на зрачках сияют трещинки

решил выстрелить первым — теперь по снегу неси меня,

мои руки холоднее, чем погода в россии.

июль, и золотистый цвет

сгорает в пепел и им остаётся

      Волдеморт ненавидит наследие, оставленное матерью на последнем издыхании — своё имя. Мерзкий набор букв, не имеющий к нему никакого отношения, ничего по-настоящему его, первое имя — имя отца, второе имя — имя деда, фамилия — и снова отец, жалкий магл, единственным достоинством которого была смазливая внешность.       Которая не спасла его от вспышки зелёного, превратившей глаза в пустые стекляшки — Волдеморт усмехается отражению, наконец смотря в зеркало без отвращения, потому что теперь там лишь он, ни единой черты кого-то другого, и удовлетворение растекается теплом в животе вместе с белым вином. Пускай теперь его облик напоминает змеиный, пускай теперь он похож на чудовище из детских сказок, это неважно, потому что это тело — долгожданное, живое, здоровое, сильное, принадлежащее только ему, и в красной радужке нет ни отблеска карего, сплошной алый, и это завораживает. Протянув руку, он касается прохладного стекла, разглядывая себя и любуясь — даже если другие находят его отталкивающе-отвратительным, обычные жалкие глупцы, не представляющие, насколько ужасно существование в форме призрака, тени, не способной к простейшей магии, не способной ни на что, и он презирает их, глядящих на него с запрятывемым страхом. Немногие верны, немногие осознают, но со временем он всё исправит, со временем привнесёт в ничтожные умы истину своего величия, если не в нынешних Пожирателей, так в их потомков, и хищный оскал разрезает безгубый рот, придавая лицу жуткое выражение, от которого Люциус всегда вздрагивает и торопливо опускает голову, делая вид, что пол под ногами чрезвычайно интересен.       Какая потеря, что бы сказал Абраксас, увидев, во что превратился его сын — и во что его сын превратил своего. Такая бездарная растрата, и Волдеморт раздражённо цыкает, с досадой оглядывая доведённую до гротеска роскошь. С чего Люциус решил, что ему понравится жить в комнате, уставленной золотом, непонятно, и обилие драгоценных вещей вызывает лишь нежелание здесь быть, и руки так и тянутся вышвырнуть искусные светильники, массивные бархатные кресла, ковёр из шкуры редкого зверя, сжечь к чертям огромную кровать с резными столбиками и тяжёлым балдахином, расшитым золотыми нитями. Стремясь к богатству, он никогда не стремился к показной пышности, воспринимая деньги исключительно как инструмент власти, и потому общаться с Люциусом трудно, потому доверять ему практически невозможно, и иногда он видит в его движениях и скрытом тенями лице Абраксаса, надёжного соратника, мудрого стратега и грамотного финансиста, но затем иллюзия развеивается, оставляя неприятное послевкусие.       Но жить вечно дозволено лишь ему одному, остальным уготовано увядание и деревянный гроб — Лорд Волдеморт никогда не умрёт и больше никогда не потеряет власть.       Пламя свеч дрожит, словно потревоженное ветром, но все окна закрыты, а дверь зачарована, и палочка мгновенно ложится в ладонь. — Неужели ты не рад меня видеть? Ты ведь так усердно пытаешься меня поймать.       Этот голос Волдеморт узнает из миллиона, и гнев заполняет грудную клетку, беснуясь и требуя выхода, требуя произнести два слова и спалить всё в радусе нескольких миль.       Гарриет Поттер, Девочка-Которая-Выжила, и её имя жжёт кислотой язык.       Она стоит около кровати, насмешливо улыбаясь, с растрёпанными короткими волосами, невыносимо-зелёными глазами за стёклами нелепых очков, воспалённым шрамом на лбу, в белой длинной ночнушке и босиком — такая же девчонка, как и всегда, но что-то отличается.       И как ей удалось проникнуть в его сон? — В чём дело, Том?       Ярость вспыхивает пронзительно белым, Волдеморт шипит, резко разворачиваясь и без церемоний бросая убивающее, даже зная, что вреда это не принесёт, но клёкот внутри от ненавистного имени, произнесённого ненавистой девчонкой, слишком громкий, оглушающий, и когда она ловко уворачивается со смешком, он кидает ещё одно, и ещё, и ещё, громя мебель до тех пор, пока не восстанавливает контроль — и понимание, насколько бессмысленно колдовать во сне. — Уже всё?       А она даже не запыхалась, стоит, как ни в чём не бывало, склонив голову к плечу и улыбаясь, откровенно дразня, знающая, что причинить вред он не сможет — безопасная территория, чтоб её, и он стискивает челюсти, убирая бесполезную палочку. — Юной Избранной больше нечем заняться ночью?       Мрачно хмыкнув, она пожимает плечами, плавно перемещаясь к кровати и проводя кончиками пальцев по узорам на столбике. — Не знала, что тебе такое нравится. Хотя это ведь дом Малфоя, а у него весьма дурной вкус — достаточно посмотреть на его сына.       Трудно не согласиться, но Волдеморт не отвечает, разглядывая её и пытаясь понять, что именно не так, что настойчиво карябает сознание, но никак не получается зацепиться за это что-то, и он щурится, гадая, быть может, причина в её странном спокойствии? Обычно она совсем не такая, буйство эмоций, открытая книга, а сейчас играется как малое дитя с давним другом, словно ей не предназначено быть убитой им, и это, пожалуй, часть ответа — но лишь часть, что-то ещё, и Волдеморт шагает ближе, едва слышно шелестя мантией по полу.       Она бесстыдно расстягивается на его постели, перекатываясь на живот, скрещивая ноги в лодыжках и весело болтая в воздухе, будто действительно в гостях у друга, и Волдеморт застывает, таращась на неестественную картину, на девчонку в полупрозрачной одежде, открыто смотрящую, расслабленную, довольную, словно она хочет быть здесь, хочет быть с ним. Можно было бы предположить, что это часть сна, но во сне человек не осознаёт, что спит, и не мыслит столь связно, и Волдеморт морщится, брезгливо приказывая ей убраться, на что получает обиженно надутые губы и по-детски капризное «не хочу». — Наглая девчонка. — Не ври, что тебе не нравится.       Вот так просто, никакого страха, никакой жажды мести, и сомнения в неправильности происходящего крепнут. Возможно, его прокляли или отравили, и сейчас он лежит и бредит, пока Северус готовит противоядие, или же старик устроил какую-то ловушку, использовав странную связь, природу которой предстоит изучить и уделать больше внимания — но в чём смысл? Взбесить его, вытянуть информацию, проникнуть глубже, отвлекая этой куклой? Нет, едва ли девчонка достаточно искусна в ментальных науках для подобного, а присутствие кого-то ещё он бы сразу почувствовал.       Что ж, значит, придётся пойти другим путём.       Змеёй рванув вперёд, Волдеморт переворачивает девчонку на спину, одной рукой удерживая худые запястья, а другой сжимая хрупкое горло — какой восхитительный миг, и искушение придушить паршивку разливается истомой в голове, и как жаль, что всё не наяву. А ей всё равно, ничуть не боится, и пульс бьёт в ладонь ровно и размеренно, и злость мешается с непониманием, неужели она сошла с ума? — И что ты будешь делать дальше?       Не показная храбрость, не пустая бравада, нет, Волдеморт разглядывает её, а ей, кажется, весело, она спокойно лежит под ним, не испытывая ни малейшего дискомфорта ни от его веса на бёдрах, ни от пальцев на шее, ни от излишне крепкой хватки на запястьях, и ему хочется отпустить и отскочить подальше, держаться на расстоянии, пока не поймёт, что происходит — но она лишь ребёнок, не способная ни на что без своих защитников и обожаемого старика.       Она не ровня ему, никогда не была и никогда не станет. — Ну же, что случилось, Том?       Пальцы сжимаются сильнее. — Не смей называть меня так.       Дерзкая, тупая, слабая, смертная девка, возомнившая себя героиней из-за своей грязнокровной матери, и Волдеморт ненавидит их обеих, и в её глазах он видит Лили Поттер, готовую умереть за свою дочь. Однажды он позволил обладательнице таких глаз помешать ему, но второй раз этого не случится, Гарриет Поттер умрёт, и куда более бесславно и мучительно, чем её мать. — Почему нет? Это ведь твоё настоящее имя, не так ли.       Улыбается, а сердцебиение по-прежнему не учащается. Злоба закипает под рёбрами, Волдеморт склоняется ниже, раздувая ноздри от сдерживаемых эмоций, от острой жажды выпотрошить девчонку и затолкать в глотку её же печень, и в нос ударяет запах — её запах, и пахнет также, как Лили Поттер в свою последнюю ночь. Сандал, детская присыпка и выпечка, и он отшатывается, невольно разжимая руки, и палочку по привычке намертво держат онемевшие пальцы.       Она не может пахнуть также. — Воспоминания нахлынули?       Не может быть фантомом, откуда ей знать запах матери, умершей, когда ей был всего год? — Ну-ну, Том, ничего страшного.       Тёплые, почти горячие ладони с лёгким нажимом ведут по его предплечьям, словно успокаивая, и омерзение пузырится под кожей, он дёргается, сбрасывая прикосновения, а она смеётся, не отводя от него глаз.       С её глазами что-то не так.       Подцепив очки за середину, Волдеморт отшвыривает их в сторону, тут же жалея об этом, потому что её радужка переливается неестественной зеленью, яркой, насыщенной, живой, и он отлично знает этот оттенок — секунда, когда с кончика палочки вырывается убивающее, и он подскакивает, отходя в сторону, словно ожидая, что из её глаз вырвется третье Непростительное и ударит его в грудь, выбивая из тела.       А ещё они светятся. — Том? Что-то не так?       Озадаченно склоняет голову, не щурясь в попытке компенсировать отсутствие линз, и совсем не кажется смущённой, а Волдеморт напрягается, готовясь отражать атаку любого плана — только она не атакует, она садится на кровати, играя с завязками, совершенно не похожая на себя. Но это она, никаких сомнений, ощущение от её присутствия он не спутает ни с чем, тот момент триумфа-поражения на кладбище не забыть, как и редкие вторжения в собственный разум, которые он не сразу распознал.        — Я велел тебе не называть меня этим именем.       Нельзя показывать эмоции. Всё под контролем — его. — А я повторю — это твоё имя, так тебя назвала мать, и никакие другие прозвища не имеют значения. — Авада Кедавра.       Луч попадает, но не даёт эффекта, и она жалостливо кривит брови, будто он здесь глупый подросток, а она устала наблюдать за его ошибками.       Когда он доберётся до неё, то будет пытать до потери рассудка и слезливых мольб о смерти. — Ох, Том, старо предание, но вот они мы.       Тонкие пальцы оставляют в покое верёвочки, оглаживают ворот и медленно скользят вниз, и его взгляд машинально следит, запинаясь о груди с тёмными сосками, слишком отчётливо просвечивающиеся сквозь ткань, и зубы скрежещут — это и есть план старика? Его воспеваемая любовь, являющаяся лишь помесью похоти и стремления к обладанию, неужели он рассчитывает, что Лорда Волдеморта можно заинтересовать подобным в целом и этой соплячкой в частности? Чему он вообще учил девчонку, если она без стеснения восседает на постели мужчины, на его постели, в практически прозрачной одежде без нижнего белья, и очевидно привлекает внимание к своему телу, спускаясь к низу живота и застывая, будто ожидая его реакции, его что — приказа продолжить?       Что за дикая нелепость, Волдеморт смеётся, убирая палочку, и напряжение несколько разжимает тиски. — И на что ты рассчитывала, девочка? — Съесть твоё сердце, разве не очевидно?       Невинная улыбка, прямой взгляд, и ему забавно, едва ли она знает что-либо помимо рассказов подружек или перешёптываний от гриффиндорок, и Волдеморт подходит, нависая и хищно скалясь. — Разве старик не сказал тебе, что у меня нет сердца?       Встав на колени, она заглядывает в его лицо и мягко, как мать сыну, улыбается, кладя руку на грудь, туда, где под слоем костей и плоти качает кровь мышца, обычная часть тела, не имеющая сакрального значения. — Оно есть у всех, Том.       Тишину спальни разбивает звук пощёчины, Волдеморт испывает мрачное удовлетворение, смотря, как на губе набухает кровь, а щека краснеет, как говорится, мелочь, но приятно, и он вцепляется в чёрные волосы, жёстко впечатывая её лицом в подушку. — Ты всего лишь маленькая ничтожная девка, не смей забываться — и забывать, кто я.       Одно моргание и его рука держит пустоту, а она обнимает со спины и интимно жмётся. — Я прекрасно знаю, кто ты, Том.       Он прикончит эту суку самым грязным способом из существущих.       Вывернув её запястье до хруста, Волдеморт отбрасывает девчонку от себя, с силой пиная в бок и наступая ботинком на грудь, постепенно увеличивая давление, желая переломать рёбра и вдавить во внутренности, наблюдая за вытекающей изо рта кровью под сладостные хрипы, но она не пытается его остановить, лишь лежит и всё ещё улыбается, подпитывая ярость, помогая проклюнуться чему-то, чему он не хочет давать названия, от чего крутит кишки.       Схватив тяжёлый подсвечник, Волдеморт опускает его на её голову, снова и снова, пока череп не превращается в месиво из тёмных прядей, осколков костей и розового мозга, пока солёные капли не долетают до губ, тут же слизываемые языком, пока вспышка не сходит на нет.       Великолепное зрелище, никаких ядовитых глаз, никакой улыбки, и Волдеморт с грохотом отпускает подсвечник, размазывая кровь по лицу, кровь его ошибки, дрянной Избранной, и плевать, что не по-настоящему, он охотно повторит в реальности, зная, насколько это восхитительно, зная, что будет ещё лучше.             Ледяной высокий хохот сотрясает стены, Волдеморт наконец один, наконец убил Гарриет Поттер, пусть иллюзорно, но боль ведь ощущается, и это станет уроком и предупреждением.       Славно. — Понравилось?       Пол пуст, ни тела, ни следов, и он раздражённо оглядывает чистые руки.       Девчонка с любопытством смотрит, стоя рядом, целая и невредимая.       Как ей удаётся? — Как ты это делаешь? Насколько мне известно, в ментальном искусстве ты — — Полнейшее ничтожество? Тебе не следует верить всему, что говорит Снейп.       Откуда она знает.       Она не должна знать. — Я в твоей голове, Том.       Она подходит, он отступает, судорожно ища признаки иллюзии, быть может, это игры его подсознания, предостережение, напоминание об осторожности во избежание повторения той ночи? — Том?       Бесит. — Хватит!       Голос срывается на крик, Волдеморт не желает слышать это имя, никогда, и никто не смеет звать его поганным именем жалкого сдохшего магла, а девочнка удивлённо хлопает ресницами, а затем неожиданно зло ухмыляется, глядя изподлобья и сверкая умертвляющими глазами. — Что такое, Том, страшно? — Лорд Волдеморт ничего боится. — Том боится многих вещей.       Сейчас она не похожа на обычную девочку, и свечи тускнеют, добавляя резких теней, придавая комнате чёрные провалы бесконечных углов, готовых втянуть в себя всё — или выпустить что-то.       Неправильно.       Она берёт его лицо в ладони, ласково оглаживая большими пальцами, её кожа нечеловечески горячая, почти обжигающая, но прежде, чем он успевает оттолкнуть её, она целует. В рёбра ввинчиваются сотни свёрел, стягивая нервы, и он не может двинуться, и боль скручивает нутро, и неГарриет вылизывает его рот, впившись ногтями в кожу, и протяжное проклятое Том звенит в ушах.       Всё прекращается резко, как началось, и он жаждно дышит, скомкав мантию на груди и вытирая губы, а она облизывается, игриво подмигивая. — Кто ты? — Разве ты не знаешь? Я просто Гарри. Избранная тобой Гарри. Созданная тобой Гарри.       Смеётся, и смех её такой же, как его. — Неужели ты впервые целовался, Том? От шока даже забыл меня, надо же.       Девчонка проходит мимо, подбирая очки и надевая, и ненормальная зелень утихает, снова становясь обычной, привычной, и ему до зуда нужно встретиться с ней и посмотреть на неё наяву, сдёрнув проклятые магловские очки, отличительную черту и сплошную уродливую нелепость. — Не волнуйся, мы скоро встретимся, мы ведь всегда встречаемся в конце года, наша маленькая традиция, верно.       В голове вихрем проносится перечень магических тварей, вселяющихся в живых, вызывающих помутнение рассудка проклятий и ядов, но ничего подходящего нет, он слишком осторожен, чтобы его могли опоить, и слишком силён, чтобы околдовать, а существ-подселенцев с подобными умениями нет, не в Британии и ближайших странах. — Ты знаешь не всё, Том, прими это — ты всего лишь человек.       Она перекатывается с пятки на носок, напевая незнакомую мелодию, а золото вокруг наливается цветом, переливается, начиная извиваться и сползать на пол, стекаясь водой вокруг него, огибая её, и палочка выдаёт заклятья очередью, но ничего не меняется, золотой заливает пол, подбираясь ближе, а её напев звучит внутри головы.       Волдеморт окружён, нельзя допустить, чтобы эта дрянь коснулась его, даже подола, но уходить некуда, со всех сторон золотая вода, а окно не отпирается, а темнота жрёт мебель, следуя за золотом, но не трогая девчонку, в отвратительно белом, с омерзительно зелёными глазами, и змеящаяся жидкость поднимается по мантии вверх, сковывает ноги, и всё, что ему остаётся — смотреть на неё полными ненависти глазами, чувствуя, как тело запирают в клетке, превращая его в статую. — Не волнуйся, Том, я никуда не уйду. Я буду с тобой до самой смерти.       Золото оплетает шею, заливается в рот, и последнее, что Волдеморт видит — смертельный зелёный. - И после неё.       Золото повсюду.       Волдеморт подрывается на кровати, загнанно дыша, ощупывая себя, но ничего, а палочка уже в руке, и хриплый голос выдыхает заклинания, но он один в комнате, запирающие и сигнальные чары в порядке, вокруг светло и всё на своих местах.       Лишь сон.       Нужно будет приказать Люциусу сжечь всё золотое в доме и продумать, как выманить девчонку из замка.       Волдеморт глубоко вдыхает, вставая, и бросает взгляд на зеркало — красная радужка, полузмеиные черты, ничего от Тома Реддла.       На него смотрит Лорд Волдеморт.