Платить наперёд

Когда шизунь велел ему сопровождать старшего ученика с пика Цюн Дин на короткое задание, он не ожидал такого. Парень был безнадежен! Он даже не мог достать свой меч. Как такой парень мог руководить своей вершиной, не говоря уже о всей Горной Секте Цан Цюн? У Лю Цинге нет на это времени, он на пороге прорыва в своем совершенствовании, и шизунь знает, насколько важен этот период для культиватора. Зачем ему отправлять его на такое бессмысленное задание, если вместо этого он мог бы тренироваться и медитировать? Если бы в опасности были невинные, или нужно было победить мистического зверя, или подавить восстание демонов, Лю Цинге мог бы понять. Но всё, что он делает — это сопровождает своего глупого шисюна в Тянь И. Нелепость! Он мог послать на это задание кого угодно, но вместо этого отправил своего главного ученика! — Эм, — Глупый Шисюн прерывает молчание (Лю Цинге не предпочитал светские беседы, так как они были бессмысленны и неинтересны). Лю Цинге вздрагивает от неожиданности, его глаза горят гневом. — Что? — рычит Лю Цинге. Шисюн отшатывается назад, на его лице появляется умиротворяющая улыбка: — Простите, что прерываю ваше молчание, но… там… что-то есть. В деревьях. Это заставило Лю Цинге задуматься. Он ничего не заметил, но теперь, когда ему стало ясно… действительно, там что-то есть, но оно маскирует своё присутствие. Должно быть, оно сильное, если достаточно умное, чтобы понять, что нужно спрятаться. Хорошо. Есть на ком сорвать злость. Со злобным рычанием Лю Цинге топает к слабому энергетическому сигналу, несмотря на протесты шисюна. — Лю-шиди, оно не причиняет нам активного вреда, но если мы не успеем на церемонию в Тянь И… — Оно преследует нас уже какое-то время! — Лю Цинге огрызается, размахивая мечом. — Лучше избавиться от него сейчас, чем потом. — Я… шиди… — вздрагивает шисюн, но не останавливает его. Они пробираются через лес, который кажется бесконечным, глаза открыты, а уши напряжены в поисках любого признака угрозы. Но ничего не происходит. Даже если Лю Цинге посылает легкие потоки своей ци в поисках любых колебаний атмосферной ци, он не чувствует никаких изменений. Лю Цинге поджимает губы, наконец останавливается и поднимает руку, чтобы остановить своего идиота-шисюна. — Что-то не так, — говорит Лю Цинге низким и мрачным голосом. Его шисюн выглядит немного обеспокоенным: — Возможно, нам стоит вернуться на тропу. Но когда они оба оборачиваются, то обнаруживают, что их окружение… слишком знакомо. — Это практически зеркальное отражение… — говорит шисюн, хмурясь. Действительно, путь назад выглядит так же, как и путь вперед. — Массив лабиринта, — ворчит Лю Цинге, пытаясь найти в нем хоть какие-то изъяны, хоть какие-то швы, через которые они могли бы прорваться. Их нет. — Да, — соглашается шисюн, бросая разочарованный взгляд в сторону Лю Цинге, но Лю Цинге не обращает на это внимания. — Похоже, так и есть. — Видимо, она прочная. Мы не сможем прорваться по бокам, единственный способ развеять его — продолжать идти, — говорит Лю Цинге, отталкивая шисюна плечом и продолжая идти вперед, хотя и немного более осторожным шагом. В воздухе витает напряжение, но шисюн ничего не говорит, а Лю Цинге не любит вести бессмысленные разговоры. Сейчас они могут сделать только одно дело, и Лю Цинге не собирается тратить силы на что-то ещё. Они идут ещё некоторое время, и пейзаж становится всё более диким, заросли колючек и лиан пронизывают подлесок, словно змеи, ждущие удара. Что бы это ни было, Лю Цинге не сравнится с ним: то, что оно способно создавать лабиринты, ничего не значит перед Чэн Луанем и более чем десятилетних интенсивных тренировок под руководством самого могущественного культиватора Цан Цюн. Тропа заканчивается, когда они останавливаются на поляне. Это не более чем дикий луг, не более нескольких метров в ширину в любом направлении, но в нем есть что-то необычное — как будто какое-то ужасное существо может сидеть прямо посередине и ждать их в засаде. Лю Цинге не терпит слабых существ, которые предпочитают прятаться в подлеске, а не набрасываться на добычу. Прежде чем шисюн успел остановить его, он рванул прямо на поляну, зная, что, что бы там ни ждало его, оно не сможет превзойти ужасающую мощь лорда пика Бай Чжань. Но единственное, что их ждет, это… ну, ничего. Честно говоря, это сводит с ума. В воздухе вокруг них витает запах демонической энергии, но на поляне нет ничего, даже пения птиц. Сама по себе поляна не так уж велика, но, несомненно, достаточно велика, чтобы хранить какую-то злую тайну, какое-то демоническое существо, которое могло бы пожелать причинить им вред. И всё же ничего нет. Даже грязь под ними не шелохнулась. Лю Цинге смотрит в пустоту луга и усмехается, сканируя окрестности в поисках чего-нибудь, с чем можно сразиться. С чем угодно. — Это просто смешно, — наконец прорычал он и обернулся, чтобы взглянуть на своего шисюна. В кои-то веки шисюн отреагировал не так, как обычно, с безмятежным спокойствием. — Мы здесь потому, что ты не смог оставить всё как есть, — говорит тот, и, несмотря на вежливую улыбку на его лице, становится ясно, что он очень зол. — Что я должен делать! — требует Лю Цинге, поднимаясь, чтобы ответить на вызов, прозвучавший в голосе шисюна. — Просто позволить чему бы то ни было забрать нас? Шисюн покачал головой, жестом обводя окрестности. — Здесь ничего нет. И теперь мы в ловушке. Лю Цинге сердито хмыкает и продолжает пинать луг. Но в словах шисюна есть доля правды. Он не хочет этого признавать, но шисюн прав — здесь действительно ничего нет, и если просто выйти на прогулку, то кто знает, сколько времени понадобится, чтобы вернуться? Церемония в Тянь И начнется завтра на рассвете, а уже близится вечер. С какой стороны ни посмотри, они опоздают, если ничего не случится. Лю Цинге с досадой пинает белый камешек и еще немного хмурится — до тех пор, пока не осознает, что гравий под ногами ему ужасно знаком. Кости. Это кости, измельченные до размера камешков и порошка. Когда он поднимает взгляд на своего шисюна, то понимает, что за те несколько минут, что они здесь находятся, гнетущая аура стала еще более плотной. Зловещей. Если бы он не был учеником пикового лорда, возможно, он бы забеспокоился. Его шисюн выглядит явно обеспокоенным, он смотрит на Лю Цинге широкими, полными опасений глазами, пытаясь оценить расстояние между ними и то, сколько времени ему понадобится, чтобы самому броситься на луг и догнать Лю Цинге. — Нам нужно уходить, — говорит он, бледнея от осознания опасности. — Мы все еще в лабиринте. Куда мы можем пойти? Лучше останемся и отобьемся от всего, что там есть, пока никто не пострадал, — говорит Лю Цинге. — Очевидно, что секта Тянь И не справляется с этим. Шисюн качает головой, прикрывая нос рукавом. — Нет, нет, я узнаю это место. Это царство Тысячелистника, Уничтожающего Духов. Мы должны уйти. Лю Цинге насмехается, но одного взгляда на его шисюна достаточно, чтобы он уступил, хотя и неохотно. Нахмурившись, он пробирается через поляну и возвращается к шисюну. Однако с каждым шагом он ощущает всё более сильный запах демонической энергии, горький и приторный. Когда он приближается к внешнему кольцу поляны, то чувствует в груди глубокую, пульсирующую неправильность, которая бьет его с такой силой, что он шатается и едва не падает на колени. Ещё ни разу враги не ставили Лю Цинге на колени, а на этом пустом лугу у него слабеют ноги. Как жалко. Казалось бы, он был на грани прорыва совершенствования. Неужели он настолько слаб, что не может одолеть даже несколько цветов? С рычанием он делает еще один шаг вперед, и в этот момент гнетущая атмосфера увеличивается в тысячи раз, превращаясь в физическую тяжесть для его тела. Грудь на мгновение сдавливает, и в этот долгий миг Лю Цинге чувствует, как что-то поднимается из горла, словно какая-то невидимая штука проникает в его внутренности и вытягивает их наружу. Он кашляет, пытаясь прочистить горло, и когда его кулак открывается от рта, он оказывается окровавленным. — Лю-шиди! — кричит шисюн, увидев красное пятно на его кулаке. — Что случилось? Лю Цинге в оцепенении поднимает взгляд, его зрение стало чуть медленнее, чем несколько минут назад. Как будто он внезапно опьянел, сам того не осознавая. — Я не уверен, — говорит он грубым голосом, удивительно слабым даже для его собственных ушей. — Думаю, что-то не так. Он уже почти вышел с луга, практически на расстоянии вытянутой руки от своего шисюна. Но уже слишком поздно. Мир качнулся, и он упал на землю.

***

— Лю-шиди!.. Лю-шиди, ты в порядке? Лю Цинге смутно узнает в этом голосе своего шисюна, но в его ушах он звучит как-то странно. Как будто он пытается понять кого-то, находясь под толщей воды; отдаленно и размыто до непонимания. Его тело странно ощущается — горячее и неудобно тяжелое, одновременно колючее от беспокойства и слишком усталое, чтобы двигаться. Пульс в груди учащенный и слабый, как у кролика, бьющегося в пасти лисы, и он с трудом может собраться с мыслями, чтобы не заснуть, не говоря уже о том, чтобы потянуться внутрь и ощутить линии своих меридианов. Он даже не подозревал, что подобное требует сосредоточенности — ему так давно не приходилось сознательно думать о циркуляции своей ци, что он забыл, каково это, когда ты вообще не можешь этого делать. Всё просто: болит так, как он никогда не испытывал раньше, болит до тошноты. Это ужасно, и это о многом говорит, если учесть, что Лю Цинге не раз принимал вещи, которые многие сочли бы ужасными, и почти не обращал на это внимания. Лю Цинге долго не может собраться с мыслями, чтобы заговорить, а когда пытается, язык во рту словно раскаленный свинец, а горло пересохло до костей. Как будто в груди что-то застряло, и это что-то должно выйти наружу, если только горло будет сотрудничать с ним. Над ним нависают большие и теплые руки шисюна, лихорадочно осматривающие его на предмет новых повреждений. Каждый раз, когда они надавливают на его кожу, она — за неимением лучшего слова — ощущается, как кошачий язык. Неприятно и даже больно, пока Лю Цинге не удается собраться с мыслями и выдохнуть: — Хватит. Он произносит это тихо — так тихо, что удивительно, как шисюн вообще смог его услышать, но мужчина тут же останавливается, отдергивая руки. — Лю-шиди, мне кажется, у тебя отклонение ци, — прохрипел шисюн, и Лю Цинге по рассеянности понял, что у него трясутся руки. Его голос дрожит. — Это первый признак яда Тысячелистника, уничтожающего духов. Сейчас в твоих органах растут демонические цветы. Если мы позволим им укорениться, ты… — Тогда исправь это, — проворчал Лю Цинге, закрывая глаза, когда на него накатила очередная волна тошноты. В животе забурлило, словно его ударили в солнечное сплетение, и тут же руки шисюна снова обхватили его, уложив на бок и мягко побуждая поддаться содрогающимся, хрипящим рвотным позывам. Ощущение такое, будто кто-то проникает в его нутро, берет большую горсть и сжимает каждый раз, когда он задыхается. Этого движения достаточно, чтобы вытолкнуть тварь из груди, и когда она выходит, то оставляет после себя толстый слой крови на языке. На вкус она ужасна, металлическая вонь почерневшей крови и цветочных лепестков проникает в его чувства, но, выпустив ее, он чувствует себя немного лучше, так что можно считать это победой. — Как думаешь, Лю-шиди, ты сможешь двигаться? Секта Тянь И в часе полета, они смогут… — Нет, — говорит Лю Цинге, собирая слюну на язык, чтобы сплюнуть все, что осталось, в маленькую лужицу белесой почерневшей крови, которую он только что изверг. Даже от такого незначительного действия у него болит голова. — Мы все еще в лабиринте, и я не могу двигаться. Просто помоги мне подавить мою ци. — Я… я не могу, — беспомощно говорит шисюн. — После операции мои меридианы уже не те. Они слишком нестабильны. Если я попытаюсь использовать свою ци, чтобы подавить их рост, я могу перегрузить твое ядро. Ты можешь умереть. Лю Цинге делает несколько неровных вдохов, ожидая, пока утихнет стук в висках, и пытается сесть. Но боль не проходит — кажется, что она становится только сильнее, чем дольше он остается в таком положении, и в конце концов, нехотя, он вынужден опуститься обратно на землю. Да, это унизительно — лежать так низко, но если уж он выбирает, куда лечь, то, по крайней мере, не рушится лицом вперед в лужу крови и цветов демона. Сдвиг посылает волну тошноты по его организму, и проходит некоторое время, прежде чем он может ответить, прохрипев: — Я уже умираю. Лю Цинге не очень-то утешительно говорить, но он и не был известен, как утешающий человек. Он смирился с этим — хотя, похоже, это только еще больше расстраивает шисюна. — Я не знаю, что можно сделать… я не знаю трав, которые могли бы противодействовать его росту. Единственное, что я могу придумать, это… — прервал себя шисюн, его бледное от страха лицо окрасилось смущением. — Что? — спрашивает Лю Цинге, а когда шисюн замешкался, зажмуривает глаза и качает головой. — Знаешь что? Мне всё равно, что это. Сделай. Я не собираюсь умирать здесь. Не без борьбы, — говорит Лю Цинге, зажмуривая глаза, словно сосредоточенность на этом ощущении может помочь справиться с зудящей дрожью в конечностях, с колючим жжением в крови. Не помогает, но это лучше, чем испытывать всю тяжесть тошноты от расфокусированного зрения. — Но Лю-шиди, это же… — начал шисюн, в голосе которого звучало крайнее огорчение. Как будто то, что он задумал, было бы более печально, чем просто позволить Лю Цинге умереть. — Если я умру здесь, то вернусь в виде свирепого трупа и убью тебя, — говорит Лю Цинге, его голос настолько похож на рык, насколько это возможно между тяжелыми, затрудненными вдохами. — Если ты собираешься просто стоять и ждать, пока мои меридианы взорвутся, то можешь начать. Шисюн долго молчит, и Лю Цинге кажется, что тот уже подумывает о побеге. Но тут он слышит шорох одежды. Он прищуривает глаза и смотрит в сторону, где шисюн тянется за ним, чтобы развязать свой пояс. Долго держать глаза открытыми он не может — даже прищурившись, всё становится ярким, резким и неприятным, посылая новый удар боли в пульсирующие виски. Это, в свою очередь, заставляет внутренности протестовать еще сильнее, и Лю Цинге думает, что, пожалуй, предпочел бы смерть ещё одной порции сухого дыхания. К тому же его успокаивает то, что он слышит шорох ткани — по крайней мере, он знает, что этот бесполезный шисюн не собирается бросить его на произвол судьбы, чтобы он умер насильственной и унизительной смертью. Правда, эта мысль не должна успокаивать. — Что ты делаешь?.. — прохрипел Лю Цинге, когда пара нежных рук обхватила его за бока, осторожно перемещая его распростертое тело на метр вправо — на слой ткани, а не на траву и листву на земле. — Если мы собираемся это сделать, т-тебе должно быть удобно, — неловко, с запинкой говорит шисюн. Словно надеясь, что его похвалят или, по крайней мере, что Лю Цинге это понравится. Глупо беспокоиться об этом, учитывая, что Лю Цинге уже валялся в грязи, но он не собирается тратить свое дыхание, чтобы сказать это. — Лю-шиди, ты… хочешь, чтобы я снял с тебя одежду…? — нерешительно спрашивает шисюн, отстраняясь от Лю Цинге. На него снова накатывает волна тошноты, и он зарывается лицом в руку, не в силах ответить. Беззвучно машет рукой, полагая, что шисюн его поймет. Осторожно, почти мучительно осторожно, шисюн начинает развязывать его пояс. Аккуратно отложив его в сторону, он начинает развязывать узел его верхнего слоя. С каждым снятым слоем Лю Цинге становится легче дышать, а его кожа перестает казаться горящей. Уже одно это стоит того, даже если при обычных обстоятельствах Лю Цинге будет отбиваться от него с оскаленными зубами. Утешает, хотя и немного, то, что шисюн ничего не срывает. Он просто ослабляет облегающие одежды, пока не остается лишь тело, обтянутое шелком и льном. И только когда шисюн начинает стягивать с него штаны, Лю Цинге приходит в голову спросить, что он делает. — Что ты… зачем тебе это нужно? — требует он. Но голос его слабый, тихий. Осторожно, чтобы не усугубить огонь в костях и плотное давление в черепе. — Н-ну, — запинаясь, говорит шисюн, — проще установить связь, если… ну, ты понимаешь. — Связь? Что за связь? — успевает выдохнуть он, прежде чем его тело снова охватывает новый удар боли. Хотя, если честно, он предпочитает, чтобы это было не так, как намек на то, что его шисюн собирается… — Ты же сказал, что всё в порядке, — тихо, неуверенно произносит шисюн, — если нет, мы всё равно можем… секта Тянь И… Лю Цинге качает головой. — Нет, — процедил он. — Так далеко ты не улетишь. Лететь будет небезопасно, а я… Он прерывается. Он слышит, как шисюн тяжело сглатывает. — Если ты уверен, — говорит шисюн, все еще сомневаясь. — Я не хочу… я никогда не воспользуюсь тобой или кем-то еще, если только… — Просто заткнись и продолжай в том же духе, — говорит Лю Цинге, стараясь быть язвительным, но попадает в точку. Его сознание слегка колеблется. А может, это просто потемнение чувств обманывает его, заставляя думать, что сознание колеблется. Кровь словно прожигает его насквозь, жжет все конечности, пронзает каждый орган. — Просто давай. Просто сделай это. Мне все равно. И, конечно же, шисюн, чтобы досадить, говорит: — Есть и другие способы… — Сделай это, — огрызается Лю Цинге, уставший от всех слов. Он может сколько угодно размахивать ими, когда они будут в полном порядке. — Хорошо, — покорно говорит шисюн. На краткий миг руки шисюна отстраняются от него. А потом раздается звук откупориваемого флакона, и в воздухе разливается сильный травяной аромат. Лю Цинге едва не спрашивает, для чего это — в конце концов, он почти не ранен, если не считать, конечно, значительных повреждений внутренностей, и небольшая мазь для ран ничем не поможет — но тут широкая теплая ладонь ложится на изгиб его задницы, и он с ужасом понимает, для чего нужна мазь. — Я постараюсь сделать так, чтобы не было больно, — говорит его шисюн, как будто это может его успокоить. Лю Цинге покачал головой и скрипнул зубами. Он чувствует, как горят его щеки от унизительного прикосновения, даже несмотря на лихорадочный холод, охвативший его. Всё в его теле холодное, кроме жара щек и руки на заднице. Он никогда не был таким раньше. Он никогда не делал этого раньше. Вся концепция двойного совершенствования всегда казалась ему легким выходом из положения, и Лю Цинге никогда не думал опускаться до таких глубин, хотя его товарищи по секте собирались у костров, передавая друг другу безвкусные жёлтые материалы и фальшивые руководства по совершенствованию. Первый палец, прижатый к нему, нежный, почти щекочущий своим любопытным прикосновением. Несмотря на это, Лю Цинге вздрагивает, как кошка, которую схватили за хвост. — Что ты делаешь? — требует он, еще не понимая, что говорит. — Мне нужно тебя расслабить, — почти виновато говорит шисюн, отводя палец. — Иначе тебе будет больно. Лю Цинге не может не испытывать некоторого трепета перед перспективой такого прикосновения. К этому нужно быть готовым, как будто все, что произойдет дальше, непременно станет каким-то тяжелым испытанием. Это ужасно, абсолютно жалко, что он может… немного нервничать. В конце концов, у него нет никаких ориентиров для этого; он никогда не был склонен… исследовать этот аспект своих… телесных функций. Всегда находились более важные дела. Ученики всегда считали его невежественным, но сейчас… сейчас он чувствует себя не в своей тарелке, застигнутым врасплох. Лю Цинге, конечно, не возражает против самой концепции… полового акта, но он не представлял себя в роли того, кого держат и в кого проникают. От этой мысли его сердце забилось чуть быстрее — то ли от волнения, то ли от любопытства. Это не очень хорошо сочетается с цветами в животе и лихорадочной дрожью в конечностях, но шисюн очень осторожен, медленно размазывая холодную жирную мазь по чувствительному отверстию Лю Цинге. Это унизительно. При каждом легком надавливании Лю Цинге дергается, ожидая, когда шисюн просто введет палец внутрь. Но нет, шисюн лишь проводит большим пальцем по его отверстию — нежно, словно он какое-то существо, которое нужно успокоить. Как будто он слабая тварь, не способная выдержать даже пальца. — Пошевеливайся уже, — огрызается Лю Цинге, словно его гнев может как-то скрыть дрожь под кожей. — Прости, — говорит его шисюн, — я раньше этого не делал. Я просто хочу быть… правильным. В душе Лю Цинге что-то заныло, и он отказывается назвать это облегчением. — Откуда же ты знаешь, как использовать подобные вещи, если ты никогда… — Я никогда не делал этого с кем-то другим, — уточняет шисюн, и Лю Цинге немного помогает то, что в его голосе слышится легкая дрожь смущения. — Что ж, — говорит Лю Цинге, — нет смысла ждать. Лучше начать прямо сейчас. — Ты скажешь мне, если тебе будет больно? — нерешительно спрашивает шисюн, даже когда его скользкий палец проводит по отверстию Лю Цинге вверх и вниз, надавливая на него с легким усилием. Он так сильно осознает это, что тело словно забыло о боли, скручивающей его внутренности, о боли, ползущей по венам. — Это палец. Что он может сделать?! — спрашивает Лю Цинге с легким раздражением в голосе, ведь чем дольше они будут тянуть, тем дольше он будет ощущать явный и ужасный дискомфорт от своей уязвимости, от того, что его положили на колени и обнажили. По милости шисюна. — Если ты не поторопишься, я сделаю это сам! Шисюн хмурится и с блеском решимости в глазах еще раз, уже почти решительно, проводит пальцем по краям отверстия Лю Цинге. И Лю Цинге чувствует, как его тело сжимается, чуть-чуть, в предвкушении, и вот наконец… Медленно, осторожно шисюн вводит палец внутрь. Странно — не совсем то слово. Растягивать не больно, хотя тело явно протестует даже против такого легкого проникновения. Просто ощущение странное. По ту сторону дискомфорта. Но в конечном итоге терпимо, хотя возникает вопрос, зачем людям это нужно. Почему шисюн хочет этого. Лю Цинге это не волнует — после такого он сомневается, что у него когда-нибудь еще появится повод для подобного поступка. Лю Цинге говорит: — Хорошо, все в порядке. Можешь вставить еще один. Шисюн качает головой и говорит: — Нет, позволь мне. Там есть кое-что, от чего становится немного легче. Или, по крайней мере, не так странно. Лю Цинге скрипит зубами и рычит. — Мы здесь не для того, чтобы устраивать пикник на лугу. Поторопись, чтобы мы могли убраться отсюда. Его шисюн вздыхает и качает головой. В редком приступе стальных нервов он игнорирует язвительные протесты Лю Цинге и продолжает теребить пальцем внутренние стенки тела Лю Цинге. Палец нащупывает что-то, что-то сильное, что-то, что заставляет его вздрогнуть, словно его застали врасплох, словно его как-то вывели из равновесия. И всё же… Тело Лю Цинге вспыхивает густым и удушливым жаром. Это не совсем то же самое колючее жжение смущения, а скорее… что-то другое. Что-то, чему он не может дать название. Шисюн еще немного пошарил вокруг, снова взглянул на эту штуку и заставил Лю Цинге вздрогнуть от неожиданности. — Что это?! — спрашивает Лю Цинге, его дыхание участилось от одного прикосновения. — О, — говорит шисюн, его голос очень мягок, хотя Лю Цинге уверен, что он, должно быть, смеется над ним. — Я нашел его? Что ты чувствуешь? — Не задавай мне бесполезных вопросов, — рычит Лю Цинге, зарываясь лицом в свои руки. — Хватит играть и поторопись. Шисюн тихо и задумчиво напевает, а затем медленно вынимает палец и снова вводит его. Лю Цинге не может остановить резкий, придушенный вздох, словно его подбросили и он упал немного не туда. Лю Цинге знает, что двойное совершенствование предполагает определенные действия, но до сих пор эта мысль была далека от него. Он не ожидал, что будет ощущать на себе колючие взгляды, что будет чувствовать себя таким уязвимым, когда его тело растянется вокруг костяшек пальцев шисюна. Шисюн раздел его лишь настолько, насколько это было необходимо, и все же он чувствует себя незащищенным и беспомощным, конечности свинцовые и слабые не только от ци, бьющейся в его духовных венах. Он никогда в жизни не чувствовал себя так неловко, корчась под прикосновениями одного пальца. Не успев подумать о том, как это выглядит, он раздвигает ноги чуть шире, чтобы шисюну было легче вводить и выводить палец. Осторожно, словно пытаясь успокоить буйную лошадь, шисюн поглаживает другой рукой бока Лю Цинге, словно это может хоть как-то успокоить странное ощущение того, как что-то входит и выходит из него, как оно соприкасается с тем сильным, толчкообразным чувством внутри него. Трахая его. — Что ты делаешь… — Лю Цинге задыхается, его голос звучит слабо даже в его собственных ушах. В его нутре кипит странное чувство, похожее на нервозность, но не совсем. — Это… это не обязательно. — Я хочу, чтобы все было, как положено, — говорит его шисюн. — Я не хочу, чтобы ты выходил из этой ситуации с чувством обиды. Лю Цинге вздыхает, но еще глубже прячет лицо в локте. — Не беспокойся обо мне. Я не держу на тебя зла. — Дело не в этом, — говорит шисюн, безумно медленно вводя и выводя палец. — Я просто хочу хорошо поработать. Лю Цинге полагает, что может понять этот порыв, но у него не хватает душевных сил, чтобы заботиться об этом, не тогда, когда его тело дрожит и слабеет, когда вены зудят, а конечности чувствуют себя так, словно они ему почти не принадлежат. Проходит мгновение, прежде чем Лю Цинге осознает это — слабый, нарастающий жар в груди, трепет в кишечнике, поразительное подергивание тела: это… удовольствие. Плотское. Он не знал, что оно настолько отличается от удовольствия от хорошей еды, от горячей ванны, от достигнутой цели, что не вполне осознавал его. Но это явно… это явно так. Если судить по состоянию его члена, то это должно быть именно так. Почему-то тот факт, что он наслаждается этим, еще хуже, чем то, что он стоит на руках и коленях, пыхтит и стонет из-за одного лишь пальца. Его шисюн загибает палец к этой штуке, на которую он искал с каждым толчком, и дыхание Лю Цинге вырывается с резким вздохом, а бедра дергаются, словно он не может решить, выгнуться ли ему ближе или отстраниться. А потом, в течение нескольких мучительных секунд, его шисюн не спеша трется об эту штуку, словно ему нравится смотреть, как Лю Цинге дергается, задыхается и извивается. Лю Цинге чуть ли не кричит ему, чтобы он прекратил, но он едва ли может собраться с мыслями настолько, чтобы составить слова. Из его уст вырываются лишь эти мучительные, бездумные звуки. В голосе шисюна явно слышится веселье: — Можешь, взять два? Лю Цинге не удостаивает его ответом. По крайней мере, не сразу. Он не уверен, что сможет, ведь ощущение этого все еще отдается в его теле, делая все нечетким по краям, как жар летнего дня. Когда Лю Цинге не отвечает сразу, шисюн возвращается к нежному траханью его одним пальцем, предпочитая действовать в своем темпе. — Чего ты медлишь?! — наконец спрашивает Лю Цинге, его голос звучит неровно и неуверенно, пока он пытается собрать слова в кучу. — Я… я же просил тебя поторопиться. — Ну, — говорит его шисюн почти разговорным тоном, — я спросил тебя, хочешь ли ты еще, но ты ничего не сказал. — Просто добавь его, — рычит Лю Цинге. — У меня нет на это времени. И вот он вставляет… каким-то образом, к своему ужасу, Лю Цинге понимает, что за то время, пока его мозг регистрирует жжение от растяжения, резкое и любопытное тепло его тела, смещающееся, чтобы приспособить эту новую вещь внутри него, ему это нравится. За всё это время он не прикасался к себе, и все же его член так тверд между ног, что болит. Это ужасно. Двумя пальцами шисюн двигает так, что из Лю Цинге вырываются шокированные, почти всхлипывающие звуки. — Всё нормально? — спрашивает шисюн, проводя пальцами по телу Лю Цинге, пока Лю Цинге не становится беспокойным и нетерпеливым под его вниманием. — А ты как думаешь! — Лю Цинге хрипит, снова смещаясь, пытаясь найти хоть какое-то облегчение под вниманием своего шисюна. В основном ему удается лишь глубже зарыть лицо между рук, даже если он немного раздвигает ноги. Почти приветствуя. Шисюн тихонько смеется. Непринужденно. — Пока у тебя всё хорошо, — говорит он серьезно. — Мне не нужно быть хорошо. Тебе не обязательно делать всё это, — говорит Лю Цинге, как только понимает, что шисюн, должно быть, делает все это только потому, что думает, что Лю Цинге это нравится. — Не обязательно, — признается шисюн, — но я хочу, чтобы тебе было хорошо. Я чувствую себя лучше, зная, что ты получаешь удовольствие. — Ты смешон, — отрезает Лю Цинге. Шисюн безразлично хмыкает и проводит двумя пальцами по той штуке внутри Лю Цинге, которая заставляет его видеть искры, которая заставляет его выдохнуть, длинный, вздрагивающий вдох. Это очень неприятное ощущение — неприятное в том смысле, что на самом деле оно не является неприятным. Лю Цинге не понимает, не может взять в толк, почему кому-то может нравиться чувствовать себя настолько развязанным, настолько не связанным, настолько бессильным перед силой собственного тела. Он так напряжен, что почти не может думать; уязвим, бездушен и животен в своем удовольствии, и если бы не было абсолютно унизительно прикасаться к себе в присутствии кого-то еще, он, вероятно, уже обхватил бы рукой свой член, призывая свое тело покончить с этим, чтобы получить хоть какое-то подобие облегчения. С каждым движением двух пальцев шисюна он чувствует, что раскрывается все больше и больше, как яма, вырытая в песке, и с каждым приливом рушится все дальше и дальше. Никогда прежде он не осознавал свое тело так остро, а ведь последние два десятилетия своей жизни он провел, изучая его, испытывая на прочность каждый кусочек плоти, поверх его костей. Но сейчас — сейчас он не может перестать дрожать, не может овладеть своим телом так, как стремился с юных лет. Сила каждого молниеносно-сладкого жжения удовольствия делает его слабым, жаждущим большего — отчаянно жаждущим большего, и это настолько чуждое Лю Цинге чувство, что он хочет, чтобы всё прекратилось, хотя бы на несколько минут, чтобы он мог собраться с силами. — Поторопись, — говорит Лю Цинге, чувствуя, как полузнакомое тепло волнует его края. Он не прикасался к себе уже много лет. Да и к чему ему прикасаться к себе, если всегда есть столько дел? Проще простого помедитировать или принять холодную ванну, чтобы приступить к утренней тренировке. Никогда прежде он не наслаждался исследованием своего тела так, как сейчас. Но теперь, оказавшись здесь, он почти жалеет об этом решении, жалеет, что не научился держать себя в руках под такой пыткой. — Как думаешь, справишься с тремя? — спрашивает его шисюн с улыбкой в голосе, пока он трахает Лю Цинге, пока тот дергается и корчится, пока не капает на стально-серый шёлк внизу. Лю Цинге бы зарычал на него, если бы в его теле была хоть капля силы, чтобы зарычать. Вместо этого он — слабое, беззубое существо, корчащееся и жаждущее чего-то, что, как он знает, станет его гибелью. — Сделай это уже, — хрипит Лю Цинге, раздвигая ноги до неприличия широко, когда в него проникает третий палец. Он большой. Растяжение больше, чем он ожидал, даже для нежных рук шисюна. Это не больно, не обязательно, но есть отчетливая острота в жаре, в том, как его тело цепляется, как оно растягивается вокруг проникновения. Он чувствует себя полным, и почему-то Лю Цинге кажется, что, несмотря на то, что это тело не создано для такого, оно хорошо наполнено. До этого момента он и не подозревал, что нуждается в наполнении. Его шисюн снова проводит пальцами по тому месту, отчего Лю Цинге вскрикивает, а все его тело подрагивает. Это мучительно — чувствовать, как дергается его член и капает на шелковый халат под ним, ощущать жар, пронизывающий его до глубины души. Каждый вздох вырывается с тихим стоном, беспомощным хныканьем, тело бьется и корчится, как животное в последние мгновения жизни. Он больше не может цепляться за тошноту и боль в своих меридианах, вместо этого он цепляется за ощущение тела внутри него, за наслаждение, заменяющее боль, за тепло той легкой нити духовной энергии, что исходит от пальцев шисюна. Его меридианы лежали в голодном предвкушении, ожидая выпить все, что даст ему шисюн, как пересохшая земля — дождь. — Я готов, — говорит Лю Цинге тихим голосом, тише, чем он думал. Даже тише, чем его стоны, отдающиеся эхом в пустой бездне поляны. — Ты уверен? — спрашивает шисюн, резко разводя пальцы внутри Лю Цинге, растягивая его больше, чем нужно. — Просто вставь, — хрипит Лю Цинге, стараясь не обращать внимания на то, как бурлит жар в его нутре, стараясь не обращать внимания на голодное, хищное предвкушение, нарастающее внутри него. — Хорошо. Хорошо, — говорит шисюн, медленно, осторожно убирая пальцы. — Если будет больно, скажи мне, хорошо, Лю-шиди? Лю Цинге фыркает. Он бы закатил глаза, если бы мог, но в данный момент он немного отвлекся. Позади него раздается звук раздевающегося шисюна. Медленное, осторожное скольжение шелка по шелку, развязывание узлов и оттягивание одежд. Он не оборачивается, чтобы посмотреть, как далеко разделся шисюн. Это было бы слишком, думает Лю Цинге, оглядываться на своего шисюна в таком виде. Проходит целая вечность, прежде чем руки шисюна снова оказываются на нем и исчезают привычные прикосновения шелковых рукавов. Одна рука беспрепятственно поддерживает его за бедро, а другая… Лю Цинге наполовину понимает, что делает его шисюн, и слышит тихие влажные звуки его прикосновений к себе. И тут он чувствует его, широкую тупую штуку на краю своего отверстия — только прикосновение. Пока не проталкивается внутрь. — Ну и?! — спрашивает Лю Цинге, сглатывая дрожь и голод. — Чего ты ждешь? — Тебе стоит немного расслабиться, Лю-шиди, — тихо говорит его шисюн. — Я не хочу, чтобы было больно. — Ну да, — хмыкает Лю Цинге. — Неважно, в какую сторону. Если ты не вставишь его сейчас, потом будет гораздо больнее. Дыхание шисюна сбивается. А потом с покорным вздохом спрашивает: — Можно я хотя бы уберу твои волосы? Не успел Лю Цинге обернуться, чтобы посмотреть на него, как руки уже оказались в его волосах. — Ладно. Как скажешь. Поторопись, — рычит Лю Цинге, решив не наслаждаться сладостным прикосновением пальцев к коже головы. По крайней мере, он сможет владеть собой до такой степени. — Спасибо, — пробормотал шисюн, еще немного погладив Лю Цинге по волосам. — У тебя красивые волосы, — добавляет он, как будто Лю Цинге нужно было об этом напоминать. — Красивые, очень, — голос шисюна так мягок, когда он укладывает волосы Лю Цинге так, как ему нравится, а затем просто распускает их по плечам Лю Цинге. — Ты готов? — спрашивает шисюн, нежно поглаживая Лю Цинге по спине и разглаживая ту черноту, что затаилась между лопатками. — Я давно готов, — ворчит Лю Цинге, словно не замечая, как тупая штука прижимается к его отверстию. — Если ты будешь продолжать в том же духе, я могу получить смертельное отклонение ци, прежде чем ты вставишь его. — Хорошо, — говорит шисюн, его тон почти снисходителен. — Хорошо. Как хочешь, шиди. И вот он вводит. Он большой. Действительно чертовски большой. Лю Цинге чуть было не оглянулся, чтобы посмотреть, что за штука сейчас протискивается внутрь него. Но это было бы уже слишком: просто сосредоточиться на том, что находится внутри него, растягивая его — это уже больше, чем он может выдержать. Ощущение того, что шисюн прокладывает себе путь внутрь, колючими струйками бьется в венах — что-то похожее на удовольствие, что-то похожее на боль. Он не может ничего поделать с тем, что дыхание вырывается наружу, как будто член шисюна достаточно велик, чтобы проникнуть в его грудь и толкнуть диафрагму. Это почти так и есть. Как будто он должен был попросить, чтобы его подольше ласкали, как будто он должен был попросить, чтобы с ним обращались, как с нежностью. Но он ученик пика Бай Чжань — он отказывается уступать чему-то столь незначительному, даже если внутри себя оно чувствуется огромным. — Расслабься, — говорит шисюн, трепеща на нем. — Ты очень тугой. Его голос такой тихий, странный, что Лю Цинге чувствует, как его таз ударяется о таз Лю Цинге. — Ну да, а ты попробуй взять это так просто, — умудряется ворчать Лю Цинге, и почему-то именно это заставляет шисюна смеяться. А шисюн, в свою очередь, наклоняется к нему так, что он чувствует шепот его волос на своей коже, по которой бегут мурашки. — Хорошо, я попробую протолкнуть свою духовную энергию внутрь, — говорит шисюн, — не шевелись, ладно? Лю Цинге скрипит зубами и кивает. Однако когда в него входит первый толчок духовной энергии, Лю Цинге не может не дернуться в объятиях шисюна, внезапная вспышка интенсивности потрясает его до глубины души. Шисюн издает тихий, прерывистый стон, его бедра беспомощно подрагивают. — Прости… прости, я просто… — выдохнул шисюн, его голос дрожит. — Трудно оставаться неподвижным. — Не надо… не беспокойся, — задыхается Лю Цинге, зарываясь лицом в свои руки, пока его тело привыкает к тому, что находится внутри него, пока его сердце впитывает поток ци, вливающийся в него мягкими волнами. — Делай, что хочешь. Я выдержу. Лю Цинге с трудом соображает под тяжестью тела шисюна и неуловимым движением его бедер с каждым толчком ци. Ощущение, что его держат открытым, странное, но… не неприятное. В глубине сознания Лю Цинге не покидает мысль, что если бы его шисюн шевельнулся, прикоснулся к этой штуке так же, как он прикоснулся к нему пальцами… Шисюн вздрагивает, еще сильнее наваливаясь на Лю Цинге, и прижимает Лю Цинге к земле, а его голова падает в колыбель лопаток Лю Цинге. — Не надо, не сжимайся так, — умоляет шисюн, его дыхание становится влажным, рваным и сладким. — Я не смогу… не смогу… Его тело дрожит, прижимаясь к Лю Цинге, руки впиваются в мантию, словно он пытается не сорваться на Лю Цинге. — Сделай уже, — рычит Лю Цинге. — Думаешь, я не выдержу? — Ты не должен «выдерживать», — задыхаясь от усилий, которые он прилагает, чтобы оставаться неподвижным, отвечает шисюн. Будучи благородным и добрым существом, каким он себя воображает. — Я — я твой шисюн. Я не могу воспользоваться… Лю Цинге настолько надоели его бредни, что он решительно поднимает бедра. Шисюн вздрагивает, с его губ срывается тихое жалкое «ах», а его бедра впиваются в тело Лю Цинге. Проходит не так уж много времени, прежде чем шисюн окончательно отказывается от притворства и начинает всерьёз трахать Лю Цинге. Ощущения почти унизительны — почти болезненное растяжение тела вокруг толстого члена шисюна, его вес, давящий на Лю Цинге, их бешеные движения, прижимающие его член к тонкому шелковому барьеру, ограждающему его от грубой, неподатливой земли. Лю Цинге говорил, что выдержит… но он никогда не чувствовал себя так, словно его тело — отдельное, неподвластное ему существо. Если он и думал раньше, что не контролирует себя, то это ничто по сравнению с тем, что он представляет собой сейчас, насаженный на член своего шисюна. Он задыхается и стонет от каждого толчка, когда член входит и выходит из его тела, тело беспомощно сжимается вокруг этой огромной штуки внутри него, которая становится еще больше от ощущения ци, текущей через него. Для ученика лорда пика Бай Чжань было постыдно заниматься таким бездумным самообольщением. Но как его шизунь мог подготовить его к подобному? Как он мог рассчитывать на то, что сможет овладеть собой, когда его разрывают на части, испытывая такое мучительное облегчение, что он едва не плачет? Лю Цинге задыхается, погружаясь в ощущение ци шисюна, омывающей его, текущей по его меридианам с той же стабильностью, что и приливы. Она приходит импульсами, пульсирует в меридианах в такт биению сердца, каким-то образом заряжая его энергией, даже тело становится вялым и легким в какой-то животной попытке приспособиться к члену шисюна, когда он входит в него. Это хорошо; это приятно, и, когда шисюн теряет из виду самодисциплину, перекатывая свои бедра в бедрах Лю Цинге, пока их тела не сходятся в непристойном шлепке кожи о кожу, Лю Цинге не может не потерять и себя. — Ся… — шисюн скулит, вжимаясь лбом в спину Лю Цинге. — Ах, я… я уже близко… Сяо Цзю, я так близко, пожалуйста, можно мне… Лю Цинге задыхается, с его члена капает, и он с трудом удерживает это все в себе. Его внутренности загораются, как утреннее солнце над вершинами, быстрое и внезапное тепло пробивается сквозь туманную дымку, одаривая тело успокаивающим теплом. Все вокруг замирает, тело напрягается, когда оргазм шисюна проникает в него, затягивая под себя, как будто это его собственный оргазм. Пальцы рук и ног прокладывают борозды в одеждах и в грязи под ним в каком-то животном инстинкте, чтобы удержаться на земле, а он все изливается и изливается, изливается и изливается на гладкий шелк. Кажется, прошла целая вечность, прежде чем он вернулся к себе, прежде чем он смог справиться с внезапной тишиной в своем теле. Смутно он осознает, что член шисюна все еще находится глубоко внутри него, но даже легкие толчки сверхчувствительности заглушаются полным и абсолютным облегчением, проходящим через него. Проходит несколько томительных секунд, прежде чем шисюн наконец отстраняется, и неловкость наваливается на него, как пелена, когда он нависает и волнуется над все еще распростертым телом Лю Цинге. — Лю-шиди, ты… как ты себя чувствуешь? — задыхается шисюн, перебирая руками по телу Лю Цинге, словно стрекоза, порхающая от лилии к лилии, слишком напуганная, чтобы задерживаться на одном месте слишком долго. Если бы Лю Цинге был более бесстыдным, возможно, он попросил бы шисюна снова лечь на него, чтобы удерживать, пока необычное желание понежиться не покинет его. Вместо этого он переворачивается на спину, слегка вздрагивая от того, что из него капает сперма. — Я в порядке, — тихо говорит он, чувствуя неловкость, которая овладевает и им, когда он оказывается лицом к лицу со своим шисюном. — Спасибо. — Нет нужды, — тихо говорит шисюн, не глядя Лю Цинге в глаза, и снова влезая в штаны. И тут же, словно подхваченный каким-то духом, он вдруг начинает действовать, роясь в своих вещах в поисках бутыли с водой и носового платка. — Вот, дай мне… И тут к его коже прижимается холодная мокрая тряпка, вытирая его… — Я сам могу это сделать, — огрызается Лю Цинге и, отбросив руку шисюна, захлебываясь от унижения. Шисюн отступает, словно обжегшись, на его лице отчетливо видны вина и беспокойство, и он принимается натягивать на себя одежду. Этот человек не смотрит на то, как Лю Цинге приводит себя в порядок, пользуясь лишь носовым платком. Они одеваются в гробовом молчании, а когда оба заканчивают, шисюн осторожно поднимает с земли верхнюю одежду, стряхивает с нее грязь и листву, а затем хмурится, словно не уверен, хочет ли вообще ее оставить. В конце концов, он запихивает одежду в свой мешочек с цянкунем, чтобы разобраться с нею позже. Лю Цинге рычит: — Что же, давайте пойдем дальше. И всё. Конечно, несмотря на то, что он так говорит… они все еще застряли в лабиринте. Но пока они не ступают внутрь цветочного кольца, они в большей или меньшей безопасности. Только когда они дважды обогнули луг, шисюн хлопнул себя по лбу и сказал: — Кости. Именно они составляют массив лабиринта. Вот почему он такой мощный. Если мы сможем очистить его от костей, он должен исчезнуть навсегда. Учитывая всё, через что им пришлось пройти, это кажется ничтожным решением проблемы, но Лю Цинге послушно достает Чэн Луань и наносит удар по земле с силой, достаточной для того, чтобы разрезать землю силой своей ци. И тут же ощущение демонической ци рассеивается, а иллюзия лабиринта рассыпается вокруг них. Лю Цинге, несмотря на то, что он немного скрыт, теперь может просто выбрать путь вперед. Он жестом указывает на нее и устремляется вперед.

***

В полном молчании они идут к секте Тянь И, и только когда солнце опускается за горизонт, они наконец добираются до ступеней, ведущих к смотровой площадке, на которой возвышается крепость секты Тянь И. Прежде чем Лю Цинге успевает потерять его из виду, он считает своим долгом привлечь внимание своего шисюна: — Эй, подожди! — Хм? — спрашивает шисюн, остановившись на ступеньках. Проходит секунда, прежде чем на лице шисюна появляется обычная вежливая улыбка, скрывающая чувство вины и стыда, которое овладело им и заставило замолчать, как только они покинули лес. — Ты спас меня там, — говорит Лю Цинге, замирая и чувствуя себя неловко. Не то чтобы он особенно сожалел о случившемся; просто сам факт того, что он кому-то обязан, заставляет его чувствовать себя неловко. — Я ценю это. Плечи шисюна немного расслабляются, улыбка становится чуть более искренней. — Не думай об этом. Конечно, я помогу тебе, не могу же я просто бросить тебя там. — Хм, — хмыкнул Лю Цинге, не заботясь о том, чтобы удостоить ответом такие банальности. В конце концов, есть кое-что более важное, о чем он должен спросить. — Эй, как тебя зовут? Улыбка шисюна застывает на его лице, и он твердо отвечает: — Юэ Ци.