Невозможно не смотреть

Аль-Хайтам – сексуальный. Одна напыщенная походка чего стоит: мыщцы бедер перекатываются как леденец на языке, крепкая спина держится ровнее мачты, а серебристая укладка безусердно колышется словно под нежнейшим морским бризом. Кавех каждый раз топит мимолетный трепет, почти топчит, когда он опускается в пятки. Ударить бы разок эту самодовольную рожу, взглянуть в изумрудные глаза, а потом впиться в губы грызущим поцелуем, затем ещё одним и ещё.. Кавех проклинает свою искреннюю любовь ко всему прекрасному, потому что именно она – злостный корень его возбужденных воздыханий по раздражающему зануде за стенкой. Кавеху и секунды не нужно, чтобы накидать список из минимум пятидесяти причин его собственной безрассудности: во-первых, Аль-Хайтам – непробиваемый баран. Он тот самый медленноидущий пешеход, которого не обойти, тот многодумный покупатель у лавки с фруктами, за которым выстраивается очередь в пять (вскоре пыхтящих от ожидания) человек, он тот, до кого не докричаться на улице, даже если вы всего в двух шагах. Во-вторых, у этого самого барана абсолютно, совершенно отсутствует вкус. Кавеха до сих пор берут мурашки от того нечта (Аль-Хайтам упорно называет это «практичным светильником»), что было притаранено две субботы назад после очередного медлительного обхода базара. С одной стороны, Кавех рад, что в тот выходной назначил встречу с заказчиком – ему удалось избежать невыносимой чесотки от десятиминутных выборов трёх харр, с другой – ему же пришлось разбираться с новопреобретенным уродством. Стоит сказать, что после недолгих размышлений (Кавех не мог смотреть на это больше двух с половиной минут), «светильник» обжился в комнате Аль-Хайтама, в самом недоступном Кавеху углу. К третьей причине у Кавеха волосы на затылке встают дыбом, но больше потому, что из-за стенки выходит виновник его терзаний и моральных мучений, вот только тот без футболки. И без штанов. Бежевое, в данную секунду кажущееся крохотным, если не прозрачным, полотенце прикрывает то, от чего бы Кавех скорее всего задохнулся. Медленно его глаза ползут по боже-каким-же-красивым мышцам торса и груди, пока не натыкаются на ни капельку неудивленный взгляд Аль-Хайтама. -О, я думал, ты сегодня в Академии, – бросает мелюзга божественной внешности, и потому Кавеху приходится воображать сгорбившихся стариков, танцующих языческий танец, чтобы хоть как-то вывалить: -Я.. закончил ещё вчера.. Какого чёрта, Аль-Хайтам?! Последние слова летят в я-бы-блять-облизал спину, чтобы хотя бы создать видимость неудовлетворения. Которое, между прочим, клокочило под диафрагмой, когда Аль-Хайтам быстро скрылся без объяснений. Проходит неделя, в течение которой Кавех не находит себе места – из-за каждого угла он выжидает такую желанную фигуру, с десяток листов он исчиркал в попытках изобразить те скаты, в которые хочется впиться если не зубами, то хотя бы поцелуем. В смущении каждый из тех эскизов был лмбо перечеркнут, либо разорван – да он же ведёт себя как пубертатный подросток, причём невыходящий из состояния утренней эрекции. Что за хрень? Спустя ещё неделю Кавех смиряется со смущением, затем и со стыдом, откровенно пыская слюни на свои собственные фантазии в уединении.