Ārpus realitātes ar tevi

— Надеюсь, мы решим сей важный вопрос к окончанию этого лунного цикла. Иначе господин разъярится, как буря над пустыней… — Сигма томно вздохнул и потянулся за стопкой старинных, едва не рассыпающихся от времени и пыли пожелтевших бумаг, на которых проступали редкие, выцветшие от веков печатные буквы. Следующий император, к счастью, сумел заполучить несколько таких редчайших экземпляров. — Я так измождён, что едва держусь, душа, кажется, лишь наполовину в теле. Но, пожалуй, откланяюсь, пока не начался новый виток головокружения. Иначе в следущий раз, боюсь упаду на этом же месте. Он медленно направился к массивной двери, словно неся на плечах груз долгих бессонных ночей, совсем забыв о драгоценных бумагах, которые так и остались у него в руках. Лишь на полпути к мрачным, жутким покоям Достоевского он заметил это. Но если он принесёт незавершённые бумаги, его ждёт не иначе как серьёзное наказание. Как там гласит пословица? "Незаконченное дело хуже плохо сделанного." Возможно, он мог бы на время оставить бумаги у дворецкого, ведь тот всегда славился своей дотошной надёжностью. Но было одно "но": этот человек был не менее странен, чем сам Фёдор, и даже сейчас мысль о встрече с ним слегка нервировала. Он обладал той зловещей атмосферой, которая была заметна особенно в сумраке. "О, совсем забыл! Нужно ему сообщить, что его любезнейший господин собирается принимать гостей." Меньше мыслей, больше дела. Сигма пошёл дальше по длинному, узкому, тёмному коридору, который был больше похож на бесконечно мрачный тоннель, будто ведущий в самые покои дьявола - настоящий ад. Хотя, если задуматься, Фёдор ничем не уступает самому Люциферу. Он скорее напоминает суккуба, очаровывающего, заглатывающего в свои тёмные сети каждого, кто хоть немного привлёк его внимание. Сердце Сигмы начинало биться чаще от этих мыслей, воспоминания всё ещё горели, как и в тот первый раз. Полгода прошло, но ничто не изменилось. Все так же было страшно, будто впервые, как слухи о господине не давали покоя и пугали его. Его резкие размышления прервал Иван, дворецкий, чья суровая, угрюмая фигура внезапно появилась из тени. Он больше напоминает старого кота, что повидал жизнь, крадётся тихо и подпускает лишь одного человека. Кажется, он больше всех пострадал от сурового нрава Достоевского. — Ты всегда был таким рассеянным или это твой особенный случай? Хотя... Впрочем, неважно. Господин велел передать, чтобы ты немедленно пришёл, у него есть особая просьба, — голос был низким, как шум на грани слышимости, а взгляд — ледяным, словно сам тёмный и холодный вечер. Мужчина уже собирался скрыться в полумраке, но Сигма успел остановить его, тронув за плечо. — Пожалуйста, позаботьтесь об этих бумагах и уберите их в надёжное место. Я нечаянно захватил их с собой, не заметив этого, — он протянул стопку Гончарову, виновато опуская взгляд, словно ища прощения за свою невнимательность. Понимая, что ничем это не поможет. — Ладно, но учти: ты у меня в долгу, — дворецкий принял бумаги и растворился в сумраке, шагая бесшумно, словно тень. Было жутковато, как он внезапно возникал и исчезал, особенно в этих зловещих коридорах. Незаметно для себя самого он уже оказался у старинных дверей. - Вот и покои достопочтенного… Словно мышеловка, в которую легко войти и невозможно выйти. Словно тебя поглатывает иной мир. Распахнув дверь, мужчина вошёл в помещение, оглядываясь, ищя глазами Достоевского. — Почему вы задержались? Вы знаете, какое наказание за неисполнение правил. Но на этот раз я готов простить вас. - мужчина лишь слегка превысил тон. - Докладывайте, — голос пробирал до костей. Мужчина, сидящий за массивным столом, медленно перевёл взгляд от пламени свечи на собеседника. — Ах да, ещё узнай о неком Накахаре, который, как мне стало известно, занял престол во Франции. Уж больно они близки с объектом. Сигма неловко переступил с ноги на ногу, ощущая, как напряжение нарастает, а его собственная тень кажется всё — Этот человек… Он скрытен, как полночь без луны. Оказалось, что он не просто знает о слежке, а открыто намекнул на это, жестоко убив несколько шпионов и вырезав на их телах стихотворные строки. Мы ещё не завершили расследование, но его влияние уже видно: он стал ближе к народу, хотя прежде почти не появлялся на публике. Его портрет скоро доставят, так что на следующей неделе вы сможете увидеть его. Говорят, он харизматичен, осведомлён обо всех важных персонажах, их статусе и последних новостях. Из трёх братьев он выжил один, и подозрения ведут к тому, что это не случайность… прошу прощения, это всё, что мы пока выяснили. — Так, ты говоришь, он оставил стихотворные строки на телах жертв? Что именно там было? — Достоевский пронзительно смотрел на Сигму, чьё лицо сохраняло невозмутимость, но его пальцы нервно дёргались. — Перестань трогать руки. Мне нужен человек с выдержкой, ты же понимаешь это? Сигма сглотнул, выровнял дыхание и медленно, но уверенно ответил: — Понимаю, но… вы всё-таки перегибаете палку. Но не успел он договорить, как дверь резко распахнулась, и в комнату ворвалась женщина в дорогом, но слегка взъерошенном платье — Мария Достоевская, его мать, лицо которой пылало негодованием, а руки всё ещё подрагивали от усталости и волнения. — Как это понимать?! Я, твоя мать, узнаю от третьих лиц, что тебя собираются навестить какие-то гости? Неужели до такой степени вседозволенность? — её голос звенел, и глаза сверкающими угольками смотрели на сына. — Понимаешь, какая это была пытка — мчаться сюда по этому тёмному лесу, сквозь эти проклятые заросли! Дождь лил как из ведра, ветер чуть не снёс меня вместе с каретой! а на дорогу я едва не угодила в ужасные лужи! Разве так можно поступать с собственной матерью?! Она тяжело вздохнула, всё больше распаляясь от наигранной обиды, прикладывая кружевной платок к лицу, будто смывая невидимые слёзы, и опустилась на край кровати, обиженно-надменно обводя взглядом комнату. — Что подумают люди? Что скажет общество, если они узнают, что их светлый, достопочтенный Достоевский так жестоко обращается с родной матерью, заставляет её пробираться через шторм, как простую крестьянку! Какое бескультурье, какая грубость! Да, ты можешь быть всемогущим здесь, в своём доме, но с матерью так не поступают! Надеюсь, слухи о твоём дурном воспитании не разлетятся по округе. О, я чувствую себя несчастной, оставленной женщиной… — и, драматично воздев глаза к потолку, она добавила с упрёком, — только представь, что могли подумать обо мне в обществе!тяжелее и темнее. Сигма ощутил, как напряжение спадает с его плеч, стоило только покинуть эту давящую атмосферу, будто пропитанную ароматом цветов и скрытой власти матери Достоевского и его самого. Он осторожно закрыл за собой тяжелую дверь, и тишина огромного зала окутала его – как затишье перед бурей Высокие потолки, усыпанные роскошными люстрами, словно замерцали над ним, а блестящий пол, покрытый старинными мозаичными плитками, казалось, звенел под его шагами, отражая блеск хрусталя и позолоты. Сигма ступал почти бесшумно, чтобы не потревожить эту идиллию. Самое тихое место, что можно найти, где даже шепот было слышно. Он на мгновение остановился у внушительного мраморного столба, разглядывая завитки в его рисунке, и словно по привычке бросил взгляд на большой позолоченный портрет его госпожи, висящий над камином. Её острые черты, взгляд с портрета казались проникающими насквозь и, будто бы даже с холста, она по-прежнему имела власть над ним. Проходя дальше, Сигма свернул в узкий коридор, уводящий от зала, и его мысли перенеслись к тому, что его ждет впереди. Снова этот странный Гончаров. Чудак, который умудрялся занимать настолько незначительное положение, и при этом всегда успевал вмешаться там, где его никто не ждал. Словно паук, сплетающий паутину на задворках огромного особняка, Гончаров всегда был осведомлен обо всех мелочах, и порой казалось, что он знает даже больше, чем сам господин. Но данная мысль полнейший бред, гончаров в руках Достоевского, беспрекословно выполняющий любое его поручение. Это значит, что у Ивана нет и шанса против своего владельца. Сигма глубоко вздохнул, готовясь к неизбежной встрече с этим человеком, и, не желая привлекать лишнего внимания, шагнул в его сторону, ловя взглядом каждый штрих и поворот этой роскошной, но пустой картины чужого великолепия.