bad idea, right??

Корпораты медиум кволити Антон всегда почему-то любил больше, чем от площадки. Площадка была достаточно приятным местом для производства контента, он мог приятно провести время с парнями, пошутить шутки, но сильно не концентрироваться именно на производстве юмора. Он любил игру в правду, футбол, зашквары и евродомы, но сами корпораты были немного скучноватыми. Провести пару съемок — работа, пить в компании со всеми — вежливость и игра в то, что ему якобы кайфово и приятно. Ему слишком быстро надоедают странные шутки Джабраилова, душнота Коса, громкие возгласы Ваша, который появился непонятно откуда. Все здесь окружено атмосферой той жизни, которую Стас пытается продать зрителям: все слишком часто задают вопросы, о том где Ира, шутят сексистские, гомофобные или просто неприятные шутки, пьют слишком много пива и обсуждают мужские темы. Не то чтобы Шаст сильно против, он в этом плане снисходителен: все это шутки в первую очередь. Да и против пива Антон никогда не выступал, но здесь все ощущается так, словно он в трактире в девятнадцатом веке среди громких мужиков, которые рыгают и плюются. Антон старается держаться ближе к Позу и бару, а потом и вовсе уходит курить. «Бля никак не могу найти свою футболку, черную такую, она не у тебя случайно???» Сообщение от Арса — первое, что он видит на слишком ярком среди темного коридора экране. Объяснения Попова конечно нихуя не помогают понять о чем идет речь — они каждый концерт в разных черных футболках, он заебется гадать о какой именно идет речь. Он звонит. Возможно решение прям слету тупое: и написать вообще-то можно! У Антона этому есть очень веские объяснения: ему лень печатать, да и натыкает он хуйню какую-то. Звонит. —Алло, Арс? — начинает Антон, ощущая себя несколько странно, — я нихуя не понял. — О! Шаст, — голос у Арсений сбитый с толку, Антон не может разгадать его настроения, что было в целом достаточно трудно последнее время, — ты чего звонишь? — Да про футболку твою, ебу я что ли про какую ты, — объясняется Антон, понимая, что тот не ожидал звонка, тем более от Шастуна. — А, — только и бросает Попов, пускаяясь в объяснения, что за футболка, говорит, весь дом прошарил и в Питере, и в Москве на съемной посмотрел, а ему в самый последний момент написал. Шаст понимает о какой тот толкует, обещает что посмотрит у себя, вспоминает, что правда эту черную давно не видел на голубоглазом, вспоминает, что это потому, что слишком давно тот ее надевал. — Ну ладно, ты сейчас где, в Москве? — спрашивает Антон, совершенно не из личного интереса, футболку-то отдавать надо, если найдет. — Да, пришлось правда ту двухкомнатную оставить, хозяева свою какую-то родственницу поселяют, вот щас в студии живу, а что? — рассказывает Арсений, сохраняя некую подозрительную нотку в голосе, которую Антон все еще не понимает. — А, ясно, да я думал как отдать твою эту. Заехать могу, привезти, — говорит Антон и сам не понимает смысл своих слов. Ну они же в офисе чуть ли не каждый день видятся, почему бы туда не принести. На крайний случай, может Попов сам бы потом изъявил желание заехать за вещью, но нет, его упрямый язык извергает то, что нельзя расценить никак по-иному, кроме непосредственного предлога приехать к владельцу футболки. — Ну заезжай, — соглашается Арсений, а еще один упрямец в Антоновой голове определенно расценивает это как какой-то намек. Возможно, это его пьяная голова видит в обычных усталых словах искру, а возможно Попов не так прост, как кажется. — Ток я сегодня на корпорате, хз я где твоя эта футболка, — чешет в затылке Шастун, хотя собеседник данного действия увидеть не может, — все равно домой уже собираюсь. — Корпорат не веселый? — вопрос риторический, потому что Арсений и без повторных объяснений и размышлений зеленоглазого все понимает, усмехается только, — да все равно заезжай. Антон дальше молчит. Ну вот сейчас-то ему не кажется? Сейчас это уже прям определенно приглашение, причем с явным-явным намеком. Антон залил в себя достаточно пива, чтобы все выдумать? Пива, чтобы прям вообще все-все выдумать или только этот хитрый лисий арсеньевский тон? Бошка кругом, а он затягивается только что заженным парламентом. — М? — это очень глупый ответ и Антон сразу же жалеет об этом. Сейчас бы выдать какую-то фразочку под тон Попова, да в голову ничего не лезет. — Чего ‘м’? Ты там совсем в щи? — с издевкой спрашивает эта лиса, а Антон силится найти в мозгу извилину, которая придумала бы, а потом еще желательно сама бы и произнесла какие-нибудь остроумные слова. — Да не в щи я, не пизди, — браво, Антон, браво, последняя трезвая извилина, — Я и тебе могу чего-нибудь прихватить. Новоселье. Арсений смеется, легко так, что в Антоне искорка белая, та, которую давно он силится потушить, вновь загорается. — Найди мне вина, прям всю бутылку, — только и отвечает Арсений. — Нет, я тебе, ебанат, только бокал привезу, — невесело буркает Антон, — лан такси вызываю. Разговор обрывается, как и железобетонная двухлетняя выдержка Антона. Не то чтобы они совсем не обшались эти два года, конечно общались, тут уж работа обязывает, но чтобы так флиртовать, чтобы с явным намерением ехать выпить вина и посмотреть куда это все зайдет они не разговаривали слишком давно. Опять же, возможно, флирт собрались в кружок и придумали те банки пива, что Антон нет-нет, да и залил в себя. Возможно не было там и флирта никакого, просто новоселье, просто вино, которое никуда дальше их организма не зайдет, а Антон совсем не расценивает это как предложение потрахаться. В любом случае, обратного уже не воротишь, сказал а, говори и б, не говори ‘гоп’, пока не перепрыгнешь и вот эти все ваши глупые фразеологизмы, Антон докуривает несчастную сигарету и возвращается внутрь. В баре он заказывает «прям всю» бутылку вина, мимоходом прощается с коллегами, особенно тепло с Позом, объясняет, что устал и хочет поспать, в ответ получает просьбу написать, как доедет, заказывает яндекс до адреса, который Арс ему выслал смсчкой и едет безбожно пяля в окно и пытаясь не уснуть под размереную качку автомобиля и темную атмосферу салона. Еще два года назад Антон был в счастливых отношениях, делил быт, все эти ссанные его черные футболки, постель, жизнь и сердце свое вот это, сейчас пьяное от алкоголя, тогда от глаз голубых. Расстались они болезененно, ибо как оно по-другому, если планировал никогда не отпускать, если любишь до боли в ребрах и так бы и умолял на коленях остаться. Умолять правда было не то что бесполезно, сколько глупо: к решению они пришли вместе. Все их переглядки, перешептывания стали слишком огромной занозой в проекте. Сначала они, разумеется, пытались просто не палиться на сцене, но слухи не утихали, даже редкие взгляды, менее влюбленными не становились и в конце концов они пришли к выводу, что им надо попытаться вообще свести контакт к минимуму. Ему как эксперту по контактам данные выводы нравились не сильно, но головой он все ясно понимал. Тогда так было нужно. Недаром, все великие истории любви рано или поздно заканчиваются. Своему расставанию они не давали мешать работе. Изначально это было неимоверно тяжело, они стали гораздо меньше друг с другом общаться, но сохранили дружелюбие и уважение, которые впоследствие помогли им выстроить обратно ту дружбу, что они вели в самом начале их проекта. Они свободнее шутили друг с другом и мало отличались от тех же Позова и Матвиенко. Мало-помалу они смогли оставаться наедине и при этом не стоять в неловкой тишине, не бросаться друг к другу в объятия, не орать, не плакаться, а вести себя как обычные взрослые люди. Сейчас Антон зачем-то едет в этом блядском бмв и держит бутылку вина. Впервые за все это время он начинает сомневаться, следует ли ему ехать. Несмотря на то, что Антон думал, что намеки Арсения он выдумывает, решение о том, что явно поедет, он принял сразу. Сейчас сомневается. Все таки недаром говорят, что звонить, а тем более ехать пьяным к бывшему это плохая идея. А он и позвонил, и пофлиртовал, и вот уже на крыльце ебучем, скользком стоит, еле нашел куда идти. Смотрит на домофон и сомневается. Все таки плохая это идея, наверное. Вот только недавно обратно все восстановили, зачем им на те же грабли? Звонит. Дверь открывется. Пока едет в лифте, беседует с банками пива и той трезвой извилиной, что речь ему сочиняла. Пиво говорит, что идея заебись: и вина попьет, и Арса увидит, может и потрахается еще. Извилина эта настырная, в одиночку против этого застолья банок, настаивает, что идея плохая и даже очень, слишком много всего на кону! Искорка белая молчит чего-то, лишь изредка загораясь, словно не принимает ничью сторону, но и резко против не выступает. Она же и высказывает свое короткое, но важное мнение: может в этот раз? Так она и теплится у Антона под ребром, пока шум, гам банок и извилины не возвращается назад, по-тихоньку превращаясь в головную боль. Заткнуться им всем приказывет холодная бутылка вина, которая ласково прижимается к Антоновому лбу. Так, полубольной, полутупой, доезжает до нужного этажа и начинает поиски номера квартиры на двери. Самой верной оказывется та, что справа. Холод немного помогает протрезветь и сожителей в голове как рукой снимает. Антон собирается с мыслями, разглаживает куртку, вдыхает долго, выдыхает резко, поднимает сжатый кулак и стучит. Дверь движется назад, а впереди показывается растрепанная Арсеньевская голова, глаза которой, приветливо поблескивая улыбкой, тупят на Антона до тех пор, пока вино, протянутое постояльцу квартиры, не обращает все внимание на себя. Антон думает о том, что когда-то сто процентов видел кого-то покрасивее человека в мятых пижамных штанах, растянутой толстовке и очках с черной оправой, немного скосившихся вправо, но честно говоря, не может припомнить ни одного. Это временно! Он обещает посвятить завтрашний день поиску самых красивых людей мира, потому что ну не может быть так, чтобы обычный Арсений Попов был самым лучшим из них. Теперь Арсений улыбается, принимая подарок, и Антон думает, что может быть и может. — Привет, Антоха, — бросает Арсений, грациозно удаляясь на кухню. Антону остается только позавидовать подобной плавности движений: перед ним стоит задача, крехтя, пыхтя, но главное оставшись в вертикальном положении, снять блядскую обувь. Так, Антоша, сконцентрируемся, держаться ровно…на одну пятку надавил, аккуратно достал стопу, поставил на плоскую поверхность, поймал уезжающий пол, повторил тоже самое с другой ногой, главное стоять! Антон знает, что выпил немного, его обычно быстро и не разматывает, но такси его изрядно разморило, да и алкоголя было достаточно, чтобы потерять некую координацию и приобрести неловкость и криворукость, пусть и всего на один вечер. Сразу вспоминаются подростковые годы, когда он весь был долговязый, немного угловатый и как ему самому казалось, ужасно непропорциональным, словно из комикса. Тогда конечности слушались с трудом и он часто опрокидывал что-то или не мог удержать в ладонях. С годами его уверенность в движениях возросла, но лишние банки пива не забывали напомнить о том, как было нелегко сохранять движения чёткими. Антон идет к Попову вглубь кухни, а точнее в единственную комнату этой ебанутой студии. Все изначально в этой квартире как на ладони, а значит, Арс наверняка уже понаблюдал за неуклюжими, слава богу удачными, попытками снять обувь. Арсений поворачивается к нему, ставя на стол бокалы, а внутри Антона все затихает, словно на паузу поставили, словно в шумном классе ни с того ни с сего вдруг наступила гробовая тишина. Только встречаясь с хитрющим-хитрющим взглядом голубых Байкалов, он понимает, что черта с два оно там замолчало, оно все кричит, да так истошно, что сливаясь в один единственный звук становится бэкграундом, превращаясь в что-то смутно похожее на тишину. Трезвонят все: и пиво, и неожиданно проснувшиеся подружки-извилинки, и искорка та глупая, и кость зачем-то каждая орет, и антону показалось, что сердце свирепо завопило, и легкие наполнились не воздухом, а воем и глаза стали будто свицовые. Такова была Арсеньева магия, которая с каждым днем должна была затихать и превращаться в быт, но отчего-то распалялась еще больше. Словно в костер для шашлыка хотели залить трехлитровку воды, а перепутали с жидкостью для розжига. Насколько это уместное сравнение? Он сейчас сравнил Арсения с костром или с шашлыком? Антон думает, что с ним случается настоящий пиздец, раз он даже мысли свои слушать нормально не может. — Ты чего там стоишь, — задает Арсений вполне разумный вопрос, — не хочешь вино, могу кофе налить, — вот козел, козел! знает ведь, что Антон кофе не пьет, а все равно предлагает, жук. Ну вы посмотрите на него, еще улыбается насмешливо! Антон зачем-то поддается на эту провокацию в виде улыбки и улыбается сам. Да так, что аж глаза блестят от счастья, так словно они с Арсением в конце своего ромкома встречают друг друга в толпе. Словно они только впервые собираются пересечь границы и узнать, что могут себе позволить в руках другого. — Не люблю кофе, — зачем-то отвечает Антон, пока Арс уже доделывает ему чай, да еще и какой он любит. Конечно Арсений знает: и что кофе не жалует, и чай какой предпочитает, коллеги все-таки, — Спасибо, — говорит, принимая горячую чашку и наблюдая за тем, как Арсений наполняет только свой бокал. Антон выпил достаточно. Он может относительно контролировать свои действия, его руки немного кудрявятся, а ноги подворачиваются. Пиво озвучивает те вещи, которые Антон боится и стыдится сказать в моменте, но потом ужасно сожалеет что не сказал дома. Сам он вина не хочет, но до него доходит, что Арсений наверняка просто не может сделать это в трезвом виде. «Сделать что?», неожиданно просыпается вся трезвость в Антоне. Что — это, собственно, что? Какова цель его визита? Именно так, как в аэропорту, как на гастролях в другие страны, как тетя в окошке спрашивает. Туризм, думает Антон. Отдых? Не работа, нет, хоть и к коллеге едет. «Цель визита — меня здесь ждут и всегда ждали» подсказывает бестолковая искорка внутри. Интересно, когда она стала настолько теплой, что буквально прожигает дыру в его легком? Вот незадача! Сердце дырявое, легкое тоже. Арсений его совсем в горошек скоро сделает. «Вернись к вопросу» эх, проклятая трезвость, зачем возвращаться к нему, если уже приехал, уже смотришь в эти голубые глаза, уже готов чувствовать на губах привкус вина (вины)? Сделать что? Слова крутятся в Антоне с такой неимоверной силой и скоростью, что превращаются в грозу, бурю и становятся ураганом. В нем словно открывается черная дыра, которая начинает поглощать в нем все положительное. Дыра становится ямой, в которую так удачно проваливается Шастун в своих загонах. Не надо было. Слова уже рискуют повторить судьбу прежнего предложения, но почему-то не начинают вертеться. Просто повисают как табличка «выход» посреди темного коридора. Не знаю как вас, а Антона определенно всегда она пугала, навеивая беспричинный страх и непременно возвращая во все фильмы ужасов. Они слишком долго шли к балансу, на котором они находятся сейчас. Слишком опасно так по пьяни бросаться в омут, особенно настолько сильный. Антон может быть безбожно пьян, но есть одна вещь, которую он знает точно: второй раз он не сможет. Двигаться дальше без Арсения даже в первый раз было до скованных ребер тяжело, он не сможет провернуть этот трюк еще раз. Если он, пьяный и глупый, сейчас решится на этот поступок, то все обязанно получится. Все или ничего. Шастун либо прикладывает все усилия, чтобы быть с Арсением до самой последней секунды, либо поддается слабости, а затем рушит этой ошибкой многолетнюю работу и шоу, сложенное трудом десятка людей. Внезапно Антон понимает эту искорку, что разгорается с еще большей силой. Это может звучать эгоистично, легкомысленно и глупо, но он осознает, что готов рискнуть в этой жизни вообще всем, если Арсений будет покупать с ним хлеб в пятерочке, когда им будет восемьдесят, если Арсений каждый день будет заколебывать его тем, что «вообще-то, Антон, посуду можно и сразу помыть, а не горой в раковине ставить», если Арсений в семьдесят будет жаловаться на боли в коленях, если в шестьдесят восемь будет просить помощи разгадать че за хуйня подходит в эту строчку в кроссворде, если Арсений даже в семьдесят четыре будет крепко держать за руку, смотреть своими вечно молодыми голубыми глазами в его уставшие зеленые, если будет убирать челку со лба своим большим ссохшимся пальцем, целовать в висок по-детски, но по-настоящему. Искорка бьется в конвульсиях, готовая пробить его грудь, чтобы вырваться наружу прямиком навстречу Арсу. Антон готов так, как не был готов бороться тогда. Он не просто поддается своему желанию, а наконец берет то, что всегда по праву было его. Это может быть неправильно, но Антон понимает, что сам не свой был, потому что просто напросто выжидал, пока будет вот так вот готов. И жизнь его и сам он, никогда не были бы полноценными без Арсения рядом. Все их расставание было просто паузой в реальности Антона: подсознательно он всегда знал, что вернется. Отсюда и искорка. Она родилась в этой надежде и была заболитливо выращена ожиданием, воспитана терпением и наказана тоской. — Антон, зачем ты здесь? — допивает Арсений, прекращает юлить и шутить, задавая наконец адекватный вопрос, словно угадывая мысли Антона. Или читая все по выражению его лица. — Я так то и сам не знал зачем, вот ровно до этого момента, — объясняет Шастун, — но кароче, — он медлит, кладя свою ладонь на его руку, робко покоющуюся на колене, упирает взглядом, — все или ничего, Арсений. — А ты, вот когда так говоришь, что имеешь в виду? — отвечает он самоуверенно, но Антон видит в нем толику страха. Совсем маленькую, которую владелец пытается скрыть. Вполне успешно, не будь Антон мастером спорта по угадыванию малейшей крупицы настроения Попова. Прям такой спорт. Прям так и называется. Антон-то точно знает, медаль на груди весит! — Все. — говорит он, — или ничего. Пока Арсений проходит слюнявой дорожкой из поцелуев по его шее, на прикроватной тумбе рядом с этим ублюдски тесным диваном сверкает Шастов телефон. Он резко вспоминает, что забыл предупредить Димона и открывает сообщение от него. «Ну че, Шаст, ты там как? доехал? забыл ведь наверняка, дуралей» «Прости, доехал я, лежу вон, все норм» Где он лежит, решает не уточнять, а то мало ли!