i'll tell you my sins and you can sharpen your knife.

Раннее воскресное утро оставалось лёгкой весенней пыльцой на кончике носа и заставляло жмуриться от взгляда на яркое солнце, что уже во всю светило несмотря на время, которое показывало лишь 9:02. Улицы были пусты, и только изредка проходили люди, которые с сонными лицами измученно улыбались своим собеседникам. Утро воскресенья всегда и для всех значило разные вещи: кто-то страдал от похмелья и выходил на улицу чтобы освежиться, кто-то шёл на утреннюю смену на работе, самые счастливые спокойно спали, но кто-то был этому утру искренне рад: одним из искренне радостных людей был парень по имени Хан Джисон, направлявшийся в своё излюбленное место по своей излюбленной дороге, которую за год он выучил уже наизусть, замечая всё новые и новые мелочи по пути и получая от этого ещё больший приток спокойствия и наслаждения в лучах поздней весны. Копна каштановых волос, что немного развевалась на лёгком ветру, отражала лучи, которые мягко омывали слегка смугловатое лицо и переливались на тонкой золотистой оправе очков; глаза глубокого древесного цвета изучали природу и начинающие цвести зелёной листвой деревья, которые ветками цеплялись за края длинного бежевого плаща. Кремовый свитер, белая рубашка под ним, чёрные брюки и классические лакированные туфли на ногах, которые уже были слегка изношены временем, а лак порядком изодрался – один из самых любимых нарядов парня, который по какой-то непонятной причине так сильно захотелось надеть сегодня, будто сегодня был праздник, будто должно было произойти что-то по-настоящему значимое. Джисон с детства был нелюдим, никак не мог найти места в жизни: он всегда искал что-то или кого-то, не находя, упуская и теряя, он не мог найти свой дом – своё пристанище и свою тихую гавань, где его всегда могли принять, полюбить и понять. Студенческие годы пролетели кратким мигом, утопая в барах и клубах, все «друзья» разлетелись кто куда, абсолютно забыв про его существование и совсем не интересуясь им; когда-то они вместе строили планы о далёких города и странах, но теперь в ответ на телефонный звонок Джисон получал лишь: «Алло? Кто это?» – удалили номер, предполагал он. Одиночество удручало. Дни тянулись долго и туманно, оставляя на краях памяти только пыльные оттенки табачного дыма, а душа, казалось, и подавно покинула тело Джисона. Вечным спутником его разума стала ностальгия, что неотрывно преследовала его не только в пьяном, но и в трезвом виде: как кадры киноплёнки его сознание прокручивало все яркие моменты жизни, и это было единственным, что заставляло парня так чисто и спокойно улыбаться, но точно так же тоскливо и скупо ронять капли слёз после. Он жил прошлым – не видел другого выхода. Осознание, что он лишь легко заменимая деталь в круговерти такого большого мира, расстраивало, но в то же время и смиряло: он учился находить радость – в утреннем чёрном кофе, в музыке, в старой, но верной ему гитаре, у которой давно уже было пора заменить струны, в строках старых книг с потёртыми страницами, в каплях дождя и в раннем тумане, что так полюбился ему своей свежестью – но это были лишь мелочи, которые только слегка скрашивали его жизнь, не давая мраку им завладеть, ведь будет откровенной наглостью соврать, что он не думал свести счёты с жизнью. После устройства в одну из компаний по его направлению ничего не изменилось, он лишь гнил, всё так же проводя вечера пятницы и субботы в барах, утопая в дешёвом пиве в компании каких-то ребят, встреченных там же, имена которых он помнил лишь отдалённо. Так и проходила его рутина, закапывая всё глубже и утягивая в эту бездонную дыру бессмысленного существования, но уж точно не жизни, о которой он так мечтал. Все воздушные замки рассеялись слишком быстро, оставляя его в маленькой затхлой квартирке с пыльными полками и клеймом из пары слов: «взрослая жизнь». Одним из таких вечеров, когда ватные от алкоголя ноги вели его в абсолютно неизвестном направлении, когда ветер легко забирался под кожанку, обволакивая и задевая закрома лёгких, когда звёзды казались ярче, а улица темнее, где-то высоко над землёй блеснуло золото, на котором ненароком сфокусировалось внимание парня – и всё было размыто кроме этого блеска, что так манил и завораживал, не давая от себя отвернуться. Не до конца осознавая свои действия, он лишь брёл вперёд, смотря наверх как очарованный, всё ближе и ближе, пока не врезался в какую-то тёмную фигуру перед собой, что заставило его остепениться и осмотреться вокруг. Перед ним стоял довольно молодой короткостриженый парень в рясе, которую обычно носили послушники храма, и отряхивал себя одной рукой от столкновения, держа второй книгу – Библию, наверное. – Ох, чёрт, простите, – начал было говорить Джисон немного скомканным голосом, прерывая себя же на полуслове, – то есть, нет, не чёрт, так же нельзя говорить, да? Боже… то есть… блять… – совсем запутался он в словах, хватаясь за голову и жмуря глаза, в ответ получив только небольшой смешок, но совсем не саркастичный, скорее даже искренний. – Что же Вы, всё в порядке, не ушиблись? – по-доброму поинтересовался послушник, аккуратно складывая руку на плечо Джисона и мягко заглядывая в его лицо. – Да, да, всё в порядке, просто… – он поднял голову, смотря в то место, что так манило его своим золотистым блеском – им оказался крест, что стоял на куполе храма, гордо возвышавшегося посреди просторной, но чистой и опрятной площади, – я просто засмотрелся на… на него, – парень указал пальцем на крест, который всё так же блестел в лунном свете, как ещё одна звезда, что была приближена к земле. – Крест? А, да, мы чистили его совсем недавно, блестит как новенький, так что это неудивительно, что он так Вас завлёк, – пояснил молодой человек в чёрном, всё так же со спокойной улыбкой глядя на Джисона, после чего взгляд его переметнулся на его ноги, которые совсем уже переставали держать, переминаясь на одном месте, чтобы хоть как-то поддерживать координацию, и взгляд его слегка нахмурился, он свёл брови к переносице и поджал губы. – Вам, наверное, нехорошо, давайте сядем? – сказал он и, не дожидаясь ответа, подхватил парня под локоть и повёл к скамье, что стояла прямиком напротив храма. «И откуда в этом худощавом парнишке столько силы?» – только и успело пронестись в голове Джисона перед тем, как его с шумным выдохом усадили, всё так же уверенно и крепко удерживая, чтобы он не упал, после чего тёмная фигура села рядом, положив библию себе на колени. Взгляд снова приковал крест, что переливался в темноте, и это не скрылось от глаз послушника. – Как Вас зовут? – начал спустя пару минут тишины разговор молодой человек, переведя взгляд. – Хан Джисон, а Вас? – парень посмотрел на него в ответ. – Ким Сынмин, приятно познакомиться, – мягко улыбнулся собеседник, протягивая ладонь и получая тёплое рукопожатие. – Джисон, Вы верите в Бога? – такой ожидаемый вопрос от человека, который служит в храме, и почему-то он всё равно застал Джисона врасплох. – Честно говоря, даже не знаю, – потупил он взгляд и задумался: он действительно не особо думал о религии, только в детстве, когда бабушка отводила его на богослужения пару раз – не до мыслей о Боге, когда думаешь только о том, как бы выжить неделю или хотя бы этот день. – Думаю, я бы мог верить в Бога, но слишком много вопросов меня останавливает. Наверное, Вы уже устали от этого детского вопроса, но, если бы Бог существовал, разве происходило бы столько войн, бедствий, болезней и смертей? Ну и, знаете, всё в этом духе… – Люди и правда часто задаются этим вопросом, когда дело касается веры, и, нет, я не думаю, что это глупый или детский вопрос, – Сынмин посмотрел вперёд и слегка откинулся назад в раздумьях. – Знаете, я и сам задавался этим вопросом, пока не обратился к Богу, но Он помог мне найти ответ: мир, вселенная – это чёрно-белый спектр – белый не может существовать без чёрного, как и чёрный не может существовать без белого. Две крайности: белый и чёрный, добро и зло, рай и ад. Бог создал Адама и Еву по образу и подобию Своему, абсолютно чистыми и безгрешными, но они были просто людьми, и даже в раю, имея всё самое лучшее и блаженное, они выбрали грех, за что и были сосланы на землю. Вообще люди – удивительные создания, которые не могут существовать лишь в добре, как и во зле. Если бы Бог послал на землю вечный мир и благодать, люди нашли бы, как её очернить, потому что просто не умеют жить по-другому. Во всём нужен баланс, и в мире тоже. Если человеку хорошо, то однажды обязательно станет плохо, а если ему плохо, то однажды станет хорошо, понимаете? Добро и Бог – это свет, но свет всегда отбрасывает тень, в которой рождается мрак, зло и дьявол: свет не может существовать без тени, как и тень не может существовать без света, – Сынмин, закончив свой монолог, обернулся на Джисона. – Что Вы думаете по поводу этого? – тот, сложив ладони вместе и оперев на них подбородок, усердно обдумывал только что услышанные слова и сверлил взглядом пустоту перед собой – такой простой ответ, лежавший на поверхности, и всё же он не смог додуматься до него сам. – Наверное, это звучит разумно, – туманно произнёс он, – но мне определённо нужно будет обдумать это ещё разок, – Джисон закрыл глаза и вздохнул полной грудью, после чего встряхнул головой, будто отгоняя от себя мысли, что лезли в его черепную коробку, откладывая самоанализ на другой раз, откинулся на спинку скамьи и грустно усмехнулся. – Всё равно мне не место в храме. Бог не принимает… таких, как я. – Но Вы ошибаетесь, – он расширил глаза и свёл брови к переносице, – Бог принимает всех без исключений, если Вы примете его. – Всю свою жизнь, сколько я себя помню, я слышал только обратное. – Что ж, тогда позвольте рассказать одну историю, которую я и сам однажды услышал, – Сынмин прочистил горло, прежде чем начать говорить. – Зашла как-то раз одна девушка в храм, чтобы помянуть своих умерших родственников. Внутри ей встретилась пожилая женщина, которая посмотрела на неё с презрением и сказала: «Разве Вы не знаете, что в храм нельзя ходить в открытой одежде? И почему у Вас звенит телефон? Это неуважение. Придёте тогда, когда будете знать правила посещения храма, а сейчас уходите, Богу неугодны такие люди, как Вы», – и девушке не оставалось ничего другого, кроме как уйти. Выйдя из храма, она увидела скамейку и села на неё, но к ней подсел парень. «Кто Вы?» – спросила девушка. Парень посмотрел на неё, улыбнулся и сказал: «Я Бог, хотел посмотреть, как люди обустроили мой дом». «Тогда почему же Вы здесь? Разве Вы не должны быть внутри?» – с недоумением спросила она, но он только грустно ответил: «Они тоже меня выгнали». Джисон звонко рассмеялся. – Какая глупая и абсурдная история, не думаете? – он думал, что послушник обидится на его смех, но в ответ он встретил только мягкую улыбку и понимающий взгляд, и это удивляло так же, как и успокаивало. – Возможно так и есть, но, по-моему, но она прекрасно передаёт свой главный посыл божественного всепринятия. Все мы дети Его, и каждого он будет рад видеть, как в притче о блудном сыне, – Сынмин шумно выдохнул. – Я, честно сказать, и сам не думал, что Он меня примет, но, как можете заметить… – он развёл руки в сторону, демонстрируя рясу как подтверждение своих слов. – Хорошо, я понял, – только и оставалось сказать Джисону, прежде чем задуматься снова, прислушиваясь к блаженной тишине. Может, этот парень не такой уж и дурак, как могло показаться сначала, вещи говорит правильные, хоть и странные для восприятия затуманенной головы. Алкоголь в крови постепенно рассеивался, а голова была забита под завязку, особенно после разговора с послушником. До ушей Джисона отдалённо доносились голоса людей, которые только забивали его голову ещё сильнее, крест наверху уже не блестел так же ярко, как полчаса назад, а ветер под кожаной курткой начал проникать сквозь рубашку, постепенно сковывая тело холодом как небольшими иглами. Хотелось домой. – Я, наверное, пойду, – сказал было парень, аккуратно вставая со скамьи, но Сынмин протянул ему книгу, которую нёс всё это время с собой. – Возьмите, в честь знакомства, подарок, – он поднялся, – это Библия, Новый завет, оставьте её себе и почитайте, может, найдёте для себя ещё какие-то ответы на интересующие вопросы. А если не найдёте, приходите, меня всегда можно найти здесь. Джисон взял книгу и осмотрел её со всех сторон: в мягком кожаном переплёте, не самая новая, но точно не старая, уголки страниц были с обрезанными мягкими концами, а внутри было вставлено несколько маленьких цветных закладок-стикеров. Пробежавшись по страницам от корки до корки большим пальцем, он сложил её в портфель, думая, что как-нибудь обязательно стоит ею заняться, потому что в последний раз из религиозных книг в руках он держал только детскую Библию в картинках, которую в детстве дарила ему бабушка. – Спасибо Вам большое, Сынмин, – он искренне поблагодарил молодого человека и уже собирался уходить. – Заходите к нам в это воскресенье, может, именно это место Вы так долго искали, не зря ведь так засмотрелись на крест, значит, Бог привёл Вас сюда, – непринуждённо сказал он, – может, это был знак? – Сынмин улыбнулся своей доброй улыбкой и поклонился на прощание, сложив руки в районе живота. – Надеюсь ещё раз Вас увидеть, до встречи! – Да, до встречи… – растерянно ответил Джисон, поклонившись в ответ. Он всё ещё не знал, состоится эта встреча или всё-таки нет, но странноватый молодой человек и правда заставил его задуматься своими словами, которые так глубоко поселились у него в голове. Он шёл домой, размышляя о Боге, вселенной, мире, о чёрном и белом, о принятии и о доме. Это было полгода назад. Сейчас же он умиротворённо шагал по направлению к тому самому храму, у которого он однажды так глубоко задумался о вере, кажется, впервые за свою жизнь. Предаваться этому воспоминанию было приятно, ведь именно в тот роковой вечер его жизнь перестала иметь в себе только мрачные оттенки, запрятанные в тумане. Жизнь обрела смысл. Каждое утро он просыпался не с мыслями о противности своего собственного существования, а с благодарностью за новый день, который может принести ему радость. Тёплый ветер залезал под края плаща и грел своими касаниями. Птицы, только-только прилетевшие с юга, заливисто щебетали, как будто приветствуя весенние деньки, вокруг всё постепенно зеленело и обретало новые краски, а яркое солнце отливало ослепляющим светом в кресте, на который так привык смотреть Джисон, как своё личное приветствие с Богом, к которому он стал возвращаться вновь и вновь. Дойдя до здания, издалека он ещё раз окинул его взглядом: величественное, красивое и спокойное, ждущее любого в своих стенах, принимающее и любящее каждого, кто решился заглянуть. Потихоньку начинали собираться люди, заходящие по одному внутрь – начиналась утренняя служба, на которую никому не хотелось опаздывать, ведь в этот раз проповедь вёл молодой пастырь, которого все безумно любили, который спас Джисона однажды у дверей этого самого храма. Парень планировал было зайти, но его взгляд, скользящий по заходящим людям, внезапно остановился на фигуре в чёрном, что стояла на месте и не двигалась, неотрывно смотря наверх, на отливающий солнцем крест, который отражался в его солнечных очках. «Странный тип…» – подумал Джисон, собираясь заходить внутрь. И всё же что-то было не так, что-то не давало ему просто пройти мимо странного человека в чёрном, держало и не отпускало, что-то подсказывало, что ему нужна была помощь. «Кажется, засмотрелся на крест, совсем как я когда-то», – подумал он про себя, задумчиво глядя на парня в чёрном, как в голову ему ударило осознание того, что именно он должен сделать. «Он тоже одет во всё чёрное, смотрит туда же, куда смотрел я, не решается войти и выглядит отрешённым… Я уверен, что это знак. Теперь пришла моя очередь помочь человеку, как мне помог Сынмин, он ведь выглядит совсем как я раньше!», – Джисон заликовал изнутри, его разрывала радость от приятного понимания, что, возможно, в этот момент времени Бог послал его, чтобы теперь он помог человеку найти свой дом, как нашёл его когда-то и он сам. Хан медленно вдохнул и резко выдохнул, набираясь решительности, сжал руки в кулаки, натянул самое приятное выражение лица, которое только мог себе представить, и уверенным шагом направился к мрачной фигуре, усердно стараясь скрыть лёгкую дрожь в ногах. – Извините, – попытался он его окликнуть, подняв ладонь и улыбчиво глядя, но не получил никакого ответа, более того, в его сторону даже не обернулись. – Извините, молодой человек! Фигура в чёрном повернула голову в ту сторону, откуда шёл голос, и безразлично посмотрела, держа руки, одетые в кожаные перчатки, в карманах пальто. Точнее, Джисон мог лишь предположить, что посмотрели на него безразлично, ведь у него на носу были солнцезащитные очки, сквозь которые не получалось разглядеть хоть что-либо, но почему-то он был уверен, что ни его лицо, ни взгляд не выражали каких-либо эмоций. – А? Ты это мне? – с настолько надменным тоном произнесла фигура, что парень даже растерялся: уж точно не ожидал он услышать в ответ такое сквозящее в словах похабство – и всё же он решил не подавать виду. – Да, я Вам, – сохраняя позитивный настрой и слегка неловкую улыбку проговорил он, теребя кольцо на своём пальце, – Вы здесь первый раз? Незнакомец молчал, продолжая без единой эмоции на своём лице прожигать дыру в парне напротив, а возможно и изучая его внешний вид, сказать наверняка было точно нельзя. – Не первый, – спустя пару десятков секунд молчания наконец-то ответил он, после чего замолчал, давая неловкой тишине повиснуть между ними. Джисон всё так же глупо улыбался, разглядывая лицо незнакомца и его внешний вид, пытаясь найти хоть что-то, за что можно было бы зацепиться и продолжить диалог, но пока что видел он только обилие чёрного, собранное в одном человеке, и отсутствие элемента любого другого цвета: чёрные туфли, чёрные брюки, чёрная рубашка, перчатки и пальто. Такой выбор одежды изначально показался парню несуразным, ведь на улице было уже достаточно тепло, но в этой ситуации это была одна из последних вещей, на которые хотелось обратить внимание. «Странный», – только и успело пронестись в голове Джисона, прежде чем он опомнился и попытался продолжить диалог. – Так, значит, Вы тоже ходите в этот храм? – с надеждой спросил парень, не оставляя в покое кольцо на пальце. – Мне кажется, я ни разу Вас здесь не видел… Я Хан Джисон, а Вас как зовут? – Не хожу, – грубо перебил его незнакомец. При взгляде на него, казалось, будто он и не живой вовсе, ведь как можно говорить настолько спокойно, однотонно и грубо, не выдавая ни одну из эмоций? Слова звучали настолько остро, что Джисон опешил. – Как же тогда Вы… то есть… почему тогда Вы сейчас здесь? – спросил парень и, честно признаться, ему действительно это было интересно, но в ответ он получил лишь глубокий вымученный вздох и запрокинутую голову, а под стёклами очков, он уверен, глаза закатились изо всей возможной силы. – Тебя это волновать не должно, – грубо. Незнакомец явно хотел, чтобы от него отстали, но, похоже, недооценивал желание парня в кремовом плаще поговорить, а чем больше ему грубили, тем сильнее он хотел достучаться. – Почему? Но Вы так смотрите наверх, Вам ведь интересно, да? Вам ведь хочется зайти, но Вы боитесь, разве я не прав? – глаза Джисона загорались всё сильнее, а слова становились увереннее, тон голоса повышался и, казалось, что изнутри он начинал понемногу закипать. В ответ прозвучала тишина – человек в чёрном был озадачен, как показалось парню. Он снова повернулся лицом к храму и задумчиво на него взглянул, поднося ладонь к лицу и подпирая подбородок большим пальцем. Джисону было до ужаса интересно, почему грубость внезапно прекратилась и его послушали. «Неужели я оказался прав?» – и будто вторя его мыслям, незнакомец усмехнулся, слегка оголяя ряд белоснежных зубов и небольшой, но острый клык. – Я Ли Минхо. И, да, твоя правда. Но, видишь ли, я противен Богу, меня в этом месте явно не ждут, – было слышно, как его голос смягчился, и всё равно сказал это он пренебрежительно, но так легко, будто лично был знаком со Всевышним, – и он даже не подозревал, что именно этого ответа так Джисон и ждал. – Это не правда! – в сердцах выпалил он, чем заставил незнакомца дёрнуться. – Поверьте, Бог принимает всех, он принял меня, и я уверен, что и Вас сможет принять! – но в ответ услышал только едкий смех, который начинал раздражать своим высокомерием: Джисон ощущал себя детсадовцем, который пытался доказать взрослому человеку, что бумажные деньги можно напечатать для собственного пользования, хоть эта правда и была для него как на ладони. – Эх, Джисон, не понимаешь ты меня, да и не поймёшь, – всё так же посмеиваясь отвечал ему Минхо, чем только больше разжигал пламя внутри своего собеседника. – Я? Не пойму? Да Вы и слушать меня не хотите, о каком понимании идёт речь? – он был зол, а от былого прекрасного настроения не осталось и следа, на его место пришло только раздражение и упрямство – настолько сильно он хотел доказать свою точку зрения, что готов был схватить незнакомца за запястье и насильно завести в здание. Вокруг всё больше прохожих людей начали оборачиваться и интересоваться, что же происходит, раз один из самых тихих и миролюбивых парней из прихожан этого места начал заметно злиться, повышая голос, который в целом от него слышали не так часто, но проходили мимо, решая не вмешиваться в, казалось, односторонний конфликт. А незнакомец в пальто, снова оставляя вопрос висеть в воздухе, даже не изменился в лице, только усмехнулся ещё раз, обнажив свой оскал, и достал из кармана пальто пачку сигарет, моментально выуживая в одну из них и поднося огонь к белому как молоко лицу. – Господин Ли, на территории храма курить нельзя, – чуть успокоившись сказал Джисон, снова возвращаясь к перебиранию кольца на своём пальце. – А почему это должно меня волновать? – только и ответил он, затягиваясь сигаретой и выпуская ядовитый дым в лицо парня, отчего тот начал махать руками, отгоняя дым, зажмурился и закашлялся, чем только позабавил фигуру в чёрном. Но ответа на свой вопрос он не получил. «Сдался наконец-то», – подумалось Минхо, и он отвернулся, удовлетворённый воцарившейся тишиной. Парень не уходил, стоял рядом, но так и не говорил ни слова, вдыхая сигаретный дым и думая. Но курящему не доставляло это никаких проблем, потому он его и не гнал, наслаждаясь видом храма, который действительно внешне был красив, и слушая окружающие его звуки. – Хорошо, господин Ли, давайте поступим по-другому, – спустя пару минут Джисон всё-таки подал голос, а Минхо уже сбился со счёту, сколько раз за этот разговор он закатил глаза, но к этому числу можно было добавить ещё один, – давайте заключим сделку. И тут парень в чёрном замер: ладонь с сигаретой между пальцами замерла, держась у рта и тлея, а через пару секунд он улыбнулся широкой зубастой улыбкой, чем заставил собеседника задуматься, а точно ли он сказал всё верно. Так и не докурив сигарету, он бросил её куда-то поодаль, развернулся к Джисону всем телом, поправил свои идеально уложенные чёрные как смоль волосы и сложил руки на груди, всё так же пугающе улыбаясь, как будто ему сказали, что он выиграл в лотерее. – Ты сказал «сделка»? – вкрадчивым голосом сказал он, меняя тон с грубого на обольстительно-кошачий и слегка наклоняя голову вбок. – Да, вроде того… – Джисон был растерян: разве он сказал что-то компрометирующее или неправильное? Почему у господина Ли была на эти слова такая заинтересованная реакция? – Если Вы зайдёте со мной внутрь и послушаете проповедь, чего Вы хотите взамен? Парень напротив него выпрямился и облизнул свои губы, которые, как показалось Джисону, были до невероятного красивы, как будто выточены из мрамора самым искусным архитектором, но тот тряхнул головой, отгоняя от себя эти странные мысли. Он окинул Джисона взглядом, слегка наклонив голову вниз и смотря будто исподлобья, после чего резко хлопнул в ладоши и снова улыбнулся, чем заставил своего собеседника слегка дёрнуться. – Я придумал, – сказал он, аккуратно снимая перчатки со своих рук, – взамен на то, что я послушаю проповедь, я хочу, чтобы ты выслушал мою исповедь. «Что?..» – пронеслось в голове Джисона, что вполне читалось на его лице: широко открытые глаза, сведённые к переносице брови и приоткрытый от непонимания рот говорили сами за себя, и это не укрылось от глаз Минхо. – Что? То есть… что Вы имеете в виду под «исповедью»? – попытался выдавить из себя парень, но вышло из рук вон плохо: его голос дрожал, выдавая его замешательство с головой. – То и имею в виду, – ответил он всё так же по-кошачьи, улыбнувшись, казалось, своей самой мягкой улыбкой, – я хочу, чтобы именно ты выслушал все мои грехи, договорились? – он снял с правого запястья кожаную перчатку, демонстрируя свою белоснежную мягкую кожу, и протянул руку, ожидая ответа и скрепления договорённости. «Вот же странный тип, да и просьбы у него странные – думалось Джисону, – но, может, стоит попробовать? Это ведь всё ради его блага, так?» – он вздохнул и помотал головой, не до конца осознавая, в какую странную авантюру он сейчас лез, но разве это имело большое значение? Он посмотрел сквозь солнцезащитные очки прямиком Минхо в глаза и протянул свою руку в ответ для рукопожатия. – Договорились, – сказал он и почувствовал покалывание в правом запястье, будто его одновременно проткнуло несколько еле ощутимых иголок, но предпочёл не придавать этому ощущению большого значения, всё так же пристально глядя в лицо черноволосого. Джисон отворил двери храма, вдыхая приятный аромат ладана, который распространялся по всему зданию и так полюбился ему за последние полгода. Вслед за ним зашла фигура в чёрном, моментально прикрывая нос и морщась, а после закутываясь в пальто ещё сильнее, будто ощущая ужасный холод и дискомфорт, что не укрылось от Хана. – Не нравится запах ладана? – полушёпотом спросил он, стараясь не повышать голос и не мешать окружающим, которые сидели на скамье, слушая песнопения и звуки органа. – Ага, вроде того, – таким же тихим голосом вторил ему Минхо, который, как показалось Джисону, чувствовал себя явно не в своей тарелке, но тот решил проигнорировать это: и он чувствовал себя лишним и неловким, когда первый раз пытался приобщиться к этому месту, но всё обошлось, и всё вновь обойдётся, как ему думалось. Они сели на одну из задних скамеек, чтобы не тревожить людей перед собой, и начали дожидаться проповеди, которая должна была начаться с минуты на минуту. Джисон собирался было расслабиться и произнести внутреннюю молитву, откинулся на спинку скамьи и прикрыл глаза, но никак не мог сконцентрироваться: слева от него сидел Минхо или же, по крайней мере, пытался сидеть, потому что вечно ёрзал на сиденье и оборачивался во все стороны, будто остерегаясь чего-то или кого-то; солнечные очки снять он отказался наотрез, как и пальто, и выглядел в храме белой (хотя правильнее будет сказать чёрной) вороной, чем только смешил Джисона, который боковым зрением смотрел на него, сдерживая ухмылки, которые так и норовились вылезти наружу, пока не началась проповедь и к алтарю не вышел Сынмин – именно он должен был читать сегодня проповедь, и Хан действительно надеялся, что она поможет господину Ли в осознании веры и Бога. Через несколько минут после начала проповеди, внимательно слушающий парень осознал, что больше не замечал никаких телодвижений рядом с собой. Он повернулся, чтобы понять, почему его спутник затих, но, к своему удивлению, увидел только то, как этот самый спутник слушал проповедь до поразительного внимательно, положив голову на сложенные руки, которые он локтями упёр в колени – Минхо взглядом прожигал Сынмина и будто поедал каждое его слово, иногда еле заметно усмехаясь. «Его действительно настолько интересует религия? А сам отказывался даже заходить», – подумал Джисон и продолжил слушать речь пастыря. Сегодня он рассказывал притчу о блудном сыне, спекулируя насчёт неё и размышляя на тему образов, представленных в этой истории. Парень любил эту притчу и с удовольствием слушал проповедь – он находил в этой притче себя, ведь, как и главный её герой, так же долго искал своё пристанище, чтобы вернуться домой. Парень изо всех сил старался вникнуть в речь Сынмина, но просто-напросто не мог сконцентрироваться: буквально слева от него сидело чёртово произведение искусства, которое хотелось рассматривать и поедать глазами. Сколько бы раз он ни откидывал свои мысли, так или иначе они к нему возвращались в новом объёме, что было абсолютно непозволительно: он находился в обители божественной, но всё, о чём мог думать – это тончайшие черты лица и слегка открывающиеся из-под стёкол очков глаза, которые он никак не мог рассмотреть, но прекрасно замечал элегантные длинные ресницы. Чёрные пряди, спадавшие на это ангельское лицо, безумно хотелось заправить за ухо, но потянись он за ними – и эта игра будет для него окончена. Запястья, на которые опиралась голова Минхо, привлекали ни капельки не меньше, даже наоборот: он так и не надел перчатку обратно на правую руку, и эти ладони, которые так сильно контрастировали по цвету – чёрная текстура перчатки и белоснежная кожа запястья – только выделяли все прелести и вены, которые виднелись сквозь и безумно привлекали, приковывали взгляд парнишки – и он в жизни бы не признался в этом даже самому себе, но эти запястья подсознательно хотелось ощутить на своём теле. «Боже, о чём я вообще думаю?» – только и пронеслось в его голове, когда, опомнившись, он оторвал свой взгляд и поднёс пальцы к вискам, будто пытаясь унять головную боль в виде незнакомца по имени Ли Минхо прямо-таки рядом с ним. «Прошу, прости меня, Отче, и помоги мне выбросить дьявольские мысли из головы. Я грешен, прошу, помоги мне», – пытался было он начать разговор с Богом в голове, сложив руки вместе и закрыв глаза, но уже через пару секунд открыл их вновь и, почувствовав что-то неладное, повернул голову налево, где встретился с пристальным взглядом, который прожигал его изнутри, пронизывал и разъедал, отчего Джисон дёрнулся, удивлённо распахивая глаза от неожиданности. – Что ты… – начал было он тихим голосом, но его быстро перебили: – Дыру во мне прожжёшь… – пауза, – …ягнёнок. Точёные губы расплылись в скалящейся улыбке, оголяя клыки и будто гипнотизируя его, да так, что Джисон действительно почувствовал себя невинным ягнёнком, который пялился в пасть дикой змее или кошке, что замерла в ожидании идеального времени, чтобы напасть на свою жертву и утащить в своё логово. «Твою ж… Что с ним не так? Может, не стоило его трогать совсем?» – проносилось в голове парня, который так и продолжал смотреть на белоснежный оскал, будто от этого зависела его жизнь, будто, если он отвернётся, то можно будет попрощаться со своей жизнью навсегда – а его сердце и вовсе будто пропустило пару ударов, замирая. Вся эта история с проповедью и сделкой уже не казалась ему благим делом – скорее западнёй, в которую он сам и залез, без приманки и приглашения – глупый, глупый ягнёнок. – Пф-ф, ну и рожа у тебя, – оторвался первым Минхо, ухмыляясь, стараясь не шуметь так сильно, и всё же откровенно посмеиваясь над испугом парня рядом с собой, – и правда, как напуганный ягнёнок. Меня испугался? Не пялься на меня так откровенно, а то, знаешь, вдруг мне понравится, а? – издевается. Джисон отмер, ощущая, как мурашки проходятся по каждому сантиметру его тела, как будто только что он вынырнул из ванны со льдом, куда окунулся с головой, замерзая. Он несколько раз хлопнул ресницами и отстранился, надевая на лицо маску недопонимания. – Никого я не пугался, заткнись и слушай проповедь, у нас сделка, – с недовольной гримасой отстранился Хан и повернулся взглядом к алтарю, стараясь найти взглядом Сынмина, как свой спасательный круг, за который он зацепится, но, как бы ни бегали его глаза, пастыря он найти не мог, растерявшись. – Какую проповедь, милый? Она уже закончилась, ты всё прослушал, пока на меня пялился? – услышал он в ответ и растерянно повернулся обратно, бегая взглядом по этим проклятым солнечным очкам. – А впрочем, не важно, свою часть сделки я уже выполнил, теперь у нас по расписанию исповедь, – и снова в голосе этот чёртов оскал – как же Джисон уже от него устал за эти несчастные полчаса совместного времяпровождения. Возможно, таким образом он только и делал, что отрицал тот факт, что его это привлекает, но он в жизни бы в этом не сознался. Уже в который раз он опешил и оглянулся: и правда, вокруг люди поднимались со своих мест и направлялись к выходу, а кто-то так и продолжал сидеть на своих местах, предпочитая обдумать только что услышанную проповедь или же просто помолиться. Джисон был крайне растерян, ведь в мыслях о человеке в чёрном он пропустил всё мимо ушей, чему был не то, чтобы не рад, но ужасно удивлен, ведь он никогда проповедей не пропускал, особенно когда их читал никто иной, как Сынмин. – Что? Но как же… – осталась тишина вопросом на его языке, потому что он не мог и слов подобрать, чтобы выразить своё негодование в данную секунду. – Но как же я это пропустил… – Думать нужно было меньше. Впрочем, уже не важно, – Минхо поднялся со своего места и зачесал волосы запястьем, после чего осмотрелся в поисках места для уединения. – О, кажется, эта комната свободна, что думаешь? – он указал оголённым пальцем на приоткрытую дверь, которая вела на небольшой склад, где, как предполагал Джисон, хранился различный инвентарь для служб вроде свечей, чаш и одеяний для священников, но вход не для персонала туда был запрещён. – Но нам нельзя туда заходить, это закрытое помещение, разве ты не можешь поговорить со мной тут? – Закрытое? Но там ведь открыта дверь, значит, можно туда зайти, разве нет? – он поджал губы как маленький ребёнок, который задаёт глупые вопросы, но никогда не бывает удовлетворён ответом. Это и забавляло, и раздражало одновременно, в самом деле, разве это не очевидно? – Мне нужна конфиденциальность, знаешь ли. – Но я не могу… – Не ной, теперь моя очередь решать, – закатив глаза, Минхо его перебил нудным тоном и обхватил голой рукой запястье Джисона, моментально подрываясь с места и резко вытягивая его из ряда скамеек, чуть ли не роняя. Ли тянет ничего не понимающего паренька в сторону этой приоткрытой двери, слыша за спиной только вздохи, несуразный сбивающийся топот и словесные попытки возразить во фразах «стой», «подожди» и «нельзя», которые он игнорирует напрочь, ведь своё запястье вырвать парень в кремовом плаще и не пытается, а значит, что лишь делает вид, что нельзя. – Господин Ли, Вы не понимаете, туда… – Заткнись уже, заноза, – кидает он куда-то назад, после чего влетает в открытую дверь, куда по инерции следом летит и Джисон, впечатываясь куда-то в заваленную хламом стену, в то время как Минхо захлопывает дверь и закрывает её на замок, который громко щёлкает, после чего вокруг затихает абсолютно всё. И вот не слышно ни вздохов, ни топота, ни «стой» и даже ни «погоди» – только тишина, накрывающая с головой и отрезвляющая помутнённый рассудок совсем уж потерянного Джисона: когда он хотел помочь, то явно не имел ввиду того, что будет стоять в пыльной каморке, куда вход ему запрещён, с незнакомым человеком, который мало того, что ведёт себя крайне странно, так ещё и зачем-то закрыл дверь на замок. Изнутри его пронизывает настороженность, тревога, бегущая мурашками от пальцев ног до макушки снизу вверх. Он поднимает невинный, но такой испуганный и раздражённый взгляд на фигуру в чёрном. – Зачем Вы закрыли дверь? Я… – он не успевает договорить, как на его рот аккуратно ложится рука, та, что без перчатки, а лицо в очках приближается настолько близко, что между их носами остаётся лишь пара сантиметров. Интуитивно Джисон начинает отходить назад, непонимающе глядя в лицо напротив и мелко дрожа всеми внутренностями, в то время как парень в пальто интуитивно подходит вперёд – и шаг за шагом они прижимаются к стене, так и оставаясь на месте, глядя друг другу в глаза. – Ш-ш-ш, тише, ягнёнок, я ведь просто пришёл исповедаться, – вкрадчиво говорит Минхо, поднимая краешки губ. Он подносит ко рту ладонь в перчатке из чёрной кожи и прикусывает указательный её палец, вытягивая запястье, всё так же не двигаясь и пристально смотря в невинные глаза напротив, что не отрывались в ответ – они будто не сговариваясь играли в гляделки, заставляя напряжение расти, воздух накаляться, а лицо Хана розоветь, что не укрывалось от господина Ли, который только ещё больше улыбался и оголял белоснежные клычки этому факту. Кожа ладони, прикрывающая рот парня, чувствовала мягкое дыхание, которое всё усиливалось, становилось глубже, что откровенно забавило парня в чёрном. Левая рука, которая только что оголилась, выхватила из собственных зубов перчатку и выкинула её куда-то под ноги, совсем не заботясь о её благополучии, ведь сейчас было дело куда важнее – перед ним был очаровательный и краснеющий паренёк, который неотрывно смотрел ему в глаза, пытаясь казаться сильным, хоть оба и знали, что за этими глазами скрывается дрожь на грани страха и… возбуждения? – Ох, Джисон-и, милый Джисон-и, я глубочайше грешен, – начал молвить Минхо голосом, еле переходящим с шёпота на глубокий тембр, растягивал слова – томно, будто выдыхая, с отголосками лёгкого призвука горлового рычания; он наклонился к левому уху парня, обхватывая указательным и большим пальцами оправу очков и аккуратно их стягивая. – Могу ли я вымолить прощение у Бога? Ты ведь сказал, что он примет всех, да? Последние слова он выдохнул в краснеющее ухо, вытягивая тон своего голоса выше, обвивая своими словами разум парня как нитями, из которых выбраться уже не получится, сам Джисон в это время только ещё больше смущался, а биение его сердца так сильно участилось, что он более не мог дышать носом, начиная делать это ртом, выдыхая прямиком в ладонь перед собой, к которой так сильно хотелось прижаться, сократить эти пару оставшихся миллиметров между ними – всё, лишь бы почувствовать мягкость этой молочной кожи, дать хоть какой-то выход чувствам, которые скапливались где-то в животе и постепенно оседали, оттягивая куда-то в нижнюю часть нутра. Рука Минхо отпрянула от лица, послышалось бренчание оправы очков, упавших на пол. – А сможет ли твой Бог… – промурлыкал он в ухо и оторвался, впервые заглядывая тому в глаза, отчего у Джисона перехватило дыхание, а в горле встал ком, – …принять меня? Глаза парня округлились от шока: всего в нескольких сантиметрах, всё так же ухмыляясь, на него смотрела пара глаз, в которых виднелись вытянутые как у змеи зрачки, отблёскивающие в радужке цвета янтаря, который переливался из кофейного в золотистый. Они гипнотизировали и манили своей красотой и своим очарованием, но также безумно пугали, как запретный плод, прикоснувшись к которому вернуться обратно уже не сможешь. Запретный плод сладок, а не человек, но демон перед ним ангельски красив и дьявольски горяч. – К-кто ты такой? – только и смог через силу вытянуть из себя Джисон, не в силах сказать чего-либо ещё, теряясь в этих глазах, в этом шёпоте и в этих предательски мягких руках, но сразу же после этих слов он почувствовал палец, прижавшийся к его губам. – Тихо, тихо, – так же очаровательно промурлыкал тот, не отводя своего взгляда, проникая куда-то глубоко и поедая парня изнутри, – это ведь только моя исповедь верно? – он улыбнулся и прошёлся языком по переднему ряду зубов, задерживаясь на одном из клыков, будто подчёркивая их, так и крича: «Не на того нарвался». Хищническим взглядом он прошёлся от глаз до носа и от носа до мягких подрагивающих губ, задерживаясь и слегка надавливая на них пальцем, что всё ещё оставался там же, вызывая этим небольшим движением рваный и несдержанный вдох. Эта реакция тела заставила Джисона покраснеть ещё сильнее, а демона в очередной раз усмехнуться. – Милый ты, – только и сказал он, посмотрев обратно в невинные, напуганные, но горящие глаза, не выражавшие ничего кроме тревожного вожделения. – Я грешен, – внезапно он вернулся к своему монологу, – я глубоко грешен, столько натворил, что тебе и не снилось, – он сделал паузу, аккуратно переместил указательный палец под подбородок Хана, а большой положил на нижнюю губу, улавливая после этого движения мелкую дрожь, – но будет ли грехом желать человека в Твоей же обители, Отче? Лукавая улыбка пропала с губ Минхо, уступая место прожигающе-соблазнительному взгляду, от которого потели ладони и бабочки крыльями резали всё изнутри, оттягивая вниз, возбуждая и пугая, напрягая и расслабляя, остужая и подогревая. Большим пальцем он прошёлся по нижней губе Джисона, оглаживая от одного края до другого, после чего надавил им, заставляя открыть рот шире, проникая им внутрь и оттягивая нижнюю губу. Из горла послышался выдох вперемешку с еле уловимым горловым хрипом, таким сладким и приятным для ушей Минхо, но безумно смущающим для самого Хана, отчего он хотел было наклонить голову, но указательный палец, что держал подбородок, резко одёрнул его обратно, пристально смотря тому в глаза. – Н-но мы же в… Нельзя… – смазанные фразы вылетали из джисоновых уст, пока он безуспешно хватался трясущимися пальцами за гладкую поверхность стены за собой. В голове было только два слова: «нельзя» и «хочу», которые безумно контрастировали друг с другом, создавая в голове бардак из рассеянных мыслей, заставляя его взгляд метаться из стороны в сторону и думать о том, как исповедь теперь нужна была ему. – Ты сам меня сюда привёл, а за змею в райском саду нужно расплачиваться, – последнее слово он сказал Джисону уже в губы, глотая вздохи этого напуганного человека и получая умопомрачительное наслаждение: пока выдыхал один, другой вдыхал, в миллиметре друг от друга, и эта невидимая грань между человеком и демоном – как же это было соблазнительно, хоть и абсолютно неправильно, но как же сильно хотелось её наконец-то стереть. Джисон сдался первым: он подался вперёд, будучи не в силах держать такого напряжения, закрывая глаза и протягивая руки, пытаясь положить их на чужую спину, но Минхо от такого действия только отдалился, сохраняя дистанцию между губами и заглядывая в потерянные глаза, после чего он игриво усмехнулся, будто издеваясь: – Ну и ну, Джисон-и… Похоже, теперь грешен не только я, не так ли? – какое же удовольствие доставляло ему издеваться над этим парнем, вертеть его желаниями в разные стороны было действительно увлекательно, ровно так же, как и соблазнительно. – Кажется, ты забыл, что сейчас мы исполняем моё желание, – Джисон покраснел и хотел было опустить от стыда глаза, но сделать этого ему не дали, вновь дергая за подбородок и заставляя смотреть душа в душу. – Сейчас тобой управляю только я. Он открыл рот, собираясь возразить, ответить на такую вопиющую наглость, но, как только он вдохнул побольше воздуха, его губы резко накрыли чужие, и клыки сразу же прикусили верхнюю губу. Мягкая ладонь с подбородка скользнула к щеке, а от щеки к затылку, запуская пальцы в копну волос, сжимая их и слегка оттягивая, чем только вызвала плохо сдавленный стон ему в губы, который настолько понравился Минхо, что он отдался поцелую с новой силой, ощущая горящее нутро. Поцелуй был страстным, жгучим, томным и поистине дьявольским – никак иначе его было просто не назвать. Джисон выводил узоры на чужой спине, с каждым укусом на его губах впиваясь в эту спину ногтями, терял рассудок и напрочь забывал, где он сейчас находится, что он делает и с кем. Горячие человеческие касания и холодные демонические приносили своим контрастом обеим сторонам необъяснимое возбуждение, которое было тяжело отпустить: хотелось дольше, хотелось глубже, хотелось больше. Дыхание опаляло их губы с привкусом сигарет и клубники от джисоновского бальзама, руки блуждали по телам друг друга, вздохи раздавались на всю подсобку, отчего Минхо улыбался в поцелуй, а Джисон вновь и вновь краснел, чувствуя, как возбуждается всё сильнее и сильнее, забывая к чёртовой матери все свои принципы, за что он ещё не раз встанет на колени, вымаливая свои грешные мысли о демоне, соблазнившем его в каждом из значений слова «соблазнить». Минхо оторвался от поцелуя, давая и себе, и парню отдышаться, посмотрел своими чарующими и сверкающими глазами в замутнённые глаза напротив и бешено улыбнулся. – Будешь теперь знать, как демона в храм приводить, милый, – прошептал Ли, всё так же пристально глядя ему в глаза, где читались только осознание своей ошибки и желание – безумное желание продолжить. – Как думаешь, а теперь Бог тебя простит? Джисон не знал. Не знал и знать не хотел. Единственное, что он мог сейчас знать наверняка – он бы отдал всё, чтобы согрешить с этим соблазнительным демоном ещё раз. – Не простит, – отчаянным выдохом ответил наконец он, улыбаясь и притягивая к себе демона за новым поцелуем.