песни. А эта… Эта была ничем не лучше тумана. Все также застилала глаза неуместным праздником жизни. Подозреваю, маг с окровавленным лицом и загнанными, как у зверя, глазами сюда совсем не вписывался. И не должен был, и не впишется никогда… Каждая слабость тут же попадалась в их пасти. — Люди простые. Чары темные — люди скалят зубы. Против нечисти. Не против самих же себя… — Ошибся колдун, остался один. Лодки вдоль причала… звезды меня побери. Я ведь неспроста узнавал все называемые Анисьей имена, угадывал, как выглядело судно, прежде чем ее разломало на куски. Обломки, что откликались со дна по моей же просьбе… Светились маленькими сигилами… — Не ошибся, а люди скалят, будут с факелами, с топорами… Это не спихнешь ни на сказочное совпадение, ни на интуицию. Да я и так уже все понял, верно? Еще когда услышал… Просто боялся. Признать боялся, даже самому себе. — Брось, оставь селян. Если бы я решил их оставить, то не брел бы сейчас здесь. Некоторые прокаженные заражают других без угрызений совести. — Крепким сном на свободу. Не будет. Ни забвения, ни крепкого сна, это сейчас так кажется. Если с зеркала стереть всю пыль и грязь, то и отразит оно замечательно, а уж волшебное и вовсе… Покажет то, что в душе. А душа хочет… — Колдун закрыл глаза. Вот только мой покой не стоит чужих страданий. И никогда не будет стоить, хоть о скалы всю свою чешую расшибете. Наконец сомнение. Пока неуверенное, слабое, но реальное. Сбой в заточенном механизме ловушки. — Колдун… отказываясь против своих? Догадались. — Своих… Часть целого, своих. Песня замерла. Не остановилась — просто исполнителю предстояло перевести дух. И, как выяснилось, сменить один нотный лист на другой. — Колдун… Его чары. Его люди. Колдун часть целого. Уже часть целого, как бы мне того не хотелось. Вырваться из него я не имею права. Иначе это уже буду не я, а кто-то еще, кто-то… Блеснула белая острая улыбка. — Дитя своих людей. Мелодия вильнула. И заплясала вновь. Знакомый, забытый ритм таверны — той таверны, из которой меня пришлось вырывать чужой силой — мелькнул разноцветным осколком и исчез, завертевшись в складывающейся песне. В воздухе медленно натягивалась железная нить, приглашая перешагнуть. Зря. Зря я все это, зря сказал, зря вообще вел этот разговор. Только выставлял напоказ собственную уязвимость… Неужели забыл учебные наставления про диалоги с нечистью?! Кто-то засмеялся. Забыл. И вправду, оставил их все еще давно. Когда впервые принял протянутую руку помощи. Нить лопнула с оглушительным звоном.

«Повернулся к Аште Хранитель, обратился словом мудрым: "Что же ты пригорюнился, рыбак ничейный? Али забыл земляков своих, души их и чаянья? Неужто не сможешь заклятье злое сбросить?" Очнулся парень, вспомнил. Подошел к водице озерной, срезал тростник да смастерил себе дудку простецкую. И заиграл на ней мелодию ладную, рыбацкую — всем мьюрчанам милую. Как понеслась над поляной трель, как дошла до околдованного войска, вспомнил каждый и о себе, и о доме. Замерли, вслушиваясь… Мало-помалу глаза их прояснились, пелену чародейную смахивая, опустились вилы с топорами…»

Чужая ладошка была совсем невесомой. Ухватилась за руку — и в то же мгновение знак на спине иссяк, словно не в силах опознать подделку. Дурное совпадение. Дурная идея в принципе, гадкие подводные твари, все-таки запустили когти, выдернули из воспоминаний, чтоб их… Не показывали лица — только печальный голос, полный искренней мольбы. — Ос… Оставь… Останься, — тихо попросил меня он. Выучили новое слово. И тут же, уловив пропавший слой защиты, обрушились волной смыслов на мой несчастный разум: — Останься, прошу… Наставником, учителем, главное здесь — помоги, не превратись в нее! Не предай, как эта жуткая серая тень в воспоминаниях! Будь лучше, ты можешь быть лучше, потому догадайся… Пойми, как правильней… Я вырвал руку, словно ее ошпарило кипятком. Шаг, другой, третий — пошел быстрее, не разумом, сердцем чуя, как бежит следом маленькая тень. Напоминает. Напоминает, кто еще попадет под раздачу, если что-то пойдет не так, если я… Мысли мутнели, превращаясь в неясную кашу.

«Очнулись сельчане от звонкой мелодии Ашты, прозрели. И все как один повернулись к колдуну-злодею, вновь орудие готовя. Тот уж было чаровать начал, да не успел. Подбежал рыбак, в последний раз булавой взмахнул — да и подкосились обе ноги. Рукой потянулся к колдовским своим запасам, да тут как кинет мельник топор, как бросит сказительница в логово чародейное факел — все вспыхнуло. И богатства, и заклятья, и амулеты проклятые, весь запас сил чародейных отбирая. Попытался колдун под землю сбежать, да тут Хранитель вмешался, слова волшебные прошептал — и остался злодей к земле пригвождённым»

Я не заметил, как перешел на бег. Хотелось оставить позади этот фальшивый мираж, словно еще пару секунд, еще капля моего доверия — и он станет реальным. Силуэтов среди деревьев становилось все больше и больше. А с ними и взглядов — пристальных, настороженных, сочувствующих, ободряющих… Они перестали показывать свою суть, ни осталось ни узких зрачков, ни хищных отблесков. Словно из-за деревьев на меня смотрели люди. Я крепко зажмурился. Уж лучше вслепую, чем… Разумеется, споткнулся о первый же лесной корень. Выпрямился, не отряхивая одежду и не обращая внимания на ушибленную ногу. Нужно идти. На свет, там безопасность, там дом, нужно идти… Меня подхватили несколько пар рук. Кто-то бережно стряхнул грязь с плаща, помогая выправиться. Голоса звенели и смеялись — как в тот день, самый первый, когда не было еще ничего, кроме легкости и песен. — Останься! Останься, ничейный колдун! — их было не шесть, а намного больше. И все знакомые, дружелюбные, как ни в чем не бывало. Если и настороженные, то на самую малость, потому как иначе никак. Ты же несешь перед ними долг, верно? — Останься, — тихо попросил приветливый голос. Надежный, как всегда, успокаивающий — под стать настоящему капитану. — Что же ты… останься. — Останься, — вторило ему строгое эхо. — Останься… Неужто забыл? Об ответственности, о городе, об обещании, о разломанных досках и запахе крови со страхом… Я оттолкнул их. Бежал — быстрей, быстрей, пока мутный разум не начнет верить, пока знак на шее не оставит ожог… Я не успевал. Я уже попался, но я не должен… Мне стоило… Я задыхался, не в силах остановиться. Они шептали все равно. — Останься… — молили высокие еловые ветви. Ветер путался в них, отзываясь бурей и покинутыми лодками. — Останься! — звали горожане, блуждающие за деревьями, кто со злостью, кто со страхом, а кто и со смехом. Должен всем и каждому, без тебя никто не справится… — Останься, — шумело где-то вдали озеро. Рассказывало снова и снова о покое, тишине, нежности своих волн… Я не мог прекратить слышать, мне было нечем зажать уши. Я был, я не был, я…

«Так и стоял злодей, пока изничтожали его сельчане, всю злость с горечью вымещая. А стоило солнцу наконец подняться — развеялись праха остатки, ничего от колдуна не уцелело. Даже магия и та исчезла бесследно, словно ее и не было…»

— Ты обещал. Я остановился как вкопанный. Этот силуэт оказалось соткать легче всего. Возможно, потому что он сам по себе принадлежал больше этому миру, чем людскому. Ему шел туман, прикрывший маску невесомой, будто кружевной вуалью, шли и тонкие ветви, словно вплетающиеся в корону рогов, распускаясь цветами и нежной листвой, шла звенящая музыка… Вот только презрительная жалость смотрелась на нем чуждо. — Ты обещал остаться. И голос — насмешка оригиналу. Хор совсем не тот, совсем не так… …Разве я обещал именно это? Ни капли знакомых чар рядом, ничего, даже за «гранью»… Я неосознанно искал их. Даже сейчас, даже теперь. Пустые глаза настороженно смотрели в мою сторону. Хорошо. Хорошо, что напомнили. Хорошо, если успею. В этот раз обошлось без крови. Я начертил знак прямо в воздухе онемевшими пальцами. Он сверкнул, рассыпаясь. Я даже не знал, остался ли резерв, вложил ли я в «зов» хоть долю магии — у меня была только жалкая надежда. И если она не сработает, то придется… Огонь дома блестел так далеко и так близко одновременно. Призрачное видение исчезло. Ушло, словно потонув в тумане. Удалось? Тело казалось мне чужим и неповоротливым, слишком медленным, мне… Мне было страшно. Я мог разобрать, что песня часть за частью поглощает меня, желая стать осязаемой и живой, затащить меня, исполнить обещание — оставить, остаться. На дне. Опасные тайны может укрыть лишь забвение. И нет лучшего забвения, чем смерть. — Давно пора. Я не заметил, когда успел вновь оказаться на земле. Так и лежал, уставившись на склонившуюся надо мной фигуру. Иллюзия, очередная… Но знакомая. Улыбка моя вышла кислой — этой встрече я не был рад.

«Коснулся Ашта прутом терновым булавы с книгой, окунул их в воды Мьюр, все ту же мелодию играя, — встали да вышли из волн сын мельника и дитя сказителя. Живые, невредимые, побежали прямо к родне в объятья. Заплакали старые родители, улыбнулась легко мать, воссоединившись со своей семьей. Тут и возрадовались все селяне. Дожгли жилище старца да на кострище пир устроили. Долго песни стояли, жаркое соком наливалось, да медовуха по губам текла…»

— Разумеется, вы снова тут окажитесь, — сказал я, только сейчас услышав, как же охрип мой собственный голос. Интересно, где успел его так сорвать? — Крепко в моем сознании засели, получается… Со всеми тараканами соседствуете. Высшая Ио хмыкнула. Облик ее дался песне тяжело, то ли от гонора самой магессы, то ли я так мало ее видел в последние годы, что русалкам материала не хватило. Густой дым из курительной трубки смешивался с туманом, вплетаясь в облако серебристых волос. За маревом черты наставницы расплывались, терялся возраст с усталостью и напускным холодом. Осталось лишь привычное мне величие. И острый, внимательный взгляд. — Опять? — негромко поинтересовалась она. — Что — опять? — Дал заговорить себе зубы. Язвительности в ее голосе почти не было. Так, самая малость, вперемешку с праздным любопытством. И задумчивостью, будто все происходящее — представление, притом не особо удачное. Даже как-то обидно стало: неужели русалки меня пытаются подобным заманить? — Вы знаете, какой я. Ходячее разочарование, — склонил я голову в издевательском поклоне. Высшая Ио выдохнула облачко дыма. — А кажешься умным. — Впечатления бывают обманчивы, вам ли не знать… — сухо заметил я, пытаясь подняться. Она никак не помогала, к счастью для моего разума. Заботливых рук наставницы он бы точно не выдержал. — Куда собираешься? — только и спросила высшая Ио, когда я наконец пошел дальше. — В хижину, к безопасности, — женщина преградила мне путь. Как обычно. — Чего? — Твой домик давно остался позади. Что-то мелькнуло среди веток елей. Спотыкнулось, словно пытаясь сбежать. — …Как? — По-твоему, ты к нему по ровной тропе брел? — качнула головой наставница. — Разве не дошел бы уже? Свет магии все блистал вдали. Обещался, что еще немного, еще пара шагов, и цель окажется рядом… Как давно он перестал приближаться? Ведь бывали же жертвы нечисти, что ходили по кругу днями, если не неделями, слушая красивые видения. Сколько времени успело пропасть впустую? — … «Грань», — тряхнул я головой, не давая себя запутать. — На мне сейчас сигил, мешающий заблудиться. Успокаивать меня высшая Ио не стала: — Ой ли? И к чему твоя «грань» тебя ведет? — К моим чарам. — Точно твоим? — с сомнением протянула наставница, делая очередную затяжку. — Чьим еще? От тумана пахло осенними заморозками и гарью. — Договор, знаешь ли, работает в обе стороны. — О чем вы? — Не тебе одному он позволяет одалживать чужую энергию. Особенно когда нужна всего-то искорка… Пробравший тело озноб пока казался совсем слабым. Но еще немного, несколько лишних минут — и начнется дрожь. Хорошо, если не лихорадочная. Я не верил — не хотел верить, но… Звучало слишком правдоподобно. — Выходит, я сейчас не посреди леса? Все-таки заплутал? Магия продолжала мигать, подзывая все ближе. Теперь мерещилась в ней какая-то… неясность. Безнадежный маяк, как и призрачная леди предо мной. Она все стояла ровно, не шевелясь. — Почему же — в лесу. — Значит… — А чуть дальше простирается хорошая, глубокая топь. Очень вязкая и мутная, как попадаешь — не выберешься, и не пытайся. И если в ней окажется человек, сам не знающий, куда бредет… Я молча посмотрел на наставницу. Та кивнула, соглашаясь с моими мыслями. — …Да. Идти осталось совсем недолго, особенно когда уверен, что впереди дом. Звезды. То-то меня никто особо не останавливал, так — мешались совсем легко. Или вовсе толкали, заставляя бежать от глупых видений и упрямых фраз. Давили, гнали… как кролика в силки. Еще немного, и попалась бы дичь на ужин. Если, конечно, мне удалось свернуть с охотничьей тропы. — Но ты прав, — внезапно сказала высшая Ио. — Ничего у них сегодня не выйдет. И так вели себя слишком вызывающе, столько рисковали… День, еще и посреди города. А теперь точно откусили больше, чем можно проглотить. — Почему? — тихо спросил я. Женщина неожиданно фыркнула как породистая кошка: — Так додумались ведь втянуть твоего дружка, — даже призрак насмешки смотрелся на ней странно. — Мало им в прошлый раз досталось. — …«Дружка»? — Ага, как его еще окрестить?.. Ты мое лицо на портретах мало видел? — наставница откинула с плеча прядь волос. — На «грань» смотри, давай. — Но вы же сказали, что она может врать. — А ты послушался. «Грань». Я закрыл глаза. Природная энергия исчезла, растворившись на заднем плане происходящего. Ей попусту не было места среди ярких всполохов чар — русалочья песня таяла, разрывалась на куски от обрушившейся со всех сторон силы. Та уничтожала мелодию, рвала ее словно острыми когтями раз за разом, снова и снова… С тем же усердием, с которым атаковала змею у причала. Магия, чистая, холодная, звезды, как же легко я ее узнавал. Как же был рад… Ноги чуть не подкосило. От беспомощного облегчения или усталости — понятия не имел. Главное, что смог, дождался, выкарабкался, можно считать… Буду жить. Без болот, без фальшивых огней… — Говорю же, даешь себя заговаривать, — напомнила о себе наставница. Наконец отложила трубку, и сквозь рванный, исчезающий туман я смог разобрать ее светлые глаза. — Позволяешь какую угодно лапшу на уши вешать, лишь бы вешали… Я невольно ощерился. За моей спиной наконец появился кто-то реальный, и я вспомнил, что женщина напротив — всего лишь видение. Деталь то ли песни, то ли моего разума, решившая задержать меня на лишние минуты. Но говорил я с ней всерьез. По-настоящему, будто это имело какое-то значение. — Он хотя бы здесь. Рядом, несмотря на… На слабость, на преследующие беды, на отсутствие внятных причин… Глупый. Сам думал и сам не верил в собственную наивность. Как будто смог бы задеть этим реальную наставницу. Уж ей-то точно безразлично, кому я дарю свое доверие. Высшая Ио вновь приложила трубку к губам. Выдохнула: — Здесь ему самое место. Дым пах цветущей полынью. Наставница успела уйти, прежде чем мираж окончательно разорвало на лоскуты видений и мыслей. Бросила напоследок: — Помнишь, чем на самом деле заканчивается сказка? Я замер, не в силах пошевелиться. Не обращал внимания ни на пространство вокруг, ни на чей-то зов, нарастающий с каждой минутой. Знал, что выберусь. Вот только уже не мог остановить историю, бежавшую к своему завершению.

«Разгулялись все на празднике, охмелели в ночь да так и уснули кто где — куда уж там, коли вновь леса безопасные, а воды свободные. Лежат под звездами, храп стоит. Одному Аште не спится. Поднялся рыбак, пошел к берегу на озеро ночное глядеть. Стоит Мьюр темный и гладкий, будто зеркало… Да все равно волны колышутся. Раз, другой, третий — вышел из них Хранитель весь в шелках дорогих. Не удивился тому парень, сидит молча. А тот рога склонил, да спрашивает: "Не угодил ли я тебе, рыбак ничейный?" Покачал Ашта головой, честно ответил: "Всем угодил, пропал бы без тебя во тьме чародейной". Заладил Хранитель вновь: "Обидел ли я тебя чем-то, Ашта, ранил ли тебя?" А рыбак вновь отвечает: "Ничем не обидел, никак не ранил, разорвали бы на куски как бы не ты". Вздохнул Хранитель жалостливо, в глаза Аште посмотрел: "Тогда зачем договор надо мной кровавый держишь? Неужто я его за все свои дары заслужил?" Смотрит на него парень и смотрит. Сам хмельной, да сонный, думает-гадает — мертв колдун, прах рассыпался. Да и как бы не Хранитель, сгинул бы давно, чего ж опасаться теперь? Махнул Ашта рукой, да разорвал договор словами волшебными: "Иди, дух озерный, на все четыре стороны. Свободен и от договоров, и от приказов моих ты навеки вечные". Послушал его Хранитель, глазами весело блеснул, качнул головой рогатой и заливисто рассмеялся. Обернется то пеной морской, то птицей, то чудищем, будто воле нарадоваться не может. А тут внезапно облик принял — ни дать ни взять, княжич сказочный. Подошел к Аште, подобрал с земли терновый прут — да пронзил рыбачье сердце. Замер парень, и слова молвить не может от боли, на помощь позвать… А Хранитель дальше смеется: "Глупый Ашта, глупый рыбак ничейный — сколько тебе велено было нечисти не верить? Заберу я тебя теперь в озеро, станешь мне русалом верным на веки вечные". Проснулись с утра мьюрчане, переполошились и кинулись искать спасителя своего. Все леса окрестные обошли, все озеро обплыли — нигде нет. Головами покачали, к звездам-родителям обратились, да и отпустили душу того с миром. Некому было Ашту оплакивать, некому было рыбака дома дожидаться. Так и исчез он из памяти людской, только мельник молодой, бывало, на озеро взглядом тяжелым глянет, а новый сказитель песню особо жалостливо надломит. А больше никто и не вспомнит».

𓆝 𓆟 𓆞 𓆝 𓆟

Очнулся я самостоятельно. Сразу после пробуждения меня вырвало. Еле успел отпихнуть чужие руки и отползти в сторону. Желчь вперемешку с отваром Анисьи обожгли горло, а за ними пришел кашель. Сухой и тяжелый, словно легкие опять безуспешно пытались вытолкнуть озерную воду. На каком-то этапе поддержка вернулась, осторожно укладывая меня обратно, дождавшись, пока пройдет странный приступ не случившегося утопления. Уже лежа, со стучащим сердцем, я начал окончательно приходить в себя, дрожа от озноба. Сквозь слезящиеся глаза удавалось разобрать лишь смутный свет солнца. Он скользил сквозь мутные продолговатые тени деревьев, теряясь в них. Чувства неспешно преодолевали нахлынувшую пелену. Мир приобрел сначала запахи — сырой земли, хвои и легкого железа, — а затем и звуки. Далекий шелест, переклекот какой-то птицы и внезапное шуршанье, когда я попытался пошевелить рукой. Под ладонью оказался толстый слой влажноватого мха, от которого я сразу отдернул руку. Неудивительно, что было как-то… мягко для земли. Еще и плащ, похоже, сняли, устроив тот в качестве подстилки — уж слишком сухим казался лесной полог подо мной. Щеки коснулось что-то холодное. Я вздрогнул, попытавшись отпрянуть, и получил слабый тычок в плечо с просьбой потерпеть. Повиновался. А через пару мгновений наконец дошло — с меня пытаются оттереть кровь. Вернее, сигил «грани», до сих пор жадно тянувший резерв, несмотря на отпавшую в нем нужду. Знак упрямо продолжал показывать лес вокруг, на этот раз настоящий, остатки магии нечисти, то ли привязанные ко мне, то ли настолько живучие. И, разумеется, еще один крупный источник чар — но уж о нем я знал без всяких подсказок. Знал и боялся наконец приоткрыть глаза. Хранитель молчал. Магия, звенящая льдом в каждом его скованном движении, рассказывала о возможной буре. Минувшей или подступающей — я не знал. Держал рот на замке, не давая вырваться скопившимся вопросам. О каких-то ответах догадывался и сам — поймай дух змею, сказал бы сразу. Значит, вновь упустил. В Сойлле тоже, видимо, все спокойно, иначе стал бы Хранитель тратить сейчас свое время? Плетение знака было нарушено еще пару минут назад. Дух все равно продолжал безуспешно пытаться убрать кровь — та успела засохнуть, неприятно стягивая кожу, и просто так сходить не собиралась. — Ты мне всю щеку расцарапаешь… — попытался я сгладить атмосферу шутливым ворчанием. Однако не рассчитал — ломкий, охрипший от кашля голос прозвучал на редкость горестно. Хранитель тут же остановился, отдернув руку. И замер. Похоже, сам не был уверен, что делать дальше. Левая половина лица оставалась слегка мокрой. Я коснулся щеки, морщась: — …Откуда ты взял воду? Дух без слов отдал мою же фляжку. Остатки в ней скорее раззадорили жажду, чем утолили, но жаловаться не приходилось. Подозреваю, Хранитель не особо думал об экономии — просто пытался занять руки, дожидаясь, пока я очнусь. Чары, оплетающие знак договора, оказались подновлены. Я коснулся распахнутого ворота, прежде чем растерянно начать шарить рукой вокруг себя. — А где?.. Лента тоже оказалась у духа. Смятая и мокрая — похоже, ничего другого для утирания крови он не нашел. Темная ткань скрыла все следы, в отличие от вышивки поверх. Я растерянно коснулся белесых колосьев, пытаясь пальцем соскрести расплывающиеся бурые пятна. Вот ведь, вроде купил первое попавшееся, не особо тратясь, а теперь жалко… Хранитель продолжал молчать. Очень хотелось по-детски спросить, злится ли он. Не позволяла гордость — подозреваю, в текущем исполнении прозвучит слишком искренне. Почти как мольба. Вместо этого я снова попытался встать. Не вышло. Ноги жутко гудели, и я обнаружил, что мои несчастные сапоги все-таки успели развалиться окончательно. Пришлось остаться сидеть и сделать еще один глоток тоника — без сигил прочности, идти мне придется босиком. Дух следил за мной, кажется, с неодобрением, но помощи не предлагал. Только когда я попытался зажечь сигил, вмешался, подновляя его своими чарами. — …Спасибо, — выдохнул я. Зря зелье потратил. — А… А сколько времени прошло? Маска Хранителя оставалась безразличной. — Не знаю. Зато магия дрожала, как хвост у раздраженной кошки. Было бы даже забавно, не являйся я сейчас единственной целью этой досады. — В смысле? — Змея напала часов пять назад. А сколько ты здесь петлял — я понятия не имею. Я не сразу уловил смысл сказанного. Уж слишком отвлекало волнение чужих чар. А как понял — тут же вновь попытался подорваться с земли. — Сколько?! Пять часов… На причале я пробыл полтора, может, два от силы, а потом… Три часа? Посмотрел на темные верхушки деревьев, прячущееся за ним небо — оно потихоньку окрашивалось в золотистый. Близился вечер. Исход первого дня, вот-вот староста устроит городское собрание, и, конечно, она обещала разобраться с подписью, но… Что, если не удастся? Или пострадает кто-то еще, или у Уиллор что-то пошло не так, или… Я не имел никакого права задерживаться. Вцепился в ближайшую коряжистую ель, пытаясь ползти вперед. Благо их хватало вокруг маленькой полянки, одна другой старше. Из куцых веток выходила хорошая опора, если двигаться достаточно ловко, то можно успеть. Думал я, пока под рукой не раздался треск давно иссохшей древесины. Звезды меня побери. Меня схватили за руку, прежде чем я успел проехаться носом по мокрому мху. — Месяц, куда тебя несет? Хранитель все-таки оказался рассержен. Я вяло огрызнулся, чувствуя себя щенком, пойманным за шкирку: — В Сойлль. Несложно догадаться, по-моему. — Ты на себя со стороны смотрел? — убийственным тоном поинтересовался дух. — Хотя бы на ноги, пока сапоги чинил? — Я не… — Посмотри и еще раз хорошенько подумай, где и как ты находишься. Я опустил взгляд. Снова изучил свою разбитую обувь, взглянул на штаны… и наконец догадался, из-за чего они были в настолько плачевном состоянии. Похоже, я не брел большую часть пути, как мне казалось, а бежал, в самую глухую чащу, не обращая внимания на цепляющиеся ветки и мышечную боль. Штаны, оставшиеся без укрытия плаща, были разодраны по краям, испачканы в земле и пятнах травы. Я вспомнил, сколько раз падал в последней части иллюзии, и сдержал ругань, представив количество синяков. Неудивительно, что ноги меня не слушались. — Сойлль остался без мага. Без тебя тоже, — упрямо возразил я. — Нужно вернуться как можно скорее… Хранитель резко перебил меня: — Как можно скорее в твоем состоянии — это ближе к середине ночи, если не заблудишься по пути. А ты точно заблудишься. — С чего бы? — Назови мне здесь хоть один ориентир местности. Прошу. Я завертел головой по сторонам, поморщившись от тут же очнувшейся мигрени. К сожалению, дух был прав. Лес оказался совершенно глухим и одичалым. С полянкой нам явно повезло, если, конечно, Хранителю не пришлось ее специально искать — вокруг не было ни единой тропинки или открытого места, все занимали собой разросшиеся ели, подпирающие небо. Тянулся между старыми стволами молодняк, пытаясь и себе урвать место под солнцем. Сквозь них нельзя было разобрать не то что город — даже свет уходящего дня просматривался с трудом. — Моя хижина же вроде рядом? — неуверенно поинтересовался я. Добавил почти жалобно: — Я… Я должен был мимо пройти… Тишина. Последовавший излишне мягкий тон духа мне совершенно не понравился: — …Месяц, как далеко отсюда, по-твоему, находится Сойлль? — Ну… В верстах двух-трех? Хранитель закрыл глаза. — …В пяти? — вяло попробовал я вновь. И побледнел от негромкого ответа. Болезненное гудение в ногах перестало казаться раздражающим — скорее, самой правильной реакцией организма на проделанный мной забег. Проклятые русалки с их песнями… — К середине ночи, это… Это очень оптимистично, — пробормотал я. — Хорошо, если к следующему утру доберусь… Вот только времени у меня совсем не было. Даже на сон ближайшие три дня размениваться не стоило, а я умудрился вляпаться, да еще и так далеко от Сойлля. Пока дойду к утру, пока разберусь, пока урву новую порцию зелья, то сколько драгоценных минут уйдет в никуда? Есть ли у меня они вообще, эти обещанные три дня? Или же… — Ты забыл плащ. Я молча уставился на Хранителя. Он кивнул куда-то позади нас. Серый кусок ткани и в самом деле все еще валялся на земле. Сквозь него потихоньку просачивались влажные отпечатки мха. — …Спасибо, — сдержанно ответил я. — Не заметил. — Ждал, пока ты вспомнишь. — Про плащ? — абсолютно сухим тоном поинтересовался я у духа. Тот покачал головой: — Не только. В его взгляде что-то сверкнуло. — Я… Я выгляжу как человек, который в состоянии сейчас распознавать намеки? — я неохотно побрел к одежде. Поднимать ее не стал — так и уселся обратно под чутким надзором. — Или чужое молчание? Ты не… Я прервался, поморщившись. Смотреть на Хранителя через слезящиеся глаза было неприятно — слишком ярко. Да и выражения все равно не разберешь. А холодные чары продолжали грозить, подступающим напряжением с горечью напополам. Дух молча опустился рядом. Указал на мою поясную сумку. — У тебя есть чем обработать раны? — Царапины, ты имеешь в виду? — Да и хоть и царапины. Уже легче будет. — О чем я не вспомнил? — остановил я попытки заговорить мне зубы. — О чем? Хранитель тихо вздохнул: — Ты сказал, что обратишься за помощью в случае беды, — и добавил гроше: — Обещал. Вот только его слов про обещания мне не хватало. И ведь вряд ли догадывается об увиденной мной фальшивке — в этот раз русалки старались не пустить его к мелодии изо всех сил. Ответ мой прозвучал тихо: — Я обратился. Дважды, помнишь? Его чары на миг сверкнули в воздухе острием льда. — Когда иного выбора не оставалось? — Когда счел это нужным. Глаза Хранителя опасно сузились. — И какие у тебя критерии на нужду? — его шипение прозвучало слишком жутко, неприятно напомнив змеиное. — Дождаться, пока я твое полумертвое тело вытаскивать буду?! — Ты с ним в итоге возился? — попытался отбрехаться я. — А вот это что, по-твоему?! — По-моему, я жив и отделался царапинами. — Царапинами? Царапинами, звезды тебя побери?! Ты стоять ровно не можешь, ты… — Переживу, — Хранитель умолк. Он просто смотрел на меня не моргая, дожидаясь, пока мне станет неуютно под тяжелым холодным взглядом. — …Чего? — Ответь мне четко. Почему ты не позвал меня, как только понял, что оказался под чарами русалок? — С чего ты решил, что я… — Обученные маги хуже ведутся на заклятия нечисти. У тебя же еще и знак договора, — он больше не шипел. Чеканил каждую фразу, все еще смотря прямо на меня. — Ты не мог так поздно осознать, что на твой разум что-то влияет. Отвечай. — Может, и мог, откуда тебе… — Месяц. Я вновь опустил глаза. Чувствовал, как колотит сердце — и что хуже, как тревожатся над головой чужие чары. — У тебя уже была работа — найти чудище. Я не хотел тебя отвлекать. — …Ты не хотел меня отвлекать? — И поэтому, — прервал я духа, прежде чем тот опять успел сказать что-то язвительное. — Я решил сам добраться до хижины и дождаться помощи там, понятно? Я не… — Дойти в одиночку из города в лес, пока не знаешь, куда тебя ноги несут? — …Да, — теперь это и вправду звучало глупо. Но тогда казалось единственным разумным решением из кучи плохих. Хранитель, правда, очень быстро растоптал и это убеждение: — Потому что я был занят? Нет, потому что ты решил, что я был занят, я правильно понял? Я молчал. — Ты… Ты поставил на чашу весов свою безопасность, нет, даже не так — свою жизнь, на вторую водрузил шанс того, что я могу быть занят… И победила последняя? Ты надо мной издеваешься, да? — Если бы ты упустил чудище из-за меня… — Я его и так упустил, звезды тебя побери! Оно и так ушло! И при этом, если бы еще с тобой что-то случилось, я бы… Он закрыл глаза и прервал фразу, резко выдохнув. До меня наконец дошло — дух тоже выжат. Не я один метался как бешеная собака в последние дни, а уж за эти несчастные четыре часа… Тем не менее, Хранитель сидел здесь. А я не справился. Опять. — …Извини, — наконец выдал я, чувствуя, что духу больше сказать нечего. Буркнул в свою защиту: — Я… Я был не в лучшей форме, когда нечисть начала свою песнь. Разум работал так себе. Дух медленно покачал головой: — Нет, Месяц, ты всегда… — он отвернулся. Собрался, вновь заговорив более сдержанным тоном. — Хорошо. Поговорим о твоей форме: почему я вообще нашел тебя всего истрепанного посреди леса и в крови? — Потому что русалки… — Руку кинжалом тебе тоже распороли они? И резерв выжали в край? Я прикусил губу и зашипел, только вспомнив, что уже оставил на ней ранку. — …А что мне оставалось? — неохотно ответил я, касаясь царапины рукой, словно это могло хоть как-то заглушить боль. Моя и без того слабая речь превратилась в отрывистые бормотания. — Людям была нужна помощь, ты видишь в Сойлле второго мага? Хранитель внезапно вспылил: — Вот об этом я и говорю! «А что мне оставалось, кто кроме меня, если бы не я?..» Ты хоть себя слушаешь? Почему у тебя в списке приоритетов собственная жизнь стоит ниже работы?! — Потому что от меня зависит город… — Который пятнадцать лет стоял без нормального мага и не рассыпался! Звезды, ты думаешь, твой предшественник за все это время хоть каплю так же вкалывал, как ты? — Да?! А ему пришлось иметь дело с гигантскими змеями и скопищами русалок? А что насчет кровавых ритуалов?! Или все это в Сойлле обыденность?! — Нет, но… — Но что?! Мы тут с тобой вообще общаемся исключительно из-за того, что в этом городе происходит какая-то пакость! — Я закрыл глаза. Притворился, что они все еще слезятся от света, не из-за беспомощной злости. — Ты думаешь, если я прекращу работать как могу, станет легче? Кому?! — Мне хотя бы, — с досадой ответил дух. Взял ленту из моих рук, протягивая ее свободный конец. — У тебя опять кровь. Я увернулся от чужого прикосновения. — Замечательно. Боюсь, легче тебе не станет, даже если выжгу себе всю магию и запрусь в хижине! — Месяц… — Ты еще не понял, что сегодня все слишком хорошо сложилось?! — вырвалось у меня. Хранитель замер. Рука так и застыла в нескольких сантиметрах от моего лица. — О чем ты? — Обо всем! И о русалках, пришедших ко мне посреди дня, когда я впервые оказался один — удобно, правда? И о змее, выбравшей «Повод» вместо любого другого незащищенного корабля… И, кстати, я тебе еще даже не рассказывал! — О чем? Я стер пальцем проступившую каплю крови. — О том, что я знаю имена всех, чьи суда змея атаковала сегодня! Избегать чужого взгляда напротив было сложно, но я старался. Изучал вместо этого колючие ветки, чьи крючковатые лапы застыли прямо над головой духа. Словно пытались его схватить. — Откуда? Я надеялся, что кривая улыбка кажется болезненной, а не злорадной. Я не насмехался сейчас ни над Хранителем, ни над собой. Мне просто было страшно. — Потому что сам их записывал, когда собирал заказы на амулеты. Когда чертил знаки «защиты», тоже оставлял пометки — для отчетов, на будущее, — сплюнул я мысль, пытавшуюся дорваться до меня еще у причала. Назойливую и странную, но такую жуткую, если она оказалась права. — И представляешь? Почти вся моя работа сегодня оказалась на дне. Словно чудище специально выбирало, чьи лодки разломать. Удивительно, да? — …Ты не можешь быть уверен. Вдруг просто совпадение? Он ведь и сам понимал, что не бывает таких случайностей просто так. — Может быть. Но знаешь, кто это за совпадение не примет? Боевые маги, которые придут в лучшем случае через неделю, — выдохнул я. — А в худшем — в ближайшие три дня. И им не понадобится ни моего мотива, ни доказательств — за все ответит знак договора. — А расправившись со мной, они начнут копать дальше, — тихо пробормотал я. — И это уже заденет всех, всех, с кем я успел пересечься… И Риону, получавшую уроки опасного мага, и Уиллор, покрывших меня от чужого внимания, и старосту, не заподозрившую подвоха вовремя… экипаж «Повода», моих клиентов, высшую Ио со всеми ее связями… Хранителя, чью магию я знал настолько хорошо, что успел сейчас почувствовать в ней легкую ноту страха. Я закрыл глаза. — Кто-то в этом городе желает…нет, не просто моей смерти, — выдохнул я наконец. — Он хочет хаоса. Такого же, о котором предупреждала госпожа Тео, не желая паники. Такого же, который охватил сегодня причал. Хранитель молчал. Темная лента согнулась под его когтями, извиваясь, словно схваченная змея. Он, кажется, не заметил ни смятую ткань, ни движения собственных пальцев. Размышлял. Промелькнувшая тревога исчезла, сменившись мрачной решимостью. Я не мог сказать о себе того же. Все еще слышал их — бегущие позади тени несуществующего леса. Желающие утянуть меня на дно в свои призрачные объятия. И сейчас их уговоры не казались такими уж злыми. — …Что ты будешь делать теперь? — в очередной раз выдохнул я. Дух молча поднял голову: — Прошу прощения? — Какие у тебя планы? — уже тверже спросил я. Хранитель насторожился — ровно на каплю. — Поймать змею в кратчайшие сроки. Невысказанное сомнение на миг повисло в воздухе. Мы оба понимали, что это будет нелегко. Уйти два раза из-под носа Хранителя озера… Тварь хорошо скрывалась. Или же ее умели хорошо прятать. — Что насчет меня? — В каком смысле? — Что ты собираешься делать, раз стало ясно, что я… — слабое место, упущенная возможность. — …что я рычаг давления? Дух ничего не ответил. Я смотрел, как прорвавшийся солнечный зайчик скользнул по его одежде, пробежав по вышитым волнам. — Когда та штука закричала… На причале никто не пострадал. Тебя, как понимаю, тоже не задело. — сухо заметил я. — Это была атака, призванная вывести из строя одного единственного человека. Меня. Вот только задеть она смогла и Хранителя, выпустившего тварь из своих лап. И вот это уже было плохо. Кто знает, когда в следующий раз я окажусь звеном, которое проще выбить, чтобы разорвать всю цепь. — Тот, кто все это устроил, в курсе знака договора, — устало подвел я. — И будет этим пользоваться. А значит, пока я здесь, я… — …Что ты предлагаешь? — тихо спросил дух. Чары были опасно близко, словно вновь желая коснуться моих висков. И от этого тоже было как-то горько. Сдавайся. — Мне надо уйти. — Куда? — Так далеко, как только смогу. Туда, куда будут готовы последовать боевые псы, но где их можно заставить затерять след. В лучшем случае удастся прорваться в Ревжду, в худшем — с меня хватит и северных гор. — Это не укроет Сойлль от расследования, — возразил Хранитель. Я качнул головой в ответ: — Но скостит последствия. Я буду безумным магом отщепенцем, надувшим несчастных горожан — никого не удастся обвинить в соучастии. И кто знает, может, не останется и следа чар духа к тому моменту, как меня найдут. Это был отвратительный план. И Хранитель понимал это — как и то, что другого у меня не было. — Договор тебя не отпустит, — подошел он с другой стороны вместо этого. — Твой знак… — У меня есть идея. — Какая? — духу она, похоже, не нравилась заранее. Не зря. — Выжечь всю мою магию. До капли. Я наконец поднял взгляд. Успел увидеть, как быстро сужаются белесые зрачки. От тишины леса каждое слово казалось гулким, словно произнесенным со сцены. — Сигилы для схемы можно срисовать с рук Чальра — думаю, он не будет против, — продолжил я. Словно и вправду обдумал — а ведь обдумывал — внезапно догадался сам. Когда лежал и не мог уснуть по ночам, когда вновь просыпался от кошмаров… — Смесь чернил окажется сложнее, но тоже что-то наскребу, не страшно. В конце концов, нам не обязателен идеальный состав… — «Нам»? Будь лента в его пальцах и вправду змеей, сейчас ее бы точно придушило. — …Да, «нам», — как можно спокойнее подтвердил я. Эту часть плана было продать сложнее всего. — Схеме понадобится сильнейший приток магии, который обычно предоставляет пара человек… Без тебя я не справлюсь. — Ты предлагаешь мне… — Лишить меня резерва, да. Хранитель не ответил. Его лицо не выражало сейчас абсолютно ничего, замерев привычной неподвижной маской. А чары… Они внезапно отступили. Так, словно в паре метров был не лесной полог, а песчаный берег, и волны скользнули с него прочь. Я заговорил быстрее: — Без резерва договору будет негде черпать силу. От знака меня это не избавит, конечно, и какая-то часть влияния останется, но… будет легче. А главное, я смогу удрать из Сойлля, не опасаясь расправы нечисти… — Нет. И все. Я подождал несколько секунд, но дух не заговорил вновь, молча продолжая смотреть на меня. — …У тебя есть другие варианты? — Нет. — Тогда почему?.. — Я не буду лишать тебя магии. — Почему? — я смягчился самую малость. — Я знаю, что будет… неприятно, но все последствия придется испытывать мне. — Поэтому и не буду. — …Я переживу. Ты видел, каково мне стало после крика чудища. Думаешь, у противника нет еще пары таких трюков в кармане? — уже суше поинтересовался я. — Лучше боль, которую ожидаешь, чем… так. Хранитель поморщился, но промолчал. Его чары сомневались, обступая меня, не решаясь приблизиться, но… Стоило толкнуть еще. Протянув руку, я коснулся ленты, сжатой между его пальцев. Чувствовал, что уже практически молю: — Если кто-то и должен лишить меня магии, то пусть это хотя бы будешь ты. А не равнодушный суд парламента, выносящий решение в «мою» пользу. И точно не подземелья боевых магов, готовые сломить оставшиеся части меня, прежде чем казнить. Пусть это хотя бы станет жестом заботы. Я прикрыл глаза, касаясь чужих чар. И вместо согласия, те внезапно отразили страх. — Нет. Мой ответ оказался неправильным. Какая-то странная ярость била в Хранителе холодным зимним ручьем. Так и не покрывшимся коркой льда, несмотря на все старания мороза. — Нет. Я не буду этого делать! — уже тверже ответил он. — Что угодно, только не это! — Да почему, звезды тебя побери?! — вырвалось у меня. Лента выскользнула из ослабевших пальцев. Дух, как ни странно, растерялся. Ровно на миг, прежде чем возразить мне на полном серьезе: — Потому что ты мне должен! Я молча уставился на него: — …Что я тебе должен? — Ты не выполнил условия нашего договора! — …Какие же? — негромко поинтересовался я. — Ты хоть сам их помнишь? Хранитель осекся: — Я… — Разумеется, не помнишь. Потому что ты все выдумал на ходу, — холодно заметил я. — Я тебе еще тогда сказал, что никакого информатора из меня не выйдет. И нужно тебе было не это… Сойлль никогда не откроется кому-то вроде меня. Приезжий маг полезен только русалкам, жадно пытающимся утянуть меня на дно. Просто признай это наконец. Я уже не пытался сдержать слезы — то ли обиды, то ли злости, то ли отчаяния. — А что? Что мне от тебя нужно, Месяц? Его голос прозвучал очень тихо. Самое то, чтобы выплюнуть ответ вперемешку с мелочным страхом: — Оставить меня в живых. Потому что от мертвого мага будет еще больше проблем, чем от живого. Нечисти, очагов чар и сытых русалок, а у духов с обостренной совестью — еще и глубокое чувство вины. Он молчал. Не подтверждая, но и не отрицая — просто хранил тишину, будто она — единственное, что могло сейчас что-то исправить. Говорить было уже по-настоящему больно. Так и не оправившееся от хрипа горло теперь сводило от плохо сдерживаемого рыдания. Я и вправду чувствовал себя очень жалким. — Вот только ты редкостный идиот. Потому что я и так хочу жить. Просто как все, я хочу, чтобы с Сойллем все было хорошо, я хочу увидеть следующую весну, я хочу спокойно дышать, я хочу… но я… Я так устал. Все всегда сводилось к одному и тому же. Неважно, как сильно я старался сделать все правильно, неважно, как я топтал собственные лимиты, пытаясь вырваться вперед, неважно, насколько полезным я хотел быть… Мне никогда не удавалось нести тяжесть мира. Я не выдерживал. Отставал, снова и снова оставаясь позади, пока счастливое будущее не стало размытым, а потом и вовсе недосягаемым. Насмешкой над моими неумелыми попытками. А теперь и вовсе превратилось в русалочью песнь. Глаза вновь застелила пелена — слезы вместо иллюзии, размывающие все в блестящую мозаику. Пятно света напротив оставалось неподвижным. Я надеялся. Я очень надеялся, что он наконец сдастся. Я не верил в легенды и терновые прутья, пронзающие сердца. Но сейчас хотел именно этого — чтобы мою надежду на лучшее растоптали в последний раз. Доказали, что мое доверие опять ошиблось, что все это было совершенно зазря, как и ожидалось с самого начала. Прошу, закончи эту дурную сказку за меня. Светлый силуэт шевельнулся. Протянул ко мне руку, темная лента выскользнула из чужой хватки, упав на землю. Я зажмурился. Последует еще один удар, еще одно отчитывание, еще одна пустая просьба вытерпеть… Он был слишком мягок. Слишком осторожен — и я не заметил, как плеч коснулись ладони. Зато, когда меня утянули в крепкие объятия, я почувствовал сразу. Кажется, даже дышать перестал. Чужие руки бережно укрыли меня, словно я был сделан из хрусталя, словно меня боялись даже случайно ранить вновь… Шелк оказался мягким на ощупь, как настоящий — я чувствовал его своей щекой, все еще красной от попыток отмыть кровь. — Месяц? Я не мог ответить. Язык свело то ли от шока, то ли от произошедших рыданий. Хранитель негромко зашептал — его речь звучала шелестом мягкой хвои: — Если ты решишь уйти — то уходи. С поднятой головой, смело, не останавливайся до самого конца, но, пожалуйста, не дай… Не дай этому месту оставить на тебе шрам. В его голосе прозвучала искренняя мольба. Я сглотнул, заставляя речь складываться в слова: — Почему? — Потому что оно очень голодное и одинокое. — И не захочет меня отпускать? Собственничество я мог понять. А этого — нет. Стоять так близко к Хранителю показалось странным — у духа не было дыхания. И почему-то в этот момент мне было так важно почувствовать хотя бы его. Доказательство, что меня держал кто-то живой. — Нет. Оно отпустит тебя в любое мгновение. Но будет помнить до конца своих дней. Я молчал. Дух закончил совсем тихо, словно больше не говорил вслух, и его голос доходил сразу до моего разума, если не чар. — Месяц, пожалуйста… Уходи отсюда счастливым. И ни о чем потом не жалей. И это было худшим, что он мог сейчас сказать. И лучшим одновременно. Я прижал Хранителя к себе в ответ. Глупо. Словно можно удержать в руках утреннюю дымку или сияние луны над водой, словно стоило попытаться… Мне было нечем ответить ему — слишком путались в голове мысли, слишком сложно было даже дышать, но я хотел… Хотел, чтобы он понял. И, кажется, мне удалось. Чужая ладонь нерешительно коснулась моей спины, проводя рукой по плащу. Остановилась. Как же странно было чувствовать прикосновение, его вес, то, как пальцы аккуратно сжали ткань, но не тепло. Его объятия не походили на человеческие. Скорее на то, как от опасности тебя закрывал собой завес чар. Они исправно докладывались мне. Обещали защиту, мягкие извинения, которые Хранитель не мог сказать вслух. Заботу. Я уткнулся в холодный несуществующий узор. Горло сдавило еще сильнее. — Идем, — тихо сказал я наконец. — Идем. Нас ждут. Я ни в чем не был уверен. Ни в отказе от попытки выжечь магию, ни в решении вернуться в город, зная, что меня там дожидается чужой капкан. Будут последствия, и, возможно, пожалею о своих выборах я очень скоро. Но на чаше весов над моим сердцем добавилось что-то новое. Меняющее если не все, то хотя бы ту самую малость, которая оказалась важнее всего. Дух замер. Тоже прислушивался к чарам, понял я, только к моим. Пытался убедиться, что я и в самом деле готов встать и не рассыпаться, как карточный домик. Не удержавшись, я поднял одну из рук, чтобы щелкнуть его по носу — нашелся тут рогатый нянь для истеричных магов. Хранитель смешно поморщился и вздохнул. Выпустил меня из объятий, выпрямляясь. — Хорошо. Можешь подождать немного? — Конечно. С исчезновением духа я прикрыл глаза. Позволил высохнуть набежавшим слезам, выровняться дыханию и беспокойному резерву. Отхлебнул зелья еще раз. Как всегда, после всплеска эмоций наступило затишье, и голова была до приятного пустой. Жаль, что передышка не уняла боль. Та тянулась вдоль висков, касалась кончиков пальцев, отзывалась напряженными мышцами ног. Пусть. Хотя бы к возвращению Хранителя я уже чувствовал себя не так паршиво. А остальное заживет со временем, если судьба будет милостива. Дух сначала вспорхнул на поляну птицей. Встряхнулся, хлопнул белоснежными перьями, и все-таки вернул привычный облик. — В Сойлле все тихо. Я, конечно, только поверх прошелся, но никакого лишнего шума не услышал, — он не стал садиться на землю, замерев в недопоклоне. — Если всколыхнутся какие-то беспорядки сразу почувствую. — А тварь? — А уж ее — тем более. Я кивнул. Честно сказать, особого утешения слова Хранителя не несли. Если собрание уже началось, то все будет решаться в ратуше за закрытыми дверьми, и повлиять на творящееся внутри мы никак не можем. Дух добавил, помедлив: — Не волнуйся. Ты уже сделал все, что мог. — …Надеюсь, — неохотно пробормотал я. Резерв, конечно, еще в городе свое отжил, но спокойней от этого не становилось. Только и оставалось гадать, пригодилось бы мое присутствие в Сойлле сейчас. Даже непонятно, что хуже — осознавать собственное бессилие или упущенную возможность. Но подвигов от меня сегодня точно можно больше не ждать. — Ну что, вперед? — наконец поднялся я с земли, не забывая многострадальный плащ. — Тут одна птичка нашептала, что идти до ночи придется. Хранитель прищурился, отвечая в том же ключе: — Тебе в одиночку — да. — А ты что-то меняешь? — Надеюсь. Зря я, что ли, большую часть окрестных лесов изучал, — беспечно заметил он. — …Всех? — ошарашенно поинтересовался я, вновь пытаясь ухватиться за ближайшую ель. Дух вздохнул. Подставил плечо, предлагая на него опереться. — Понятное дело, что до Ревжды я не доходил. Но найти тропу к Сойллю смогу. В конце концов ты все эти версты по буеракам мчался. Несмотря на всю свою призрачность, Хранитель выглядел намного надежней какой-то там столетней коряги. Предложение я принял. — Как будто тут можно дорогу нормальную найти. — Человеческую — нет. Но если знать, где искать иные… Мы наконец сдвинулись с места. Выходило не так медленно, как я ожидал после своего безуспешного ползания. Может, и прав был дух, что успеется раньше. …За пределами полянки эта надежда, правда, быстро развеялась. Разумеется, протоптанной тропинки навроде той, что бежала вдоль моей хижины и полей, ждать не приходилось, но легче препятствия от этого не становились. То поваленное бревно, то одичалая и колючая малина, а однажды и вовсе попался скелет какой-то твари. Но хуже всего были, конечно, сами деревья — они росли так близко друг к другу, что пробраться между ними оказалось настоящим испытанием. Хранитель в такие моменты попусту проходил стволы насквозь, пользуясь своим состоянием. Магия, что возьмешь? Я старался на него не смотреть — и завидно, и жутко одновременно. Когда старая часть леса потихоньку начала сменяться молодняком вперемешку с редкими лиственницами, я уже опирался на духа вовсю. Тот тоже начал придерживать меня, не давая случайно сползти вниз. Признаться, хотелось плюнуть на все и полежать, хоть самую малость… Надо отдать должное Хранителю, передышки он мне давал. Даже родник умудрился найти, вручив заполненную до краев флягу. Принял я ее с такой шумной благодарностью, что дух умудрился то ли смутиться, то ли испугаться, и, отговорившись проверкой города, исчез на несколько минут. Я не возражал. Осматривался — звезды, как же приятно выглядела сейчас эта гадкая темная чаща! Заросшая, безлюдная и дикая, она так прекрасно контрастировала с русалочьей выдумкой, что я был готов расплакаться от счастья. Разве стала бы нечисть заманивать меня запахом сырой земли или оставшихся позади болот? Развесила бы на ветках докучливую паутину, так и норовившую приклеиться к лицу? Причем Хранитель заставлял обходить ее или наклоняться чуть ли не до земли — настоящий подвиг, в моем-то состоянии. Пауков ему, видите ли, жалко, еще раздавлю ненароком… Я безоговорочно шел у духа на поводу. Высшая Ио, пусть и фальшивая, оказалась права — смотрел ему в рот и не задавал лишних вопросов. Реши он меня отвести к Сойллю через ту самую топь, то пошел бы не задумываясь. Мое счастье, что все указания Хранителя ограничивались паутинами, муравейниками и чужими норами, которые я прилежно обходил в обмен собственному здоровью. Может, виноват был минувший разговор. Я уже знал, что как только появится время успокоиться, лечь и взвесить все произошедшее, то я переиграю его снова и снова. Заслушаю, пока не надоест, в попытке понять. Что именно — я и сам не знал. Хранитель придерживал меня за руку. Его когти слегка покалывали кожу сквозь ткань рубашки, но я молчал, не придавая этому значения. Даже такое напоминание собственной материальности было приятным. Дух же и вовсе не замечал этого. Не привык, что может случайно ранить? Или вовсе не знал? Понимал, наверное, — каждое его движение было осторожным, если не робким. Как часто Хранитель касался кого-то живого? Вел путника сквозь лес, вытаскивал утопающего, не давал поскользнуться на скалах рыбаку… Я смотрел за его скованными движениями, чувствовал волнение холодных чар и понимал — давно. Или вообще никогда, просто в кои-то веки досталось исключение из правил в моем лице. Люди же «хрупкие», верно? — Ты слышал сказку про Ашту? — спросил я Хранителя. — Какую из? Небо вновь готовилось к уже привычным белесым сумеркам Мьюр. Лес первым отошел в долю к темноте, если бы не Хранитель, то я бы точно заблудился. — Про… ну, тебя, — несмотря на все передышки, я держался из последних сил. И вправду уже думал плюнуть на все и переночевать в компании коряг и разросшегося серого лишайника. — Не поверишь, но это никак не сужает поиск. — Э, там еще злой колдун. И булава с волшебной книгой… — …Опять пытаешься пошутить за мой счет? — дух вздохнул. — Уж извини, но настроения сейчас нет. — Нет, это не шутка… — Уверен? — Да. Я всерьез. Хранитель замедлился на самую малость. Рядом с ним казалось, словно солнце упало не за горизонт, а посреди этого глухого леса. Можно было создать светлячок сигила, но дух отмахивался от помощи. Оставалось полагаться на его чутье и осторожный шаг. — …Предположим, такую сказку я слышал. И что? — Ты… — я облизал пересохшие губы. Последние строки все еще казались четкими, словно русалки успели подхватить и их, закружив в бесконечном повторении. — В чем, по-твоему, это… мораль сказки? Никогда не хватило бы смелости спросить о концовке напрямую. — Мораль? — Ну да, — и уточнил на всякий случай: — Легенды со сказками же… Их не заучивают просто так, верно? В чаще было очень тихо. Ветер, если и прорывался сквозь оборону елей, то скользил с призрачной легкостью. Шагнешь и услышишь лишь шорох веток позади. Наш приглушенный разговор не принадлежал этому месту, выбиваясь из него таким же скитальцем. И когда Хранитель замолкал надолго, казалось, что больше эта тишина не нарушится никогда. Но он просто размышлял над ответом, потакая любопытному колдуну. — …Это сказка, — наконец молвил он, отодвигая с моего пути упавшую ветвь. Та разломилась пополам. — Причем крайне старая. Мораль, если она была, зависела от контекста. И у нас его просто-напросто может и не быть… Он положил обе половинки аккуратно на то же место, заставив нас приостановиться. Ну, а как же, под ними живет какая букашка или мышь, растеряется в поисках дома… Я привалился к старому стволу, наблюдая за аккуратными движениями духа. Его одеяние переливалось сегодня чисто белым, подметая собой опавшую листву. — Такой себе ответ. — Почему? — Потому что ты так выкручиваешься, — ворчание меня успокаивало. — Я же твое мнение спрашивал, а не академическое определение. Хранитель оторвался от своей благотворительной миссии. Уже привычно подставил плечо, приобняв мою спину рукой. Выглядели мы, подозреваю, как два выпивохи после праздника, разве что пошатывался только я. Когти поменяли свое положение, больше не впиваясь в ткань рубашки. — Моё? Что же… — судя по голосу, нормальный ответ дух подготовил сразу. Просто поумничать хотел. — Наверное, моралью будет, что вся удача рано или поздно кончается. И… Он скосил взгляд в мою сторону, добавив после подчеркнутой паузы: — …И что нужно выбирать союзников с умом. Я как бы невзначай оступился, облокачиваясь на Хранителя всем весом. — Очень тонкий намек. Боюсь, ты с ним напрочь опоздал, — усмехнулся я, не выдержав. — И в самом деле, — чужие пальцы чуть крепче сжали руку, в очередной раз удерживая от падения. Улыбнулся я скорей себе, чем духу. — А что ты думаешь? — А? — Насчет морали сказки. — Ну… Хм. Эта часть леса была моложе. На самую малость — так, младшей могла казаться шестидесятилетняя мадам рядом со своей столетней матушкой. Трава здесь разрослась низко-низко, не цепляясь за полы плаща. — …Ты хоть сам о ней подумал, прежде чем спрашивать? — с сомнением поинтересовался дух. Я смущенно пожал плечами: — Да подумал, просто… Версия, которую я, эм, услышал, она… была другой. Как же рассказать, обойдя упоминание рукописи? — В каком плане? — лицо Хранителя выражало все тот же вежливый интерес. Не понял или не подал виду? Где-то вдали, ближе к Сойллю раздался клекот какой-то ночной птицы. Он был гулким и крикливым, скорее тревожа вечерний сумрак, чем присоединяясь к нему. — Эта версия сказки была доброй. — Доброй? Как? История казалась сейчас живой, несмотря на всю свою простоту. Будто, пока пересказывал, пытаясь успокоиться, сам невольно пережил с Аштой его дурную судьбу. Я вздохнул: — Например, дитя сказителя и сын мельника… В оригинальной сказке они остаются проклятыми насовсем, верно? И колдуна побеждают без их участия, а тут… И спасли, и дали отомстить. — Только из-за этого? — Хранитель потянул меня за рукав. Я без слов опустил голову, давая низкой еловой лапе скользнуть по волосам. — Еще… они помнят об Аште после его исчезновения. — Но его судьба никак не меняется, верно? Дух все еще казался просто-напросто задумчивым, а не всецело вовлеченным в разговор. Из чувства такта я молчал. Притворился, что не замечаю, как впервые за пару часов слегка насторожились чары. — Нет, не меняется. — И они что-то могут с этим поделать? — Нет. — Тогда в чем здесь, по-твоему, добро? Он обернулся. Белоснежные глаза больше не напоминали мне ни русалок, ни призраков — скорее блеск сигила — света, впервые спорхнувшего с руки волшебника. Немеркнущего, надежней любого факела и свечи. Я-то, напротив него, казался бледным и растрепанным, как воробей. Кольнуло чем-то неприятным — видел ли Хранитель меня хоть раз… обычным? Не вымотанным, не бледной тенью, с кровью, стекающей по лицу, не заблудшим в пещерах, а… спокойным? Беспечным? Таким, чтобы одежда была подобрана по цветам, а не взята из того, что было, чтобы волосы лежали как надо, чтобы спина была ровной, а шаг быстрым… Я опустил взгляд. Голос все еще звучал хрипло: — Ашту кто-то помнил, несмотря ни на что. Разве это не доброта? — Каким образом? — Я… Я не знаю, — поди разберись в собственных чувствах. — Разве не успокаивает? Осознание того, что тебя кто-то знал… Что это было не зазря. — Нет. Он продолжал говорить тихо, хотя окружал нас только глухой лес. Иногда казалось, что Хранитель попусту не умел быть громким. — Почему? — Это жестоко, — отрезал дух. — Что проку с воспоминаний мертвецу? В конце концов, убийца его тоже знал. Дух подтолкнул меня вперед, давая обойти очередную жертву мьюрских гроз. Древесина упавшего дерева была вся черной, казалось, прикоснешься — и рассыплется в труху. Пару таких мне пришлось перелазить прежде, с поддержкой Хранителя — оставалось порадоваться, что сейчас обошлось без этого. Только по штанам скользнуло пятном сажи. — Разве его волновал Ашта? — Волновал. Потому он его и убил, что волновал. И все — не упоминая имя второго героя сказки. Хотя мне тоже не хотелось произносить его сейчас, еще и в таком ключе. Убийца… Подозреваю, что два духа, вымышленный и реальный, имели мало общего друг с другом. — Это странная логика. — Но правдивая, верно? — Хранитель мотнул головой. — Оригинал хотя бы был честным. — Честным? — Ну да. Печальная кончина рыбака. Никто после него не остался, но и оставлять Ашту тоже было некому. Я нахмурился: — Как-то… чересчур мрачно. И одиноко. — Как есть. В исконном виде это сказка именно такая — безрадостная. Он хотел добавить что-то еще, но замолчал. Под ногами хрустнул иссохший корень дерева. — Нет, — внезапно возразил я. — Я так не думаю. — …По-твоему, смерть и последующее забытье — это что-то радостное? — по мере фразы голос Хранителя сменился с скептичного на встревоженный. Я еле удержался от того, чтобы стукнуть его по лбу. — Нет! Я не про это! — Слава Первородному Океану. — И вообще, Ашта не умер. Дух, явно не успевший оправиться от прошлой фразы, вновь уставился на меня в глубоком потрясении. С паузами, словно обращаясь к ребенку, спросил: — Объясни, пожалуйста, каким образом человек может пережить пронзенное сердце?! — Это сказка! Тем более старая, сам говорил, смысл мог пропасть… — уверенным я, правда, уже не звучал. — И вообще, может, это метафора. — На что?! — …Без понятия, — добавил, прежде чем дух успел вставить едкий комментарий: — Но сам вспомни, эм, Хранитель в этой истории, он ведь Ашту не убивать собрался, да? Дух медленно кивнул головой. Я продолжил, вытаскивая из памяти чуть ли не заученный диалог: — Там же прямо говорится — он хочет сделать из Ашты русала. Как и ожидалось, больше свои мысли по этому поводу Хранитель сдерживать не стал: — Ага, русала, чтобы тот ему прислуживал целую вечность. Прекрасный финал, и в самом деле, ничуть не сравним со смертью. Возмущенный вид духа, признаться, крайне забавлял. Уж слишком оттенял его обычное безразличие — Хранитель сейчас походил на академика, которому вместо лекции вручили бульварный роман с непотребными иллюстрациями. Должно быть, из-за этого потешного смятения я и продолжил тянуть разговор, хотя уже сам понятия не имел к чему тот вел: — Он ничего не говорил о прислуживании. Просто решил обратить в русала — «верного». — Как будто ты не помнишь, для чего в таких сказках нужна свита из нечисти. Еще один верный пес в коллекцию. — Почему же? — возразил я угрюмости духа. — Верными бывают и люди. — Слуги. — Друзья! И не только они, в мире полно разных видов привязанностей… Я осекся, врезавшись в спину Хранителя. Тот каким-то образом, умудрился оступиться на ровном месте. Или же специально меня остановил — иначе бы не вышло смерить сердитым взглядом: — Ты… Да тебя послушать, это уже, звезды побери, не трагедия, а… — он остановился, подбирая слова. — А… А романтика какая-то! Я с восторгом уставился на духа, догадавшись, что умудрился того глубоко смутить. Еще и на такую тему. — А что, если подумать… — начал я, но, похоже, возникшая на моем лице улыбка Хранителю совсем не понравилась: — Нет, не думай. — Поздно. Я, заметь, про романтику ничего не говорил! — развеселился я. — А ведь хорошо складывается, сколько Хранитель Ашту «ничейным» зовет… Может, это намек? — Н-на что?! Дух явно уже жалел о своих неосторожных словах. — Ну как же? Что Ашта должен быть «чьим-то». Например, его… — М-Месяц, прекрати. — Не я это начинал! — я еле сдерживал хохот, подозревая, что мое больное горло ему не обрадуется. Хранитель упорно не смотрел мне в глаза. Поглядите-ка, и вправду стыдно. Было бы из-за чего. — …Это самая худшая байка из всех, что я слышал о себе, — заявил он. — Даже хуже клешней? — Да. — И заколдованных ящериц? — И их тоже. Я вздохнул с наигранной печалью: — Не угодишь. Чтоб моя прекрасная теория и проигрывала какой-то там бурде… — я пихнул насупившегося духа в бок. — Ладно, извини. — …Ты говорил, что спрашиваешь всерьез. — Извини-извини, — повторил я. — Но я и вправду хотел узнать твое мнение, просто занесло. Хранитель что-то пробормотал себе под нос, но, кажется, беззлобно. Придержал, помогая переступить очередной муравейник. Когда тот остался позади, я добавил, на этот раз мягче: — И про то, что история стала добрее… Это я тоже всерьез говорил. — Так и не объяснив почему, — отметил дух. Я вздохнул: — Да не знаю, я… Просто, наверное, в оригинальной сказке Ашта — он просто инструмент для сельчан, верно? Спас их, сделал работу, а потом все. — А в этой что ли нет? — В этой… Его помнили и оплакивали. Не знаю, как для тебя, но мне… — я сглотнул, прежде чем тихо закончить фразу. — Меня это утешает. Осознание, что неважно, насколько трагично все складывается, кто-то… Кто-то услышит. И поймет, пусть и столько времени спустя. Жаль, что такую гарантию могут предоставить только сказки. Я даже не шептал, а говорил одними губами, словно стесняясь собственных слов. Разобрал бы их Хранитель, не окажись сейчас так близко? А может, и не понял, может, решил, что я просто оборвал фразу… Хотя, сомневаюсь. Холодные чары аккуратно коснулись лба, и я прикрыл глаза, давая духу разобрать мое состояние. В сон клонит, вот и лезет всякое в голову… Я не заметил, когда мы оказались на тропе. Заросшей, все еще слишком тяжелой на поступь, но явно людской. Можно было наконец идти посвободней, деревья больше не окружали нас со всех сторон узким забором из колючих веток. Но ни я, ни Хранитель не стали отцепляться друг от друга. Я слишком устал, чтобы ровно идти, пусть и с минимальной поддержкой, дух же… Похоже, волновался обо мне. Мы молчали уже минут десять, когда он внезапно заговорил вновь: — Если так посмотреть, то, по твоим словам, в оригинале Ашту тоже кто-то услышал… Пусть и его убийца. — …Это хорошо. Я, конечно, шутил, но сама мысль приятная, — пробормотал я себе под нос. Хранитель кивнул. — Да, — и добавил, чуть нахмурившись: — …Не считая того, что я внезапно обретаю любовника. В его устах слово «любовник» прозвучало так кисло, словно оно означало особо пакостный вид нечисти. Я все-таки захихикал. Глотку саднило, но сдерживать скопившийся смех оказалось невозможно. — …Да уж, таких склонностей я от тебя не ожидал, — выдал я, прикрыв ехидную улыбку рукой. Дух закатил глаза. — Опять началось. — Хранитель мьюрских сердец… — я притормозил. Сделал вид, что изучаю спутника со всех сторон, как сельская сваха. — Ну вот, придется завтра предупреждать горожан. — О чем? — Как? Что местных рыбаков поджидает новый холостяк! Да еще и такой завидный, — не удержавшись, я потянул за нить блестящих украшений, свисающих с рогов духа. — Зато объясняет твой внешний вид. — При чем тут мой внешний вид? — Хранитель обреченно позволил мне перебирать в руках серебряную цепочку с жемчужным подвесками. Она, конечно же, оказалась ненастоящей — опять магия, принявшая форму бижутерии. Но красивая, зараза. — Как при чем? Ты на себя в зеркало смотрел? Одеваешься как какой-то княжич, хоть завтра в царский терем иди. Еще и наряды меняешь почаще столичных модниц… — отпустив уже надоевшую подвеску, я подхватил один из длинных рукавов, показывая духу вышитые на них волны. — Думаешь, я не помню, что узор в прошлый раз другим был? — Да, был. Ты меня раскусил, — бесцветным тоном ответил Хранитель. Я важно покачал головой: — Вот-вот. Украшения опять же, весь твой блеск. А зачем? Да понятно теперь все. — Что? Край одеяния прошелестел, выскользнув из моих пальцев. Я довольно хмыкнул, ткнув духа в бок. — Пытаешься заманить в свои сети несчастных горожан! — И работает? — …Что? Хранитель повторил, никак не меняясь в лице: — По-твоему, работает? Я правда красиво выгляжу? …Если таким образом дух попытался меня заткнуть, то вышло просто замечательно. Я завис, пытаясь мучительно понять, как же ответить, не прозвучав странно, еще и в шутливом тоне. Хранитель-то, судя по прищуренному взгляду, не шутил. Я все-таки закашлял, отворачиваясь: — …Ты выглядишь очень стильно для эфемерного духа озера. Тебе идет, и вообще по статусу положено, — сообщил я, надеясь, что пауза не прозвучала затянуто. — Ладно, проехали. В конце концов, может, ты чисто для себя так выряжаешься, у всех свои хобби… — Уж точно не для столичных магов, которые не оценят моих усилий. Я потрясенно уставился на духа, наконец догадавшись, что тот вновь водил меня за нос. Безразличие очень быстро исчезло из его голоса, сменившись легкой лукавостью. Вот ведь жук светящийся! Не желая отдавать бразды диалога в его пользу, я громко закашлялся, словно мог этим заглушить так и лучившееся с лица Хранителя ехидство. Работало плохо. Лесная чаща потихоньку становилась светлее. Деревья располагались все дальше и дальше друг от друга, пропуская блеск ночного неба, серебристых облаков, нависших над нами. То и дело между стволами и редкими полянами мелькали огоньки — никак светлячки, различил я сквозь полуприкрытые глаза. Они парили в воздухе, невольно напоминая те сигилы «света» несколько ночей назад. Только слабее и меньше. Но красоты от них тоже хватало. Чудился запах озера. От него пробуждалось второе дыхание — никак близко, еще пару шагов, и будем рядом. — Мне кажется, если рассуждать в таком ключе, — Хранитель внезапно продолжил диалог, — то тебе следовало бы начать опасаться конкуренции. — Ч-чего? Какой, звезды тебя побери, конкуренции? Дух покачал головой. Ему на рога успело приземлиться пара светлячков, и теперь они, растревоженные, поднялись в воздух. — А как же? Думаю, ты прав — я слишком много времени трачу на расписные наряды и украшения, хотя мне с того никакого толку нет. — И что? Будешь мне в виде бурундука являться или опять той птицы? — слабо поинтересовался я. — Нет. Ты же сам сказал, что мне по статусу так выглядеть положено, — Хранитель показушно отряхнул с ворота несуществующую пыль. — А значит, нужно это чаще использовать. — …Перед кем? Перед русалками? — Почему же? Перед людьми. Я чуть не подавился слюной: — Ч-чего?! — А то. Начну чаще выходить к ним, разговаривать, завлекать, раз уж ты это упомянул… — Хранитель устало вздохнул. — И все, времени совсем не останется. — На что?! — Ну как же. На всяких городских магов, постоянно попадающих в беду, — светлые глаза хитро сверкнули, смотря прямо на меня. — И не страшно? Я уставился себе под ноги, больше не решаясь поднять взгляд. — Э-эм, с чего бы? — темнота и бледность от усталости вряд ли могли скрыть выступивший румянец на моих щеках. — Переживу, все для благоустройства твоей личной жизни… если оно тебе нужно. Я заткнулся, как только рядом раздался неожиданный звук. Не сразу сообразил, что слышал его прежде. Хранитель смеялся. Но если в нашу первую встречу его веселье было неискренним, полным предостережения и гнева, то… сейчас голос духа звучал таким теплым, никакая потусторонность, никакие странные отголоски не могли запрятать этого. Я все-таки поднял голову. Не смог удержаться, пусть и понимал, что начинаю краснеть только больше. Хранитель сощурил глаза, как довольный кот, никак не пряча лучащийся в них свет. Теплый. Живой. Я молчал, боясь прервать его неосторожным словом. Смех духа шелестел еще какое-то время. Он, к сожалению, остановился, но веселье все еще играло в воздухе, грея меня чужой пеленой чар. — Как благородно с твоей стороны. — Спасибо, стараюсь, — буркнул я, вновь отводя взгляд. — Чего не сделаешь ради друга? Жутко хотелось посмотреть на Хранителя подольше, вновь услышать его чистую радость, неважно как. Слишком уж редко дух был таким. Казалось, словно на пару мгновений специально для меня приоткрыли завесу, показав нечто важное и близкое, но я боялся ступить за нее дальше. Сам не мог понять чего. — Ты считаешь меня другом? — Ну, надеюсь, что на этом этапе мы… Моего плеча легко коснулась чужая рука. Я вздрогнул. Невольно поднял голову — и вновь встретился с ним. Забыл, как дышать. — Как же мне повезло… — дух, кажется, шептал. Дрогнула светлая маска, больше не в силах сдержать бережное тепло. — Как же мне повезло узнать тебя, Месяц. Я ничего не смог ответить. Захотелось податься вперед, оказаться ближе и… Мое сердце забилось изо всех сил, когда я понял, с чем это желание связано. Пропади оно все пропадом! Он слишком скоро выпустил меня из своих рук. — Еще увидимся. Будь осторожен, прошу, — и, развернувшись, исчез в воздухе. Я только сейчас заторможено понял, что мы дошли до тропы возле моего дома. И то это осознание пронеслось мимо — я не шевелился, все еще смотря Хранителю вслед. Магия, ушедшая с ним, шепнула чувства своего владельца в последний момент. Раззадорила чистой нежной привязанностью, но не дала ни единого внятного ответа. Вернее, того, на который я рассчитывал. …Я на что-то рассчитывал?! Качнулись ели за спиной. Холодный воздух ласково коснулся щек. Напомнил, какой горячей была кожа моего лица, прошелестел следом за стучащей в ушах кровью. Я не был достаточно наивным, чтобы списать это на минуту слабости. — Звезды… Какой же я дурак, — выдохнул, ни к кому не обращаясь. И наконец повернул в сторону дома.