Нерассказанное

Дыхание сбивается – то ли от усталости, то ли от тихой, обессиленной истерики, что так уверенно подкатывала к горлу, будто лезвие, приставленное к нежной юношеской шее. Ещё не больно, но страшно выдохнуть. Он оббегал уже весь город, переговорил со всеми мутными личностями.. И всё ради чего? Сколько раз был близко к цели, но каждый раз она ускользала от Антона словно сухой песок, струящийся сквозь пальцы. Кажется, уже совсем бесполезно продолжать свои тщетные попытки отыскать Собакина. Ту ещё сволочь, но всё ещё самую родную расцарапанной душонке Тоши, сволочь. Иначе стал бы он до боли в боку и дрожи в коленках гоняться по городу в поисках? Две тоненькие дорожки слез высыхали на веснушчатых щеках, сковывая движения мышц лица, пока жестокий октябрьский ветер отвешивал пареньку пощёчины одну за одной. Надежда стремительно покидала Тошу. Даже казалось, что сдаться сейчас – самое разумное решение, хотя ещё сутки назад он бы захотел набить себе морду за одну только подобную мысль. К вокзалу ноги несли его автоматически, абсолютно не считаясь с мнением их хозяина. В голове крутилось одно – он зря туда плетëтся. Для чего? Чтобы увидеть платформу, наполненную сплошь незнакомыми лицами и разочарованно поползти домой. Но почему тогда Антон не находит в себе сил развернуться и не тратить время попусту? Почему он начинает идти быстрее, даже несмотря на то, что силы – моральные и физические, мягко говоря, на исходе? Зачем юноша почти бежит, если всё равно будет разочарован? Тоша видит знакомое здание – потрёпанный временем и тяжёлыми прощаниями, вокзал. Дальше всё просто – пробежаться по вестибюлю, взять самый дешёвый билет на случайную электричку и бегом на перрон. Всё, кроме последнего, пожалуй, было совершено не более чем для галочки, ведь тянуло его далеко не в вестибюль и не к кассам. Возможно, посидеть на платформе и поплакать, глядя на уходящие поезда, в одном из которых неизбежно умчался Собакин. Относительно быстро расправившись с вокзальной «прелюдией», юноша практически вбежал на перрон. Расталкивая людей и забывая даже извиняться, он пробирался к концу станции, где доживала последние месяцы старая.. Нет, древняя лавочка поодаль от остальных, более новых и крепких скамеек. Тоша не мог объяснить, что и почему его так несëт к сраному концу платформы. В принципе, ему абсолютно всё равно где перебирать воспоминания и мечтать о том, чтобы всё это оказалось лишь страшным сном, а потом он бы с трудом и адской головной болью проснулся, как обычно пошёл в школу и сел за свою последнюю парту, но не один как в последние дни, а вместе с Сашей. Спал бы на химии положив голову не на потрёпанный учебник, а на костлявое и на ощупь очень хрупкое, Сашкино плечо в лёгкой зелёной кофте. Тонкая рука снова легонько погладила бы русые волосы, запуская узловатые пальцы в растрёпанные пряди, а фотоплёнка старенького Сашиного телефона пополнилась бы ещё одной забавной фоткой Тяночкина, мирно просыпающего скучный урок. От этих мыслей глаза вновь намокли, застилая обзор мутной пеленой слëз, из-за чего Тоша пару раз чуть не врезался в негодующую тётку раза в два выше его самого и прочих «интересных личностей». Наконец преодолев все препятствия в виде ворчливых бабулек, едущих по грибы, он остановился вытереть слезы и последний раз осмотреться. Бросая разочарованный прощальный взгляд на край перрона, отвести глаза юноша уже не смог, замерев на месте. Вероятно, даже забывая дышать. Руки предательски затряслись, как и нижняя губа, обкусанная на нервной почве и сухая от ледяного ветра. Худощавая фигура в одной только летней зипке стояла невыносимо близко к краю, то и дело ежась от холода и потирая замерзшие плечи не менее замерзшими руками. В мыслях только три слова: подбежать, прижаться, согреть.. Но пока что смелости не хватает даже покачнуться. Может быть Тоше просто нужно немного времени чтобы осознать реальность происходящего? Мельком он смотрит на табло, что показывает ближайший поезд всего через девять минут. Так мало.. Значит придётся собрать все остатки сил в кулак и идти. Ведь иначе у Антоши просто не останется времени даже прикоснуться к Собакину. Возможно в последний раз.. И он в очередной раз упустит того, опять коря себя за то, что не успел. На макушку приземлились разом четыре крупные капли. Настолько крупные, что первой мыслью было, что юноша попал под раздачу голубиных испражнений. Но нет, к счастью это всего лишь дождь, что с каждой секундой всё усиливался и усиливался, съедая звук быстрых шагов ватных ног Тоши. Уже сжавшего чужие рёбра и утыкающегося носом в промокшее от дождя плечо и соединившего руки в замок на чужой талии. Насколько ж Сашка всё таки худющий.. Было даже страшно, что он сейчас напополам сломается. А ощущения были больше похожи на те, когда столб обнимаешь. Такой же тонкий, высокий, да и к тому же холодный. Единственное различие в том, что столб не гладит ласково по макушке, перебирая волосы и не опускает голову виновато. Не трясется от холода и не накрывает дрожащую руку своей.. В общем, преимущества у Сашки перед столбом всё таки имелись. Он жмётся ближе, в край перекрывая дыхание Собакину, будто до сих пор не может поверить, что это реально: что он не уснул где-то на лавочке в парке и ему это всё не снится, что это не предсмертные бредни и он не попал, допустим, под машину, будучи совершенно неосторожным от слез и усталости.. Каждую секунду, пока юноша не отпускал «беглеца», его сковывал страх, что тот оттолкнет, убежит, вырвется из цепких рук Антона. Настолько, что ноги подкашивались, а руки всё ещё не переставали трястись. Но Саша не вырывался, не отталкивал и даже не пытался опять убежать. Только развернулся лицом к заплаканному и всячески пытающемуся скрыть это, Тяночкину и уже сам заключил его в неловкие рассеянные объятия, кладя лохматую тëмную макушку на своё плечо. Тонкий ручеëк слезы бежит по белой щеке, смешиваясь с крупными каплями дождя, а костлявая Сашина ладонь осторожно гладит подрагивающую спину, слегка прижимая паренька к себе. Рассеянно и из-за этого очень невесомо, пытаясь хоть как-нибудь утешить всё ещё плачущего Тошу. Сколько ж он нервничал.. Собакину стыдно. За то, что заставил переживать, за то, что опять всё испортил, хотя и пытался сделать как лучше. До ужаса стыдно. Беглый взгляд скользнул на табло и Саша сразу зажмурился. Осталось всего три минуты. Так не хотелось ни думать об этом, ни ехать куда-то. В голову лезут мысли. Самые противные и едкие. Те, о которых меньше всего хочется думать. Кто ему важнее? – вопрос, не имеющий правильного ответа. Если Саша уедет – он предаст Антона. Если останется – себя. Нет.. Тоша ему важнее. Важнее всего на свете и уж тем более себя. Если он снова сделает Тошеньке больно, то точно не сможет простить себя. Устало выдохнув, Собакин как можно крепче прижимается к другу и кладет голову на мокрое плечо, согнувшись при этом в три погибели – всё же разница в росте, хоть и небольшая, даёт о себе знать. Материал куртки неприятный, подбородок то и дело соскальзывает. Но, пожалуй, это последнее, что могло бы сейчас его волновать. Слышен гудок поезда, а Сашка жмурится и замирает, практически не дыша. А в голове лишь «пожалуйста, не отпускай.. Умоляю, не убирай рук!». Но произнести это вслух не хватало смелости. Он не мог опозориться! И так достаточно разочаровал своего милого Тошу. Ещё сильнее хотелось расплакаться и сдерживать это становилось всё сложнее и сложнее. Но нет.. Нельзя. Ни в коем случае нельзя. Слезы скроет дождь, а вот всхлипы и дрожь на погодное явление не спишешь. А Сашу как раз уже потряхивало. В принципе можно сказать, что от холода.. Но всё равно, нельзя при Антоне плакать! И так слишком стыдно. Стыдно, стыдно, стыдно. За всё стыдно. Тем временем чертов поезд всё стоит на месте, светя открытыми дверьми. Собакин прячет лицо в неприятной ткани куртки, что мокрая теперь не только от дождя, а от стекающих с острого подбородка, слез. Увы, их он остановить не в силах. И похоже, Тоша всё таки это заметил, ведь теперь белобрысую голову успокаивающе гладили, путая пальцы в сожжённой «соломе». Скорее всего это получалось случайно, так как качество волос Сашки оставляет желать лучшего. И это ещё мягко сказано. Достаточно близко белобрысый слышит хлопок древних дверей, а следом гудок, от которого на несколько секунд закладывает уши. Гадость. Зато теперь будет полегче.. Не сильно, но полегче. Он судорожно выдыхает, чуть ли не наваливаясь на Тошу всем своим небольшим весом. Уснуть бы вот так.. И желательно не просыпаться. Это ведь и так сон? Не может всё быть вот так.. Хорошо. Только если в мечтах. Не мог Тяночкин сейчас стоять и гладить ему волосы после того, что Собакин натворил. Не заслужил он. Отстраняться страшно – совершенно не хотелось демонстрировать красный нос и опухшие глаза на мокром месте. Позорно. Именно с Сашиной стороны позорно. Если заплачет его Тошенька – он готов сжечь каждого, кто посмел его обидеть. А когда плакал сам Сашка – сжечь хотелось только себя. – Прости.. Прости меня. Я уëбок, Тош. Я..А- прости.. – в полубреду лепетал Саша, сжимая ткань на спине чёрной куртки и тяжело дыша, будто минуту назад его лёгкие сжимали не осторожные руки, а колючая проволока. В ответ он не слышит ничего. С трудом, но у него получается высвободиться из ослабшей хватки. Чужие промерзшие ладони Собакин аккуратно берёт в свои, будто они и правда были ледышками – одно неосторожное движение и останутся от чудесных ручек только несколько осколков. Полностью отстраняться не хотелось. Он держит не крепко, в любой момент юноша напротив мог убрать руки, а по хорошему – влепить белобрысому смачную пощёчину. На лице Тоши можно было прочитать тревогу, смешанную с непониманием и злостью, что лишь мельком проглядывала в мягком взгляде. Саша поражался каждый раз, глядя на него. Удивительный юноша.. После всего дерьма, что натворил Собакин, тот всё равно умудряется смотреть на него так тепло, что даже маленькие злые искорки не пугали, лишь заставляли чувствовать вину. Самую сильную и удушающую. Смотрит на Антона он смиренно, будто ожидая приговора, что звучит как «пошёл ты нахуй, видеть тебя не хочу». То и дело Сашка отводит взгляд, не выдерживая этого молчания, но каждый раз находит в себе силы вновь взглянуть прямиком в желто-зелёные глаза, напоминающие сентябрьский лес, в который они оба так любили ходить вместе – тихий и уютный, тёплый даже ледяной зимой, превращающей в бездыханную ледышку всё, кроме тëмной лесополосы. И Тошиных глаз тоже. – Вот просто скажи мне.. Почему ты молчал? Ты думал, что я отвернусь от тебя? Буду осуждать? Смеяться? Тихий голос юноши мгновенно отрезвлял, будто пощёчина, оставляя на щеке смазанный след раскалëнной ладони. Он говорил мягко, но эта интонация мальчишки, непонимающего почему и за что с ним так поступили, разрывала и без того полуживое сердце Сашки на мелкие кусочки. Ещё больнее было от того, насколько он был прав. Страшно рассказать правду, а ещё страшнее – обидеть Тошу своим недоверием. Хочется как всегда отшутиться, увильнуть от темы и перескочить на другую – нейтральную. Но на этот раз не выйдет. А если и выйдет – будет ещё в миллион раз хуже. Он опять сделает больно тому, кого хотел защитить от всех бед и спрятать за своей хлипкой спиной от любой, даже самой маленькой боли. – А ты бы не стал?..– с некоторой надеждой в голосе почти прошептал Собакин, с трудом не запинаясь. – прости, я.. Это слишком сложно. – он еле выдавливал каждое слово, постоянно делая паузы. Как будто пытается оправдаться перед мамой за очередную двойку. От этой мысли лёгкие будто тисками сжало. – Саш, я знаю, что ты весь этот год торчал на дряни всякой, врал про всё подряд и представляешь, знаю про то, что у тебя по карманам килограмм героина распихан, черт бы его побрал! И как видишь, я всё ещё не смотрю на тебя презрительно и к тому же каким-то образом гонялся за тобой по всему городу! Даже после того, как узнал, блять, искать не переставал.. Ноги подкашиваются. Тут Саша уже не представлял, как ему оправдаться. И ещё больше не понимал, почему Тяночкин всё ещё стоит перед ним и пытается выжать хоть одну фразу. Может, чтобы рассмеяться ему в лицо и сказать, как он, Собакин, жалок и отвратителен? Нет, Тоша не стал бы так делать.. Слишком он добрый. Абсолютно незаслуженно добрый по отношению к Саше. Коленки дрожат и стоять на мокром асфальте становится всё сложнее и сложнее. Кажется, что в любой момент он может рухнуть на землю и распасться на мелкие кусочки, что укатятся на рельсы и будут к чертям передавлены стремительной электричкой. И только Тошины руки, всё ещё держащие тонкие запястья с ответ, помогали не упасть замертво. – Я ещё больше не понимаю.. Почему ты просто не вычеркнул меня из своей жизни? Ты заслуживаешь кого-то гораздо лучше, чем я, Тошенька. Забил бы, да послал к чёрту.. Каждое сказанное слово отдавалось острой болью где-то в грудной клетке, будто тысячи мелких иголочек поочерёдно втыкались в сердце и дырявили лёгкие, тонкими струйками выпуская оставшийся воздух. Тяжело было говорить это, когда мысли буквально кричали «пожалуйста, не уходи, не оставляй меня!..», хотя поступал так только сам Саша. Страшно поднять глаза, виновато сверлящие асфальт. Страшно взглянуть в Тошины и увидеть в них разочарование, хоть он и понимал, что полностью заслуживает этого. – Дебил ты. Нужен-то мне не кто-то, а ты. Вместе с твоими шуточками тупыми и прочей хернëй. Не сдались мне другие, понимаешь? Холодный ветер пробирается под тонкую ткань кофты, пережимая и обездвиживая худое тело юноши. Саша уже успел сто раз пожалеть о том, что оставил рюкзак с вещами у Милены. И ведь не забрать уже.. Ментов вызовет и пиши пропало! Сердце бьётся где-то в районе горла, частично блокируя дыхание. Мразь ты, Саша. Едкая мысль проносится в голове вместе с ветром. И кажется, будто это говорит не подсознание, а сам воздух. Свободный и вольный говорить что вздумается. А потом также легко убежать, испариться. Собакин так не может. Остатки совести держат крепко, приклеивая подошвы полуразваленных ботинок к асфальту практически намертво. Смотрит он с сожалением. Угораздило ж свалиться как снег на голову бедному Антошке. И не отлипнуть больше. Как бы Саша ни пытался, не выходило. Он не хотел уходить, но ещё больше не хотел сделать больно. А скелеты тем временем скребли стенку шкафа, желая выбраться на волю. И в один момент смогли, оставшись без присмотра Собакина. – Понимаю, Тошенька.. Понимаю. Спорить не хотелось – не любят люди слушать подобное. А Саша не любит загружать своей подноготной. Тем более Тошу, который не просто стерпит Сашкино нытьё, так ещё и внимательно выслушает и пожалеет вдобавок. Хороший такой. Не наигранно добрый, лишь бы в доверие втереться и всем понравиться, Тоша другой. Он протягивает себя на раскрытой ладони, вручает хрупкую душу, получив одну лишь капельку тепла. Словно уличный котëнок, беззащитный и замерзший, неловко подходящий к каждому прохожему в надежде, что его заберут домой. Саша почти рефлекторно и очень осторожно гладит русые волосы, а опомнившись сразу одергивает руку, бормоча невнятное «прости». Тонкое запястье перехватывают и опускают обратно, прислоняясь к нему прохладной щекой, мокрой от слез и ливня, так «вовремя» обрушившегося на и так промерзших до костей, юнош. Антон стоит неподвижно, разве что слегка поглаживая большим пальцем чужое запястье. Паренëк и сам не до конца понимал – он пытался так успокоить Собакина, показать, что не злится или же просто соскучился. На Сашу и правда сложно злиться. Особенно сейчас, когда тот выглядит настолько беспомощным и обессиленным, каким Тяночкин не видел его никогда. Его невозможно винить. Кажется, он давно проклял себя сам и обвинил во всех смертных грехах и даже больше. Язык не поворачивается обозвать – от такого Собакин просто распадётся на кусочки и утечет на рельсы, смешавшись с крупными каплями дождя под ногами. Саша виновато смотрит в пол, будто боясь поднять глаза и увидеть в них разочарование или что похуже. То, чего точно не было в глазах Тоши. Саша боится. Это видно – если не по глазам, то хотя бы по тому, насколько всё ещё дрожат его плечи и насколько шумным был каждый вдох и выдох, дающийся ему с трудом. Сейчас сильным должен быть Антон, хотя его руки также тряслись, а щеки до сих пор не высохли от слез. Некогда торчащие и вечно взъерошенные Сашкины волосы теперь были ливнем прилеплены к его лицу, капая на и так насквозь промокшую кофту. Собакин слегка улыбается дрожащими уголками губ, даже не думая убирать с лица склеенные пряди, что явно загораживали взор. И как бы то иронично ни было, он напоминал пафосного, огромного и пушистого кота, который окунувшись в воду оказывается настолько тщедушным и щупленьким, что аж смешно. Но Тоше смешно не было. Саша не вызывал презрения, от которого так старательно прятался сначала за стеной, по кусочкам слепленной из фальши, а теперь просто за намокшими прядями чёлки.