so tonight that i might see

      Если Эношима Джунко являлась самим отчаянием, то Цумики Микан, без сомнения, являлась самым преданным последователем отчаяния. Если Камукура являлся левой рукой, а Икусаба — правой, то Цумики могла бы быть чем-то вроде сердца. Чем-то вроде матки.       Слуга отвернулся от океана и уставился на нее. Он наблюдал, как ее рваные волосы развевались на ветру воды. Он наблюдал, как ее фиолетовые глаза пристально смотрели на него, затуманенные чем-то таким до боли знакомым. Он наблюдал, как ее бледные руки слегка дрожали, свисая по бокам. Он наблюдал за всем этим, и это было так ужасно. Так ужасно, невероятно ужасно.       Вот оно — невезение наконец-то разыграло свою карту. — Комаэда-сан? — снова позвала Цумики, голос ее стал немного громче, словно она решила, что он не расслышал ее в первый раз. — Что ты... Что ты здесь делаешь?       У него были не лучшие отношения с Цумики. Из всех них она была одной из последних, кого он хотел бы видеть, если не последней вообще. Он считал, что именно ее невероятная одержимость Эношимой стала причиной разлада между ними, а затем, возможно, и его отношения с Камукурой. Она восприняла его не полное довольствие отчаянием как неуважение к Эношиме и продолжала целенаправленно уничижать Камукуру прямо у него на глазах. Это наполняло Слугу яростью, которую ничто другое не могло бы вызвать, даже если Камукуру это совершенно не волновало. Это, в сочетании с презрением, которое она, по-видимому, уже испытывала к нему как результат их школьных дней... Это и... (“Почему ты ничего не сделал, Комаэда? Почему ты мне не помог? Почему ты был так доволен тем, что был для них ничем?”) ...разбросало их, как два противоположных магнита. Они подходят друг другу, как воздушные шары и иглы или как кожа и лезвия. Вещи, которые никогда не должны были быть совмещены. Вещи, которые бесконечно страдали от своего партнера. Он даже не мог понять, почему она сейчас здесь, стоит перед ним на этом темном пляже. — Цумики, — ответил он, намеренно максимально отрывисто и холодно, насколько это было возможно. — Я могу задать тебе тот же самый вопрос, не так ли? Она запиналась, заламывая руки, а ее тело едва не сотрясалось от силы явного стресса. — Я просто... Я увидела, как ты проходишь мимо отеля, и подумала, что ты все еще должен быть в больнице, поэтому я просто п-подумала... Я просто подумала, что выйду и посмотрю, все ли с тобой в порядке.”       Он поднял белые брови, то ли в знак недоверия, то ли по какой-то другой причине, он пока не был уверен. Было бы не так уж трудно поверить в ее историю — если бы он был кем-то другим, конечно, — но он был тем, кто просто знал о некоторых вещи больше, чем остальные. Цумики не действовала без цели или, по крайней мере, без мотива. Она делала вещи ради отчаяния, и она делала вещи, потому что ей этого хотелось. Он ни за что не поверит, что она пошла за ним, просто чтобы проверить, все ли с ним в порядке. Почему именно она, из всех людей, вообще должна беспокоиться о такой бессмысленной мелочи? — Я в полном порядке, — ответил он. — Я в полном порядке, да! Это все, чего ты хотела от меня? Она не выглядела такой уж убежденной. — А, тогда... Что случилось с твоей шеей? Это из-за твоего ошейника, да?       Он боролся с инстинктивным желанием поднять здоровую руку и ощупать то, о чем она говорила. Может быть, он прикроет раны, скроет уязвимые места от хищника, чтобы тот не напал. Как маленькая жертва, скрывающая свои слабости от школьного задиры. Ха, думать о себе как о жертве — это, безусловно, самая смешная вещь, о которой он мог бы подумать за последнее время. Однако вместо того, чтобы поддаться этим мыслям, он лишь тяжело вздохнул и изо всех сил старался сохранить внешнее спокойствие и полную собранность. Он не позволит кому-то столь подлой как Цумики, понять, что она способна его задеть. — Это просто мелочи, — коротко сказал он ей. — Дорогой Хината настолько добр, что уже все для меня сделал, так что я не нуждаюсь в твоей помощи. Его враждебность не ускользнула от нее. Она перестала заламывать руки, вместо этого крепко сцепив их перед собой, и тоже сделала долгий выдох, пытаясь взять себя в руки. — Я здесь не из-за этого, — сказала она. Ее фальшивая забота о Комаэде сразу же пропала. — Хотя я и считаю, что тебе следует вернуться в больницу, меня не беспокоит твое здоровье. — Я уже знаю.       Ее глаза слегка прищурились. В темноте было почти невозможно разглядеть такие детали, но Слуга знал ее достаточно хорошо, даже если и против своей воли, чтобы заметить каждую незначительную перемену в ее поведении. Ее действия не были для него незаметными. Словно в доказательство своим мыслям, он наблюдал, как ее взгляд метнулся вниз к его безвольно свисающей руке, а затем смотрел, как ее прикрытые веками глаза расширились. — Они это еще не убрали? — спросила она его, ее тон был слегка повышен, в нем чувствовалось недоумение. Улыбка тронула уголки его губ. — Ах, нет, я бы им не позволил это сделать, — ответил он, его голос был таким хвастливым, так, насколько он в целом мог себе позволить. — Врачам приходится соблюдать множество правил, но, думаю, ты наверняка знаешь кое-что о согласии, да?       Он не собирался делать двусмысленных намеков, но она все равно резко вздрогнула. Это случалось довольно часто, не правда ли? Неверное толкование его намерений из-за неправильного понимания его слов. Едва ли что-либо из того, что он когда-либо говорил, казалось, выходило правильно. Он не знал, мог ли он понять, почему же так было, но он был уверен, что у него, по крайней мере, была догадка. Еще один недостаток в возможностях его уныло и скромно функционирующего мозга. О, если бы горе и трудности никогда не кончились. — Ты единственный, у кого что-то осталось, — призналась она после долгой паузы, когда, казалось, ей наконец удалось собраться с мыслями. — Кузурю и я... Они забрали наши. — Они правда это сделали? — Ну, — ее лицо скривилось от внезапной холодной ярости, и она выглядела так, словно могла выплюнуть свои следующие слова, словно змеиный яд. — Кузурю добровольно отдал свое. Прямо как предатель.       Его брови поднялись еще выше. Это было интригующе, очень даже интригующе. Назвав другого парня предателем, Цумики практически призналась в своей позиции по этому вопросу. Неужели она сама все еще под влиянием отчаяния? Разве он не единственный, кто застрял в таком положении? Неужели его удача действительно может такое сотворить? В порыве внезапного любопытства Слуга спросил ее, — А как насчет тебя? — Они... Они забрали ее, — сказала она. — После того, как я впервые вышла из капсулы, я все равно снова потеряла сознание. Я не получила никакого права голоса в том, что они сделали, потому что ситуация была слишком «ужасной». Они сказали, что у меня инфекция и я умру. Гангрена, насколько я помню, или сепсис. Какая-то глупость. Поэтому их совершенно не волновало, что я скажу, потому что если бы они ждали, пока я проснусь, я бы уже умерла.       Ее глаза были широко раскрыты и почти что сияли, и он подумал, что если бы она была кем-то вроде Сайонджи, она, возможно, начала бы лить свои крокодильи слезы прямо здесь и сейчас. Вместо этого она лишь заправила за ухо спутанную прядь фиолетовых волос и сделала несколько неуверенных шагов к нему. Ее голос стал хриплым, даже полубездыханным, и она выглядела такой нервной, когда продолжила говорить дальше. — Могу ли я... Как ты думаешь, могла бы я... — Она закусила нижнюю губу, пока молчала, и его желудок начал болеть от его собственного предвкушения. — Можно... Можно я посмотрю на нее?       Он сразу понял, о чем она говорила. Она хотела увидеть руку. Руку Эношимы, руку своей любимой.       Слуга не был должен Цумики ничего — ни волоска, ни какой-либо мелкой услуги. Что она для него сделала? Что, как не участие в мучениях, которые терзали его на протяжении всей жизни в его собственном отчаянии? Она ничего не заслужила, определенно нет, и все же...       Он мог понять ее отчаяние. Он понимал необходимость увидеть это, знать, что оно все еще здесь. Он провел достаточно много времени в душе, прежде чем вошел Хината, просто глядя на этот дряблый, разлагающийся кусок мяса. Он не мог отпустить это. Никак не мог с этим расстаться. Это было его постоянным напоминанием обо всем, что он сделал, о том, как далеко он отошел от благодати надежды и добра и как он пал в ноги отчаянию. И каким-то извращенным, болезненным образом это был его способ всегда держать Эношиму с собой. Где-то во всей его ненависти к ней таилось глубокое, тоскливое чувство любви. Он не знал почему, он не мог понять, откуда у него возникло такое чувство. Она никогда не делала ему ничего, что заслуживало бы привязанности. Она не заслуживала его привязанности, и он был уверен, что она бы тоже не хотела её. Она просто была, и он даже не мог понять, почему. Эта конечность была теперь его, его последняя и единственная оставшаяся часть их лидера. Он не мог расстаться с ней, нет. Он не мог расстаться с ней, не снова. Он думал, что если они отнимут это у него, то это будет тем, что его окончательно убьет. Не его удача, не его болезни, не любой из его многочисленных врагов. Нет, это была бы потеря Джунко Эношимы во второй раз.       Ему не нравилась Цумики. Она для него ничего не значила, совсем ничего. И все же он обнаружил, что снимает черную перчатку и вытягивает левую руку прямо перед ее сияющим, ожидающим лицом. Она медленно подняла свои дрожащие руки, с подчеркнутой осторожностью держа руку в своих покрытых шрамами ладонях, словно держала самую ценную вещь во всем мире. Для нее рука могла бы быть тем же самым. Она провела тонкими пальцами по обесцвеченной коже конечности и провела подушечками пальцев по облупившемуся красному лаку на длинных ногтях. Ее лицо покраснело под широко раскрытыми глазами, а розовые губы слегка приоткрылись, образовав неопределенную букву «О». Она обхватила руку ладонями, как мать обнимает мягкое розовое личико своего новорожденного ребенка. Когда она снова посмотрела на него, он увидел блестящие дорожки слез, стекавшие по ее круглым щекам. Она нежно поцеловала костяшки пальцев, а он ничего и не почувствовал, а затем Цумики прошептала ему тихим, невероятно тихим голосом, — Спасибо.       Он кивнул и снова накрыл руку перчаткой, когда она наконец медленно ее опустила. Он ожидал, что она развернется и уйдет, наконец-то увидев последний оставшийся кусочек своей возлюбленной, но этого не произошло. Вместо этого она просто двинулась дальше по берегу, сложив руки на животе так, словно обнимала себя. Ночь постепенно таяла, и солнце начинало подниматься над горизонтом океана. — Мне никогда не удается увидеть восход солнца, — услышал он ее шепот, осторожно шагнув вперед и заняв место рядом с ней. —Я никогда не вставала достаточно рано, чтобы увидеть его.       Он не мог понять ее в этом вопросе. Слуга не был жаворонком, но он обнаружил, что чаще всего сон, казалось, ускользал от него. Его постоянно мучили ужасные кошмары, и бессонница, от которой он начал страдать много лет назад, тоже не помогала. Когда он вставал, почти не было ни одного случая, где он снова сразу же засыпал. Рассветы были для него обычным делом. Он наблюдал, как цвета раскрашивают небо каждое утро, и находил утешение в различиях. Ни одна вещь не была одинаковой. Он не мог понять ее, не мог понять ее жалкие попытки сменить тему разговора, поэтому вместо этого он задал ей простой вопрос. Тот, который в течение многих долгих мгновений горел на переднем крае его разлагающегося разума. — Ты все еще в отчаянии? Она вздохнула, долго вздохнула. Это прозвучало подавленно, почти униженно, как будто она хотела, чтобы ответ, который она должна была дать ему, был не таким. — Нет, — тихо ответила она, — Но Хината сказал нам всем, что ты все еще в отчаянии...       Он ненавидел мысль о том, чтобы быть в отчаянии. Он не хотел считать себя последователем отчаяния, но последователем надежды он тоже не мог считаться. Единственной причиной, по которой он вообще уделил этому время, была та, какую пользу это могло принести его делу. Ради надежды. Но он не... Он не... — Или, может быть, нет, — добавила она затем почти задумчиво, как будто осознание последней минуты только что пришло к ней. — Я думаю, ты никогда не был в таком отчаянии, как все остальные, не так ли? — Может, ты и права, — согласился Слуга. — Большую часть времени я следую за надеждой. — Это никогда не изменится, не так ли? — Нет.       Даже если способы достижения целей изменились, его мотивы остались прежними. До сих пор, до того как он стал таким, он считал отчаяние не более чем противовесом надежде. Равная противоположность — тьма там, где был свет. За годы до того, как его глаза открылись, он никогда не считал ее тем, чем она была на самом деле — носителем. Это было лоно надежды. Настоящая ступенька. Вот почему теперь его сомнения относительно создания беспорядка стали гораздо менее сильными. Он больше не боялся отчаяния, скорее, он принимал его, потому что знал, что на самом деле возникнет на его горизонте позже. Феникс, возрождающийся из пепла, надежда всегда была рядом. Цумики, казалось, ожидала от него такого ответа, потому что она только тихо кивнула. — Но ты ничего не помнишь... ничего о программе. Ничего из того, что ты там делал.       Он обдумывал свой ответ ещё несколько медленных мгновений. Он все еще не очень много понимал в этой программе. Хината ему это объяснил, да, но все равно было так много пробелов. Как такое вообще могло произойти? Это ведь не было какой-то местью от Фонда Будущего, не так ли? Как вирус вообще мог туда проникнуть? Что он сделал? — Я не знаю, — ответил он. — Что я сделал? Она просто покачала головой. — Ты получишь гораздо лучший ответ, спросив того, кто дожил до самого конца, — пренебрежительно сказала она ему. — Ты правда везучий, знаешь? — Ну, — пробормотал он, словно делая заметку, — В этом и есть вся моя фишка?       Вопреки всему, она выдохнула хриплый смешок. Это удивило его больше, чем что-либо другое в их нынешнем взаимодействии. — Да, — ответила она. — Но я имела в виду, что тебе повезло, что ты не можешь вспомнить. Тебе повезло, что ты все еще... такой, какой был. Мне бы хотелось, чтобы это было так, иногда. Она... Джунко-сама была всем, что у меня было. Она заставила меня почувствовать себя замеченной. Она заставила меня почувствовать себя любимой.       Слуга замер, молча и глубоко задумавшись. Неужели ему действительно повезло? Он был не в состоянии вспомнить, что случилось. Он не мог вспомнить ничего об этой программе, не мог вспомнить ни одной вещи, которую он, по-видимому, натворил внутри нее. Враждебность по отношению к нему со стороны остальных не была бы необоснованной, если бы она возникла, но он был бы еще более неосведомленным, чем обычно. Он был бы полностью, совершенно потерян, и не было бы ничего, что он или кто-либо другой мог бы с этим поделать. Это не было везением, не так ли? Это не могло быть удачей, никак нет. Он не понимал этого ни капельки. — Я кое-что сказала тебе в программе, — продолжила она. — Ты этого не помнишь. — Тогда скажи ещё раз.       Она не повернулась, чтобы посмотреть на него, пока говорила. Она просто продолжала смотреть на горизонт. Лучи, отражающиеся от океанских волн, отражали горящий свет в ее блестящих, полуприкрытых глазах. — Я же тебе сказала, что ты никогда не чувствовал любви, — пробормотала Цумики почти совсем тихо, пока слова слетали с ее потрескавшихся губ. — И я сказала, что тебя никто никогда не принимал. Но ведь это неправда, не так ли? Я знаю, что ты чувствовал любовь к ней, как бы безумно это ни было. — Я не должен, — прошептал он. — Я не должен любить ее, и ты тоже не должна. Никто из нас не должен. Ее лицо сияло, сверкая блеском восходящего солнца. — Но как я могу не любить её, — ответила она очень осторожно, — Когда она была единственной, кто когда-либо любил меня.       Он нахмурился. Ему было противно осознавать, насколько она права. Насколько ее слова имели смысл, особенно для такого человека, как он. Из всех людей, с которыми ему пришлось бы пообщаться, ему очень не повезло, что это была именно она. — А еще ты любил Камукуру. Я никогда этого не понимала. —Вот в чем заключалась наша... вражда, — он ответил. — Ты следовала за ней, а я за ним, и мы ненавидели друг друга из-за этого. — Я тебя не ненавижу, — сказала она. — Больше нет. Тогда я тебя ненавидела, но теперь я думаю, что просто завидую тебе. — Я бы поменялся с тобой, — сказал он ей ужасно мягко, — Если бы я только мог.       Солнце уже почти полностью взошло. Небо было раскрашено мазками красного, желтого и розового. Это заставило его в отчаянии подумать о небес. Он не видел его синим уже много лет. — Просто сохрани эту часть ее, — был ее медленный, простой ответ в свою очередь; уязвимый шепот тайного разоблачения. — Этого... этого было бы вполне достаточно. Это не было ложью.

***

      Оставьте это Хинате. Каждый раз, когда он давал малейший намёк на доверие кому-то вроде Комаэды, что-то обязательно шло не так. А ведь все, чего он хотел, это не спать целую ночь снова, неужели это желание было настолько неразумным?       Он проснулся среди ночи с болью в суставах и тонущим чувством страха, тяготеющим к груди. Сначала он не понял, из-за чего. У него не было никаких кошмаров или чего-то в этом роде, и его не повалили на пол, как в прошлый раз. Что же это, подумал он... Все выглядело нормально. Все стояло на своем положенном месте. А, подождите, за исключением...       Глаза Хинаты расширились, а сердце почти мгновенно рухнуло вниз. Он убрал электронику с колен и вскочил быстрее, чем когда-либо в своей жизни. Комаэды не было в постели. Какого черта он не услышал, как тот встал? Он же никогда крепко и не спал. Убийственная игра и все остальное приучили его просыпаться довольно легко. В то время он даже держал ножницы под подушкой на случай, если проснется и увидит чье-то безумное лицо среди ночи. Не было никакой возможности, это не могло произойти.       Сперва он побежал в ванную. Может быть, просто может быть, было простое объяснение этому вопросу. Это не было бы так уж и безумно для него просто быть в ванной комнате. Может, Хината просто паникует без причины... Нет. Никого. Черт, где он может быть?       Хината провел руками по своим спутанным торчащим волосам. Стресс и беспокойство грызли его, как голодный зверь. Комаэда не мог просто так бегать по островам, перемещаясь там, где ему вздумается, и при этом совершенно не иметь над собой никого надзора. Он все еще был в отчаянии, технически, и он ничего не помнил! То, что он делал используя свое обычное мышление, заканчивалось достаточно плохо, не говоря уже о том, что он мог придумать под влиянием отчаяния. А если прибавить к этому удачу, то может произойти все, что угодно, все, что угодно на свете.       Ах, вот что это было. Его глупая удача позволила ему уйти от ответственности. Ничего нового.       Хината выбежал из палаты и побежал по больничным коридорам. Никого не было видно, особенно Комаэды. Он подумал, что сейчас ещё раннее утро, ибо, когда он мельком взглянул в одно из окон, то увидел, что солнце только-только поднялось над краем горизонта глубокого неба. Он должен найти Комаэду, прежде чем кто-либо другой сможет это сделать. Если кто-то другой найдет его... Это не кончится хорошо. Боже, это кончится совсем не хорошо!       Он быстро выбежал из здания. Завтрак должен был начаться совсем скоро. Куда мог пойти такой человек, как Комаэда, особенно когда он изначально не знал, где что находится? Расчеты и возможности молниеносно проносились по необъятным просторам его логического ума.       Ах, Абсолютный Аналитик.       Он прошёл свой путь через разные острова. Никакой удачи на оставшейся части третьего и второго острова, но он нашёл ещё кое-кого — робкую Цумики. — Хината-сан! — воскликнула она, как будто одно лишь его присутствие встревожило ее. Она споткнулась и остановилась прямо перед ним. Она казалась жутко торопливой, словно только что примчалась откуда-то издалека. Ее фиолетовые волосы были растрепаны, нерасчесаны и вьлись от соленого тропического утреннего бриза. Он не был уверен в том, что она до этого делала. Он также не был уверен, что хочет знать. — Цумики-сан, — коротко ответил он, признавшись себе, что у него слегка перехватило дыхание. То, что он сильно спешил, казалось, была ощутимо даже сквозь тон голоса, потому что ее глаза слегка расширились. — Извини, я сейчас немного тороплюсь. Ты случайно нигде не видела Комаэду? Она на мгновение поджала губы, глубоко задумавшись, прежде чем ее широкие глаза потускнели. Она сцепила перед собой дрожащие руки и покачала головой. — Нет, — медленно ответила она. — Пожалуйста, прости меня, но я... я его не видела.       У Цумики улучшались некоторые определенные навыки, наиболее заметным из которых было ее заикание, но ложь определенно не входила в их число. Она подавала слишком много заметных признаков, когда лгала, слишком много промашек — особенно для такого человека, как он, искусственно проницательного во всем (кроме Комаэды). — Не защищай его, — твердо сказал ей Хината. — Мне нужно знать, где он. Он представляет большую опасность.       Ее поджатые губы опустились в глубокую гримасу, и он наблюдал, как ее руки разжались, чтобы потянуться вверх и с беспокойством потянуть за кончики своих непослушных волос. — Мне ж-жаль, — простонала она, заставляя себя смотреть в землю, чтобы не встречаться с его пристальным взглядом. — Я просто... Он был на пляже. На главном пляже. Пожалуйста, не говори ему, что я тебе сказала. Извини!       С этими словами она убежала. У него не было времени возвращаться и успокаивать ее, если он хотел поймать Комаэду, пока тот все еще на одном месте. Он быстро пробежал через мост и мимо различных зданий третьего острова. Он мог чувствовать активность внутри отеля, когда он проходил мимо него. Люди собирались, готовые начать утренний завтрак. Он мог только надеяться, что последний оставшийся не был там с ними. Когда он наконец коснулся песчаных берегов пляжа своей обувью и взглянул на горизонт, тяжелый выдох облегчения буквально вырвался из его горла. Даже со своего места он мог видеть рябь чужих седых волос, а остальная его часть становилась еще более заметной, когда Хината поспешно приближался. — Комаэда! — крикнул он. — Что ты делаешь?       Он даже не повернул головы, когда Хината остановился прямо рядом с ним. На самом деле, он просто выглядел совершенно беззаботным, и его следующий ответ прозвучал свободным от любых волнений. — Я просто стою, Хината-кун. Хината закатил свои двухцветные глаза. — Ты знаешь, что именно я имею в виду, — сказал он сквозь стиснутые зубы. — Тебе нельзя покидать больницу, особенно в одиночку. Зачем ты сбежал? Комаэда вздохнул, и это было как очень маленький разочарованный звук. Больше в его поведении не было ничего, что выдавало бы его чувства по поводу сложившейся ситуации. Одну руку он засунул в карман черных спортивных штанов, а другая, в перчатке, безжизненно висела вдоль тела. Его безмятежная улыбка исчезла, оставив лицо совершенно пустым, когда он просто признался, — Я собирался найти Камукуру.       Хината старался не выдать наружу свой ментальную "вздрог". Конечно, именно это и хотел сделать Комаэда. Он... Он все еще не знал.       Он неохотно признался себе, что не было ни одной реальной причины, по которой Хината еще не привык и не смирился. Это была длинная история, вот и все, и ее было просто трудно объяснить. Он не был уверен, что Комаэда сможет полностью ее понять. Но теперь, если он готов был пойти на это, чтобы найти своего приятеля, то Хината должен была ему сказать. Больше некуда было деваться. — Ладно, — выдохнул Хината, более устало, чем ему бы хотелось. — Давай вернемся в больницу. Есть... Есть кое-что еще, о чем, я думаю, мне стоит поговорить с тобой. Ответ Комаэды был поспешным, и когда Хината смогла встретиться с ним взглядом, в его глазах читалось что-то пылко-маниакальное. — Как долго ты будешь меня там держать? — спросил он. — Я буду… Я буду сбегать столько раз, сколько потребуется, разве ты не знаешь? То, что ты от меня прячешь, не будет оставаться скрытым вечно. — Пойдем со мной, — сказал ему Хината. — Я скажу тебе там, клянусь. — Скажи мне здесь.       Настойчивость этого требования удивила Хинату, пусть и немного и всего на мгновение. Это было одно из последних вещей, которых он ожидал от Комаэды: отдать приказ. Хината предположил, что непредсказуемость беловолосого никогда не исчезнет. Он снова вздохнул. — Хорошо, — ответил он, едва сдержав долгий стон. — Хорошо.       Улыбка Комаэды вернулась, и он тут же опустился на песок, скрестив ноги. Он выжидающе посмотрел на Хинату, а Хината мог только безразлично смотреть на него, прежде чем он с поспешной грубостью подчинился и тоже сел. — Ну, что это было? — почти нетерпеливо сказал Комаэда. — Или... Ты мне соврал? Это не очень-то и добро, знаешь ли. — Я не… — фыркнул Хината, напряженно проводя рукой по своим растрепанным волосам. — Я не врал, ясно? Просто… Просто дай мне 5 минут.       Он на мгновение накрыл лицо двумя ладонями, а затем выдохнул, когда наконец поднял глаза. Его глаза были усталыми. Он был уверен, что выглядел так, будто не спал неделями, если не месяцами. Этому могли бы поспособствовать те два раза, когда он спал в больнице, его всегда что-то будило или случалось что-то плохое. Между тем Комаэда, казалось, был совершенно равнодушен ко всему, кроме слов, которые он ждал от своего собеседника. — Ладно, — начал Хината, его голос был невольным бормотанием, когда он наконец заговорил. — Ладно, это насчет Камукуры, раз ты так зациклен на нем. Так что лучше слушай меня внимательнее. Комаэда с бодрой энергией кивнул головой. — Я слушаю! — искренне ответил он. Хината вздохнул, и его слова полились водопадом ядовитой смерти.

***

(Если бы ему пришлось сравнить Изуру Камукуру с чем-либо, его первым побуждением было бы сравнить его с богом. Только после долгих раздумий он мог бы изменить свое мнение. Он был, на самом деле, не более чем просто лабораторным экспериментом. Никакой драматизации, а просто прямой факт.)

Они сидели на своей базе в тот темный вечер. Свет был слабым, атмосфера создавалась заходящим солнцем на фоне вечно красного неба. Это была старая квартира, студия на склоне горы, едва избежавшая ужаса и разрушений, царивших на всех остальных землях под ней — обветшалая и пыльная, даже несмотря на то, как часто и почти ритуалистично Слуга убирался в ней. Камукура сидел на ветхом диване, перед которым на полу сидел Слуга. Камукура не заставлял его там сидеть, Слуга сам захотел этого. Он чувствовал, что не может быть таким равным с другим во время такой обыденной сцены. Это было неправильно, это было неприлично. Его голова покоилась на колене, прикрытом черными брюками, что было позади него. Камукура держал свободную, неподвижную руку в волосах, словно ладонь на голове старой мохнатой гончей. Слуга знал, что Камукуре многое не нравилось, но даже после стольких лет он, казалось, все еще испытывал почти завораживающее чувство к этим белым пучкам волос. Это было максимум того, на что было способно столь бесчувственное существо. Как одичавший ребенок или замкнутый заключенный, слишком изолированный, чтобы когда-либо получать тактильность, необходимую всем молодым, развивающимся мозгам, и поэтому привлекаемый, как мотыльки на свет, всем, что он мог найти. Слуга позволил ему делать все, что тот пожелает, поскольку знал, что его единственная цель — угодить. Поэтому он сел на этот твердый пол и позволил Камукуре прикасаться к нему так, как тот того желал. В комнате наверху спал ребенок: с зелеными волосами, раненый и злой. По радио транслировался отрывок из недавнего шоу Миода-Сайонджи, но звук был убавлен достаточно сильно, чтобы не вызывать особог дискомфорта. На коленях Камукуры, прикрытых свободным костюмом, лежала тяжелая книга в твердом переплете, хотя они оба уже знали, что внутри ее обширного текста со множеством заумных слов нет ничего интересного. Камукура читал ее только потому, что в такой изоляции ему больше нечего было делать. Если он не найдет способа занять свое свободное время, то он просто будет смотреть в пустые стены весь день, как и его товарищ.       Слуга в конце концов нарушил их общее молчание — скорее расслабленное, чем неловкое — в момент благочестивого исступления перед лицом своего преподобия, и он спросил своего смотрителя, как это возможно, чтобы кто-то был столь искусен и совершенен. Камукура, после долгой минуты молчания без ответа, наконец, признался в том, что до этого было для Слуги секретом. Это не было секретом, по сути, но об этом никто не упоминал, разве что вскользь, и то, Эношимой. Слуга не знал никаких подробностей, а прошлое Камукуры не было общеизвестным, по крайней мере, насколько он сам знал. — Я был создан, — сказал "призрак", монотонно и пусто, как всегда, хотя и немного тише, чем обычно. — чтобы стать Абсолютной Надеждой. Слуга был в замешательстве. Его белые брови сошлись вместе, когда он медленно спросил, — Что это значит? — Меня создал Руководящий комитет Академии Пик Надежды, — описал он. — Сосуд был телом другого человека — безталанного ученика резервного состава, бывший практически никем. В ходе сложных процедур воспоминания и человечность этого тела были стерты, все возможные таланты были имплантированы в оболочку, и я родился. — Я не понимаю.       Это все равно... Это все равно не имело никакого смысла. То, о чем говорил Камукура, как он это объяснял, просто не сходилось. Как он мог быть создан? Как он мог войти в тело другого человека, восстав, словно феникс, из пепла стертого? Как можно было... Как можно было вложить в него таланты? Он был искусственным… и это всё? Нет, Слуга не хотел в это верить. Он не мог. Подумать только, что тот, за кем он следовал, сама Абсолютная Надежда, был экспериментом... Это было просто... Это было уже слишком. — Я этого и ожидал, — прямо сказал Камукура.       Они вернулись к своему молчанию. Оно длилось дольше, и оно было менее непринужденным, чем прежде, или, по крайней мере, так казалось Слуге. — Кем он был? — тихо спросил он его. — Этот бесталанный мальчик, как его звали?       Он почувствовал, только едва, как прежде расслабленная рука Камукуры слегка сжалась в его белых волосах. Это было что-то незначительное, едва заметное, но Слуга всегда был проницательным. — Не знаю, — ответил Камукура. Его голос был таким же бесцветным, как и всегда, но в нем появилась новая интонация, новая мелодия. Его почти не было, но он был. Слуга хорошо это услышал. — Мне все равно. — Ладно, — сказал Слуга, так тихо. Он-то думал, что, может быть, на этом всё и закончится. Что они могли действовать так, будто Слуге неважно знать какие-либо истины о природе таланта надежды. Но Камукура был таким же проницательным, каким он был всегда, независимо от того, откуда это умение появилось у него изначально. — Ты разочарован, — сказал он, и это ни в коем случае не было вопросом.       Это ли он чувствовал — разочарование? Нет, это было гораздо глубже. Рана гораздо более жестокая, гораздо более глубокая. Нападение зверя — сломанные ребра и разорванная грудь. Что-то большее, чем просто разочарование. Нет, это ощущалось почти как предательство. Предательство своих идеалов, предательство своего доверия, предательство своего сердца. Он последовал за этим человеком, этим потенциальным богом таланта, воплощением надежды в живом, дышащем теле, и сделал это без всяких сомнений. Он бы выглядел больным, если бы сказал, что он любил его? Не только его надежду, хотя она всегда была на первом месте, но всего его? Да, может быть, так оно и было бы, но он всегда был больным человеком, он это прекрасно знал. Отвратительный, мерзкий и совершенно низменный. Эта истина никогда не смущала его. Почему бы и нет? Это была всего лишь реальность, а реальность не могла быть изменена желанием одного человека, тем более такого, как он, из всех людей на планете. У него никогда не было причин беспокоиться о своей болезни, поэтому он никогда и не беспокоился. — Нет, — ответил Слуга, резко вставая из положения сидя. Камукура не сделал ничего, чтобы остановить его, его рука просто спокойно упала на свои колени, словно он всегда собирался положить ее туда, что бы ни делал другой. Он боролся с желанием усмехнуться — это было хладнокровное доказательство того, что Камукура всегда мог сохранять спокойствие, тогда как Слуга всегда разваливался на части. Доказательство того, что, даже будучи искусственным, Камукура все равно умудрялся быть лучше во всем.       Слуга прошел из одной комнаты в другую, слишком резко захлопнув дверь, а затем тут же привалившись к ней. Его одетая спина прижалась к холодному дереву, когда он соскользнул на пол. Опустив голову на подтянутые к себе колени, он почувствовал смутное желание закричать. — Неприятности в раю? — раздался усталый, насмешливый голос откуда-то с другой стороны. Он поднял голову ровно настолько, чтобы иметь возможность заглянуть сквозь белые пучки бахромы, упавшие ему на глаза, и увидел только что проснувшуюся Монаку Тову, которая знающим взглядом смотрела на него со своего места на кровати. Ну, если вдаваться в подробности, то это вряд ли была кровать, а скорее, это был дряхлый, скрипучий матрас, лежащий плашмя на жалком подобии шаткого коробчатого возвышения. Одна сторона ее лица все еще была прижата к жалкому, сплющенному подобию подушки, а плечи были туго укутаны отвратительным одеялом. Он видел, как ее зеленые глаза насмешливо поблескивали сквозь щели в отросшей челке. — Нет, — снова сказал он. — Почему ты не спишь? — Потому что вы, два идиота, думаете, что вы такие тихие, — пробормотала она. — Все отзывается эхом в этом дурацком пустом месте, помнишь?       С возрастом она становилась все более нахальной. В ее теперешнем положении не было необходимости разыгрывать симпатию — она прекрасно знала, что ни один из двух других не поддастся на ее манипуляции, — и ее наглость, вызванная переходом в подростковый возраст, стала проявляться в полной мере. Слуга почти подумал, что он, возможно, скучал по ее старому детскому фасаду, пусть даже совсем немного. А, ну, неважно. Его мнение ничего не значило, это уже было доказано множество раз. Он заставил себя изобразить на лице приятную улыбку, его изодранные губы слегка потрескались, когда он резко приподнял их. — Мне очень жаль, Монака-чан, — сказал он ей ласково. — Как ты себя чувствуешь? Болит что-нибудь? Она застонала, еще сильнее вжимаясь в изношенную подушку, словно его слова истощили ее. — Монаке больно всякий раз, когда ты открываешь свой большой, глупый рот,— проворчала она в ответ. — Иди и скажи своему парню, что тебе супер-пупер-дупер жаль, чтобы он принял тебя обратно, а ты оставь меня в покое. Он цокнул, его улыбка сменилась глубокой, недовольной гримасой. — Он не... Камукура-кун не мой… парень. Не говори так. Это оскорбление его безграничного интеллекта, даже думать, что он мог быть с таким отбросом, как я, в такой интимной форме. — А кому не все равно? — прямо ответила она. — Почему "-кун"? Неужели расставание было настолько ужасным, что его так сильно понизили в звании? Его ответ был быстрым, как будто он заранее предсказал, что она задаст такой вопрос. — Это не из-за этого. — Тогда почему? Если ты собираешься остаться здесь, то хотя бы скажи мне, почему он вообще выгнал тебя из своей постели. Пожалуйста-пожалуйста-пожалуйста? — Ничего подобного не было, — коротко ответил он ей, лениво теребя веревку, свисавшую из потертой дыры на его джинсах. — Я просто узнал кое-что, вот и все. Ничего не случилось. — Ух ты, — ответила она насмешливо монотонно. — Меши-ниичан все еще может что-то узнавать новое? Я не знала, что его мозги еще могут что-то удерживать, у него такая большая голова, что я думала, она взорвется. — Затем, как будто она не оскорбила его всего полсекунды назад, она весело улыбнулась. — Расскажи Монаке, чему ты научился. Это может быть как в школе, ты можешь быть Маленьким Абсолютным Учителем.       Он вздохнул. Не было другого способа утолить ее любопытство, кроме как раскрыть эту новую информацию, которой он обладал. — Он был проектом, — сказал он, — руководящего комитета Пика Надежды. Они вложили таланты в простого парня, и он стал таким. Его надежда искусственна.       Он увидел, как нахмурились ее оливковые брови. Ее глаза сузились под ними, яркий цвет их на мгновение померк в процессе ее непрерывной умственной обработки. Затем ее лицо так же быстро расслабилось, когда она, казалось, пришла к окончательному и устойчивому выводу. — Ох, — ответила она, — Ты об этом. Это так скучно. Я и так обо всем этом знала. Конечно, только ты мог расстроиться из-за чего-то столь глупого.       Его собственные более белые брови сошлись вместе, когда замешательство перешло от нее к нему. — Что? Что ты имеешь в виду, говоря, что знала об этом? — Джунко-ничан сказала мне, — просто сказала она, пожимая плечами, как могла, все еще лежа на боку. — Как будто целую вечность назад. Ха, ты так опоздал. — Почему... Почему Эношима-сама это рассказала? Ее тон был знаком по-детски скучающим, когда она ответила, — Потому что однажды я его увидела и спросила, кто он, а потом, когда она мне ответила, спросила ее, как кто-то может обладать всеми возможными талантами, и она все мне объяснила. Да.       Он устало провел здоровой рукой по лицу —наполовину в попытке проигнорировать то, как само упоминание Эношимы вызвало у него желание сорвать перчатку и смотреть на ее руку весь остаток ночи, а затем наполовину, потому что ответ Монаки был просто таким типичным. Какая смешная неудача, что именно она узнала такие истины прежде него. Конечно, он был единственным человеком, который не знал о чем-то подобном. И снова его отодвинули на второй план. И снова его оставили в стороне. Он услышал, как она тяжело и раздраженно вздохнула. — Ты такой драматичный, — сказала она ему прямолинейно. — Это не имеет большого значения. Он все еще полон надежды или что там ты всегда говоришь, так что кого волнует, как ее туда поместили? Ты и так слишком сильно влюблен в него, так что теперь никуда не денешься. Ты затаил на него самые большие обиды на свете. — Я не влюблен в него, — проворчал он. — О, да, ты не влюблен, — согласилась она рассудительно. Он наблюдал, как она внезапно резко села. На ее лице отражалось драматическое потрясение, как у девушки в беде из старого монохромного фильма. Одна ее рука отчаянно сжимала грудь, а другая была прижата ко лбу, словно она собиралась упасть в обморок. — К надежде, спящей внутри него, ты вожделеешь! — закричала она и плюхнулась обратно, совершенно обмякнув и состроив какую-то нелепую мину, словно притворяясь, что потеряла сознание. Затем она перевернулась на бок и ухмыльнулась. — Эй, я такая же хорошая актриса, как Котоко-чан, ты так не думаешь?       Он долго-долго смотрел на нее, а затем снова застонал. Он услышал ее громкий смех, когда упал и снова уткнулся головой в подтянутые колени. Скрепя сердце ему пришлось признать, что она, по крайней мере в какой-то степени, не совсем ошибалась. Несмотря на всю грубость ее совета, в одном она была права: что бы он ни узнал о Камукуре, он не мог питать к нему никакой ненависти или обиды. Его почтение было слишком глубоким. Камукура был ему нужен, и это был факт. Плеваться ядом, раздражаться, вести себя так, будто Камукура был кем-то меньшим только из-за природы его творения... О, что бы дало Слуге право поступать столь ужасно? Ему повезет, по-настоящему повезет, если Камукура простит его за такой проступок. Если Камукура когда-нибудь снова с ним будет возиться. Он действительно...       Слуга не мог жить без него.       Он действительно был недостойным мусором.

***

— Ты... Хах...       Возможно, ему не стоило так вытягивать из него все подробности. Может быть... Может быть, ему просто стоило позволить себе оставаться в неведении еще немного. Но нет, конечно же, его эгоизм взял над ним верх. — Я это не он, — сказал Хината, — Мне правда нужно, чтобы ты это понял, ладно? У меня есть его таланты и несколько важных воспоминаний. Но я это не он.       Слуга сидел неподвижно на песчаной подушке. Одной рукой он сжимал в кулаке ткань своих спортивных штанов и почти с безысходностью смотрел на свои колени. Его серые глаза были широко раскрыты и остекленели под двумя нахмуренными бровями, а уголки рта были лишь слегка приподняты. Все это каким-то крайне расплывчатым образом совпало с тем, о чем говорил другой. Камукура сам сказал ему, что он являлся продуктом эксперимента, проведенного над учеником резервного курса. Но Слуга не понял, совсем не понял. Как Хината мог стоять там, глядя на него этим кроваво-красным глазом, и одновременно говорить, что у него есть все черты Камукуры, но при этом он не он? Он был сосудом, что породил Изуру, тем бесталанным мальчиком, над которым проводили эксперименты. Он был телом, поэтому он должен был иметь и мозг, не так ли? Он обязательно должен иметь разум, он обязательно должен иметь сознание. Почему он говорил, что нет? Это не имело смысла. Это не имело никакого смысла! — Хаха... Ха... Ха... — смех был подсознательным, рефлекторным и он не мог его контролировать. Но, с другой стороны, он и так привык не контролировать ситуацию. — Он не может исчезнуть, — сказал Слуга. Его улыбка стала шире, когда он поднял глаза от своих колен и наконец посмотрел прямо на Хинату. — Это невозможно. Ты не можешь быть в этом теле, иметь его глаз, обладать его талантами, помнить его основные воспоминания и... и не быть им. Я не... Я не понимаю.       Это невозможно. В мире не так уж много вещей, которые были бы невозможны, люди использовали этот термин лишь как способ преувеличения. Это не было невозможным, Слуга был просто...       Он, вероятно, был в стадии отрицания. Это... Это имело смысл, подумал он, не так ли? Да, ему не нравилась идея, что Камукура просто исчез, и все. Не может такой человек, как он, просто исчезнуть. Просто слиться с низшим существом. Что это за отчаяние — уйти таким жалким, ничтожным образом? Из всех, кого бы это ни было, такой финал больше достоин был бы такой низкий человек, как Слуга, а не Камукура. Не Камукура. Камукура не мог уйти, он не должен был уйти. Это было неправильно.       Это было отрицание. Что дальше? — Я тоже не совсем понимаю, — признался Хината, странно скривив губы, почти смущенно, хотя он и был в растущем замешательстве. — Но я-я это я, я Хаджиме Хината. Камукуре не хватало всего того, что делало меня мной. У него не было воспоминаний, эмоций или чувств, которые были у меня. И у меня не было того, что было у него, вроде таланта или совершенства. Думаю, теперь у меня есть все — важные части обоих. Как микс, может быть, или слияние. Но я не тот, кого ты ищешь. Я не он в том смысле, который имел бы значение для тебя прямо сейчас. Это имеет смысл, Комаэда?.. — Нет, — ответил Слуга. Тон его слов был подобен шипению плюющегося кота, резкому и неумолимому. Это резко контрастировало с сияющей улыбкой, озарявшей нижнюю часть его лица. Ах да, гнев, это было следующей стадией. Ого, может, он и правда сможет пережить их всех сразу. Убьет пять птиц одним камнем! Такова ведь была пословица? Или, может быть… — Это не так. Ничего из этого не имеет смысла. Хината вздохнул и ответил, — Я же вчера говорил тебе, что не думаю, что ты поймешь. — Ну, ты был прав, так что ура тебе, а? Это то, что ты хочешь, чтобы я сказал? Он устало покачал головой, — Нет, это не так. Я просто хочу, чтобы ты понял — то, что ты сделал сегодня, не может повториться. Ты не можешь здесь бегать и искать Камукуру. Его больше нет. Кулак Слуги сжался еще сильнее. Он чувствовал, как его ногти протыкают ткань брюк, оставляя полумесяцы на его покрытой кожей. Он прикусил язык так сильно, что почувствовал вкус крови, скопившейся во рту. Он был уверен, что его усмешка постепенно начинает больше походить на демонстрацию своих мощных челюстей для защиты территории, чем на какое-либо подобие улыбки. — Ты слился с ним, — сказал он, скорее утверждая, чем спрашивая. — Он был в твоем теле, а теперь, когда ты здесь, его больше нет. — Если ты хочешь об этом думать вот так, то можешь считать, что да, — ответил Хината, явно пытаясь каждой своей частицей сохранять спокойствие и терпение. Это было забавно, в каком-то циничном смысле. — До начала проекта его там не было, а когда он появился, меня там не было. Я не хочу говорить, что это мы сейчас вместе, потому что это не совсем так. Я просто собрал в себе самые лучшие наши аспекты, я полагаю. Эмпатия и личность, которые были у меня, и все навыки, которые были у него. Я уже не тот, кем был до проекта, и я не тот Камукура, которого ты помнишь. Я... Мне жаль за это. В следующем шепоте Слуги слышалось что-то язвительное, почти горестное, что он не мог сдержать, хотя отчаянно старался. — Нет, тебе не жаль, — это был тонкий голосок, тихий и совершенно уязвимый. Он ненавидел свой голос, ненавидел то, как он делал его отчаяние столь очевидным для этого ужасного человека. — Почему ты жалеешь об этом? Почему ты должен сожалеть просто за то, что существуешь? Я знаю, что ты не сожалеешь, не говори мне так.       Улыбка вернулась, хотя и стала меньше и гораздо более "веселой", чем прежде; она как нельзя лучше соответствовала его обычному поведению, выражавшемуся в самоуничижительной насмешке. Это никогда не кончится, никогда-никогда. — Мне стоило ожидать его исчезновения , — он признался хриплым шепотом. — Все и вся, что мне дорого, рано или поздно уходят, так было всегда. Я думаю, я был глупцом, когда так считал, но я думал, что он может быть другим, отличным, потому что я не думал, что такое талантливое создание, как он может вообще умереть. Он знал, что Хината не знает, как на это ответить. Это было нормально; он мог говорить, а этот другой мог слушать. Хоть кто-то, наконец, мог его выслушать. Даже если бы это был последний раз в вечности, его могли бы выслышать полностью, с начала до конца. — Я думал, что он бог. Я... Ха-ха, я даже называл его "-сама" вместо "-сан","-кун" и так далее. Но потом я узнал правду — он был творением, искусственно созданным. Мастер на все руки в теле бездарности.       Все тело Хинаты содрогнулось. Слуга не мог не насладиться этим. Он не думал, что он хотел бы, в любом случае, если бы он вообще мог. Хорошо, он подумал в ответ, я рад, что это причиняет ему боль. — Но даже тогда я все равно следовал за ним, — продолжил он, когда Хината не смог высказаться в свою защиту. — Даже когда я знал, что его надежда искусственна, потому что, по крайней мере, она все еще была. Он все еще был Абсолютной Надеждой. В таком мире отчаяния, по крайней мере, у него была хоть какая-то надежда. Я не мог его оставить. Я не хотел его оставлять. Он быстро пришел в себя. Ох, какого черта он вообще об этом говорит? Печаль так быстро исчезла с его лица, словно он только что надел маску вечной улыбки. Он не был актером, но он все еще мог хорошо притворяться. — Хаха, шучу! — он весело щебетал. — Мне сказали, что я должен работать над своей игрой, ну и как? Ты был настолько глуп, чтобы действительно в это поверить? Хината, похоже, вообще не поверил жалкой попытке Слуги. Возможно, когда-то он бы так и поступил, но теперь он знает, что это точно не шутка. Блин. Вместо этого он, скорее, казался осторожным; как будто он не был уверен, как действовать дальше, как будто он нервничал, заранее готовясь говорить. Его следующие слова были тихими, нерешительными. — Ты его... Ты его любил? Слуга замер, только на мгновение. Его голова слегка наклонилась набок, как у какой-то странно сбитой с толку бродячей дворняги, — ...Я люблю надежду. — Но ты его любил? — настаивал Хината.       Слуга усмехнулся, внезапно и злобно. — Это неважно, — резко сказал он Хинате, борясь с желанием, как он это делал, смотреть вниз на его колени, чтобы ему не пришлось встречаться взглядом с этими ужасными двухцветными глазами. — Его больше нет, а ты здесь. — Затем он снова улыбнулся, ярко и с болезненно широкими щеками. — Так что- теперь я служу тебе. Теперь я твой слуга, Хината-кун, вечно верный и скромный. Хината нахмурился. — Нет. Комаэда, для всех нас есть второй шанс. Ты больше не обязан быть чьим-то слугой. Слуга издал хриплый, довольный смешок. — Ты действительно смешной, Хината-кун, — прокомментировал он беспечно. — Для чего еще может быть полезно мое жалкое существование, если я не служу тем, кто выше меня? — Тебе не нужна причина, чтобы существовать, — ответил Хината, и с каждой минутой складка между его бровями становилась все заметнее. — Тебе просто следует быть благодарным за то, что ты существуешь.       Он звучал несчастным, совсем немного, если не горьким. Как будто он вспоминал какие-то презрительные воспоминания о событиях прошлого. Будь благодарен, что существуешь… будь благодарен, что существуешь… — Благодарен? Я должен быть… благодарен?       Что за невероятные, надуманные слова Хинаты. С чего бы ему быть благодарным просто за то, что он жив? Что, черт возьми, тут можно было праздновать? Нет, его существование вредило жизням других людей с того самого дня, как он родился. Он был проклятием, нарушением чистоты, пятном на белье или кляксой на бумаге, а проще говоря — ошибкой. Почему он должен был быть благодарен? Нет, он должен сожалеть, он должен раскаиваться, он должен быть несчастен.       Он даже не осознал, что начал смеяться, пока не увидел широко раскрытые глаза, которыми на него смотрел Хината. — Какая от меня польза, — выдавил он сквозь тяжесть в груди, — если я полностью бесполезен? У меня должна быть цель, иначе я просто должен умереть. Хината отшатнулся. — Не говори так, Комаэда. Ах, как легко было его завести, размышлял он. Слова Слуги стали только более безумными. — Но это правда! — Это не так, — возразил Хината. — Просто прекрати это. Он снова склонил голову набок, изображая наивную невинность, сделанную в основном в насмешку, поскольку уже было доказано, что Хината в любом случае не купится на его жалкую игру. — Это приказ? Хината поджал губы. — Я не собираюсь тебе приказывать. Ты не мой слуга. Я не могу этого сделать — что бы это ни было: отчаяние или желание. — Конечно, нет, — легко ответил ему Слуга. — Конечно, ты не можешь, Резерв-кун, потому что ты это не он. — Я это не он, — согласился Хината. — Но мне и не нужно им быть, и тебе тоже не обязательно быть таким, каким ты был. — Что ты знаешь? — спросил он. К тому времени его смех уже прекратился. Все, что осталось, — это вновь обретенный, устойчиво горящий огонь в его животе; первые ростки едва заметного раздражения. — Что ты знаешь о том, что мне обязательно или необязательно делать? Я не знаю, кто ты, Хаджиме Хината. Я знаю только, что ты мучительно скучный. — Ты меня не знаешь, — сказал Хината, ох как осторожно. — Но я тебя знаю. Его улыбка перешла в хмурое выражение, долгое, жесткое и жестокое. — Нет, ты не знаешь, — прошипел он. — Ты меня не знаешь, и ты должен быть этому рад. Уходи сейчас же, ладно? Я не могу смотреть на твое лицо.       Хината слегка вздрогнул или сделал какое-то странное дерганое движение. Его лицо скривилось, словно он вспоминал что-то далекое, но Слуга не мог даже предположить, что именно. Да ему и было все равно. Ему было все равно, что делает Хината. Ему было все равно. — Я не оставлю тебя одного, — сказала Хината. — Это не то, что тебе нужно. — Откуда ты знаешь, что мне нужно? — То, что ты не помнишь, не значит, что мы никогда раньше не взаимодействовали, — просто сказал ему Хината. — И еще, у меня есть множество талантов, как я только что тебе объяснил. В том числе и анализ. Слуга не мог не скривить губы в усмешке. — Ты называешь меня предсказуемым, Хината-кун? Хината фыркнул, и Слуга заметил, что он явно пытается сдержаться, чтобы не закатить глаза. — Нет, — ответил он. — Это определенно не так. Итак, теперь, когда ты получил от меня то, что хотел, ты согласишься вернуться в больницу? — Я бы предпочел этого не делать, — ответил он, лениво взглянув на обломанные ногти на своей единственной оставшейся руке в какой-то отчаянной попытке показаться хоть немного легкомысленным. — Я знаю, что ты хочешь удержать меня там только для того, чтобы убедить меня отказаться от ее руки, верно?       Когда глаза Хинаты на мгновение сузились, Слуга понял, что он на правильном пути. — Ну, я все равно не собираюсь этого делать, так что я думаю, что мы сейчас просто тратим время впустую: ты, я и эта женщина из Фонда Будущего.       Губы Хинаты сжались, но он услужливо кивнул. — Я так и думал в самом начале, но я был обязан хотя бы попытаться убедить тебя. — Как благородно.       Громкий взгляд Хинаты был кривым, наполовину раздраженным, наполовину смутно удивленным. Слуга в ответ выдавил из себя столько чистой ангельски невинной улыбки, сколько мог.       Прошло еще одно долгое мгновение, прежде чем кто-то из них заговорил. Они просто сидели на песке, и звук плеска волн доносился откуда-то с невидимой периферии их зрения. Хината явно думал о чем-то во время этой тишины. Слуга мог сказать широкий ассортимент самых разных вещей, а может, что-то особенное, чтобы убедить Хинату не забирать его обратно. Он мог бы долго рассказывать о том, каким недисциплинированным и непослушным пациентом он будет, и это будет чистой правдой, но он этого не сделал. Он терпеливо ждал, скорее, пока Хината что-то озвучит первым. Он решил, что это будет уместно вежливо с его стороны.       И плюс, не имело смысла пытаться склонить чашу весов словами. Ему было все равно, какой выбор сделает Хината. — Хорошо, — Хината был тем, кто нарушил их общую тишину, хотя его слова звучали так, словно какой бы вывод он ни сделал, этот вывод был не самым надежным и достойным уверенности в этом. — Если я не отправлю тебя обратно в больницу силой (а я вполне могу это сделать, заметь), и позволю тебе остаться здесь, в коттедже, обещаешь ли ты, что будешь вести себя хорошо? — Знаешь, — ответил он, лениво покручивая пальцем небольшую горку песка, чтобы почувствовать крупинку чего-то под кожей. — Ты всегда можешь просто приказать мне, и тогда я буду просто обязан слушаться несмотря ни на что.       Он вел Хинату по скользкой дорожке, определенно скользкой дорожке, и он прекрасно это знал. Если говорить точнее, это был его намеренный ход. Если он сможет заставить Хинату думать о нем таким, какой он есть, обращаться с ним таким, какой он есть, и приказывать ему делать все худшие и худшие вещи со временем, то, несомненно, не будет предела плодотворности его новой жизни. Если он сможет заставить Хинату сделать это, то, трудно себе представить, что еще он мог бы заставить его сделать.       Ах, он становится амбициозным. Пора сбавить обороты. Двухцветные глаза Хинаты сузились. Это было мельчайшее движение, настолько легкое, что Слуга, вероятно, не заметил бы его, если бы не следил за его каждым движение взглядом. — Я знаю, что ты пытаешься сделать, — заявил он без тени удивления. — Правда? — Да, — коротко ответил другой. — Я поддамся тебе... на этот раз, но потому что это важно. Но на этом все.       Хината тяжело вздохнул, прежде чем продолжить. Было очевидно, что ему бы очень не хотелось продолжать, но он все равно это сделал. В груди Слуги забурлили какие-то неописуемые эмоции, но он подавил их, предпочтя терпеливое ожидание, чтобы ясно услышать слова по мере их выхода. — Я приказываю тебе, Комаэда, — медленно и почти насмешливо протянул Хината, — Не делать ничего неразумного, чтобы я не заставил тебя вернуться в больницу. Все, что кто-то из нас, посчитал бы нерациональным, потому что, видит Бог, твое чувство морали искажено, даже когда ты не находишьчя в состоянии отчаяния. Осознав, с какой проницательностью Слуга отнесся к его словам, он, по крайней мере, был немного удовлетворен. Слуга подождал, пока Хината задумался на мгновение, а затем выслушал его и продолжил. — И я ожидаю, что ты будешь следовать некоторым основным правилам, иначе твой метафорический поводок станет намного короче, ясно? Во-первых, не настраивай против себя остальных. Они и так... не очень-то тебя и любят. Во-вторых, не перемещайся по островам в одиночку, особенно посреди ночи. Единственная причина, по которой я тебя нашел, это то, что тебя сдали. «Ах, типичная Цумики», — кисло подумал он. — И в-третьих, как я только что сказал, не делай глупостей. Знаешь, включая закупку фейерверков, взрывчатки, оружия и всего, чем ты можешь нам навредить. Можем ли мы договориться насчёт этого? Он действительно был проницателен, Слуга мог хотя бы это признать. Его улыбка выражала удовлетворение и одобрение, и он восторженно хлопнул в ладоши. Или, скорее, он хлопнул одной рукой по безвольной другой. Он был уверен, что в его глазах сияли звезды, когда он пристально смотрел на Хинату, хрипло крича, — О, я знал, что ты сможешь! Затем он позволил своей улыбке стать безмятежной — он был совершенно послушным, как и следовало той роли, которую он скрупулезно отрабатывал вот уже два года. Он, как обычно, выполнит свою сделку. Он был не самым жестоким из всех Осколков. — Конечно, как и обещал, я не могу ничего сделать, кроме как угождать тебе. Так что даю тебе слово.       Хината задумчиво промычал. — Хорошо, — ответил он, четко и просто по существу. Затем он встал, сначала отряхнув песок со своих штанов, а затем уставившись вниз полуприкрытыми веками и ожидающе протянул руку. — Не заставь меня об этом пожалеть. Слуга взял её и поднялся. Улыбаясь, он легко ответил, — Конечно, нет, Хината-кун. В этом ты мне можешь довериться!       Это было мрачной реальностью. Дела пошли... определенно не по плану. Мягко говоря, так оно и было. Просто его удача.       Хината схватил его за запястье — очевидно, его собственное. Слуга был бы гораздо больше удивлен, если бы он активно потянулся за другим запястьем. Казалось, ему было явно неприятно даже смотреть на эту руку, не говоря уже о том, чтобы прикоснуться к ней. Хм, наверное, именно поэтому он так хотел ее удалить, просто чтобы больше не видеть ее. Учитывая, что он взял на себя роль своего рода главного надзирателя или что-то в этом роде, он не мог просто игнорировать Слугу, когда ему заблагорассудится, поэтому, он и не мог игнорировать то, что было прикреплено грязными стежками и марлей к его культе. Хината увел его с пляжа, и Слуге ничего не оставалось, как последовать за ним, даже несмотря на то, чего бы он ни хотел в противном случае. Доверял ли он Хинате целиком и полностью, и не собирался ли он на самом деле просто тащить его туда, куда посчитает нужным? Так или иначе, это было бы логичнее, наверное. У Хинаты не было никаких причин доверять ему, вообще никаких.       Почему же тогда казалось, что он это делает?       Все действительно было очень запутанно.