на коленях мир — на престоле двое

всё твое и мое

что хотим то берем

на коленях мир

на престоле двое

это мы с тобою

лишь мы — ты и я

(с)

чу ваньнин сладко обнимает его талию ногами. то, что я ложусь под тебя — мой подарок, а не твоя победа. я знаю, баобей. от этого всё только лучше. со стола летят шашки вэйци чжэньлун — вместе с картой — к черту это, к черту все, кроме чу ваньнина, призывно раскрывающего колени — как крылья бабочки. мо жань берет его на столе, здесь, сейчас, пока где-то за тысячи ли их марионетки ровняют с землей духовную школу жуфэн. жуфэн сгорает до тла — говорят, из 72 городов не нашлось ни одного мужчины — и в этот вечер император и его спутник распивают белые цветы груши, сидя на крыше дворца ушань. сияющий лунный цвет ласкает кожу чу ваньнина, когда мо жань запускает руку под ханьфу, обнажая бедро. слуги под карнизом разбегаются от громких грубых стонов — не попадайтесь императору, не злите его, он занят, сейчас лучше не тревожить. чу ваньнин играет на гуцине — сияющий белизной, возвышенный небожитель — когда у его ног опускается грязный пес, пахнущий огнем и битвой, с мечом в крови — учитель, я убил их всех. и от их поцелуя заклинатели отворачиваются, будто происходит что-то непотребное. мо жань рычит — проваливайте — все — и покорно кладет голову на колени чу ваньнина, чувствуя, как тонкие пальцы вместо струн гуциня ласкают его. гладят по шее, по щекам, чешут волосы — так приятно, так хорошо, и мо жань не может удержаться от тихого скулежа. когда всё мирно, наступающий на бессмертных смотрит, как практикуется с мечом его учитель. они сбежали на западный склон горы, где бескрайняя зеленая трава врезается в горизонт, и кроме пушистых облаков у них нет спутников. движения чу ваньнина — как ветер, как удар молнии — стремительные и грациозные, неотвратимые. он взмахивает новым мечом, который достал мо жань — все лучшее императрице — не божественное оружие, но для тренировок сгодится. ваньнин смеется, оборачиваясь на него — под ноги плавно опускаются листики бамбука, срубленные мечом — хочу стереть с лица земли цитадель таньинь, что думаешь? небожители над нами не властны. очень скоро бессмертный бэйдоу собственноручно поджигает главную обитель цитадели, и под его мечом — как лесной бамбук — ломаются шеи старейшин. ветер безжалостно развевает его белые одежды, как флаг, и так легко поверить, что он явился вершить земную справедливость. все знают — опаснее наступающего на бессмертных тасянь-цзюня никого нет. да что вы, стойте, разве вы не слышали? его учитель, всюду сопровождающий его, с ликом холодным как лед — ему стоит только открыть рот, и лезвие бугуя окажется у вашего горла. император, вам следовало бы завести императрицу или хотя бы собрать гарем наложниц. ах— ночью наложница стонет под ним, царапая спину, и красный шелк под ними уже скользкий от спермы и смазки — но, в конце концов, они только начали. в туманном перерыве между — между — мо жань тянется за стеклянным флакончиком — смотри, что нашел на деревенской ярмарке. старуха травница сказала, самый мощный афродизиак. чу ваньнин ухмыляется, мурлыкает ему в шею, прижимается снова твердым членом к бедру — разве я недостаточно хочу тебя? или это тебе, глупый пес? мо жань с рыком и смехом подминает его под себя — и склянка с афродизиаком скатывается на пол, забытая и ненужная. на следующий день, когда солнце в зените, они занимают купальни мяоинь, оставляя охрану стеречь вход. среди ослепляющего жара, влаги и тумана мо жань забрасывает ноги чу ваньнина себе на плечи. шепчет, прижимаясь поцелуем к хрупкой ступне— лик женщины, но строже, совершенней, природы сотворило мастерство царь и царица сердца моего.