Чужие руки

      Толпа людей спешит по перрону, точно муравьи, что копошатся в своём муравейнике. Фигуры бегут, ни один человек не оглядывается, направляясь к определённому поезду. Вокзал кипит от движения и шума.       Одна компания бежит туда, другая сюда. Редкий прохожий не торопится куда-то. Те, что уже прибежали – ютятся на скамейках, кутаются в тёплые куртки и поглядывают на большие привокзальные часы. Чемоданы и сумки, словно верные спутники, следуют за своими хозяевами, тащатся за людьми: кто-то на колёсиках, кто-то просто держит ручками руку в перчатке, кто-то зацепился за плечи и обнимает со спины.       Ему кое-как удаётся добраться к стенду с расписанием, чтобы сориентироваться в этом столпотворении.       Поезда всё пребывают и отходят. Своими звуками напоминают, что пора бы поторопиться.       Вокзал живёт своей жизнью. Такой огромный организм, в котором каждый из находящихся здесь играет свою роль. Можно увидеть и путешественников, и бизнесменов, и студентов, и пожилых людей. Каждый со своими мыслями и чувствами. Каждому нужно добраться до своего пункта назначения.       И сами поезда завораживают.       Поезда?..       Длинные жёлтые, серые, красные полированные вагоны. Громоздкие, но при этом такие скорые и элегантные! Сколько людей может уместиться в одном таком? Какое расстояние они способны преодолеть? И всегда ли доезжают до конца?       Он вдруг подпрыгивает на своей кровати, занимает сидячее положение и хватается за голову.       Поезд… здесь нет поездов…       Как же долго он не вспоминал об этом! Будто и вовсе их не существует. Глаза бегают по тихой комнате. Тело перемещается на край кровати. Дышать нечем, а в голову приходит множество мыслей. Даже о том, что окно вроде бы открыто.       Поезда – то единственное, на чём способен сфокусироваться мозг. Бесчисленные фрагменты воспоминаний совершенно внезапно пробуждаются в памяти.       – Антох, паспорт снова не забудь!.. – кто-то знакомый.       – Да понял я! – кажется, это его собственный голос.       – Ничего, я прослежу, – смеётся кто-то прямо около плеча.       Этот голос, безумно знакомый и такой далёкий.       «– У нас посадка через двадцать минут, погнали! – подгоняет кто-то…»       «– Давайте в этот раз на поезде?»       «– А прикольно мы в прошлый раз историю про поезд сыграли?»       Вереница голосов, и все почему-то до боли родные.       Пока на виски всё сильнее давит что-то незримое, в ушах звенят привычные слова. Так похожи на кого-то, но эта стена никак не разобьётся. Даже в слова не вникнуть – слишком отдалённо они звучат.       Резко соскочить с кровати, натянуть штаны, схватить первую попавшуюся футболку и, не застёгиваясь толком, бежать в коридор. Выполняется мгновенно.       На улице почему-то ни разбросанной желтоватой листвы, ни людей. Припорошенные белым снежком края дороги. Но на это внимание не обращается, а ноги несут в сторону моста.       Дышать становится немного легче – свежий воздух уверенно наполняет лёгкие. Поспешно поднимаясь на мост, чтобы посмотреть по обе стороны, он ощущает какой-то мягкий ток.       Ни души.       Кругом пустота, даже кошек не видать. Даже становится интересно, причём тут они.       Бесшумное течение реки, пустой парк с прогулочными аллеями, безмятежная тишина, отсутствие людей – всё это погружает в ещё больший ступор.       Почему он здесь?       Здесь – это где?       Кто-то ещё должен был подойти?       Он бредёт по небольшому проходу через парк, с другой стороны которого уже видно жилую часть города. Внутренний голос подсказывает, что стоит поспешить, будто что-то или кто-то всё-таки ждёт его там.       Гудок клаксона заставляет подпрыгнуть. Откуда-то вспоминается образ этой машины, но откуда?..       – Ну и куда ты собрался? – громко спрашивает таксист, высунувшись из окна. Знакомые черты лица, однако, у этого дядьки.       – Да так…       – Запрыгивай, – кивает на соседнее сиденье. Пара секунд тупёжки, несколько неуверенных мычаний – и приходится обойти автомобиль и послушно плюхнуться вперёд. Такси трогается с места и ничего не остаётся, как схватиться за ручку двери.       – Куда мы? – внезапно собственный голос не кажется нервным.       – Туда, куда тебе сегодня надо вернуться. Доверься, – а шофёр даже на секунду не отрывает взгляда от дороги. – Чего только так спешил с утра пораньше?       – Ну не знаю. На какую-нибудь автобусную станцию, например?       – А если все автобусы уехали?       – Здесь и поездов нет, м? – звучит во время поворота, и мужчина со знакомыми серыми глазами на пару секунд уделяет внимание пассажиру.       – Ты просто ещё не всё видел.       – А что должен был?       – В соседнем городе есть огромный железнодорожный вокзал, – с лёгкой грустинкой в голосе отвечает таксист, пока солнце начинает пробиваться сквозь тучи. – Там снуют все эти толпы, люди спешат и спешат. Никакого покоя. Каждый привычно едет, как он думает, домой. Даже поразмыслить не хотят, для чего, и к кому. Что они делают… и кто они вообще. Обыденность. Вот тебе, например, есть к кому возвращаться, а, парень?       – А? – совсем странно. Машина едет по трассе, а на улицах города лишь редкие прохожие попадают в поле зрения.       – Совсем плох, – качает головой мужчина, – имя-то своё помнишь?       Имя…       Когда-то кто-то его звал. Это точно.       Когда-то даже прозвища были. Его называли приторным «крошка», но так по-родному. Была какая-то тайна, был кто-то близкий, но далёкий. Даже сквозь эту густую дымку забвения ощущается, как жжёт несправедливость. Как выжигает, когда человек теряется.       Теряется, и нет его.       Человек зовёт, но сам отдаляется, и невозможно им порознь. Бессонница без его рук. Это… мужчина? Руки достаточно крепкие, обнимают, тянут к телу.       А остаться нельзя. И они оба в курсе.       Вот, что самое гнилое.       – Твой взгляд совсем холодный стал, – тихо говорит таксист, объезжая парковку, – глаза такие пустые…       Пронзающая тоска, боль до крови, глупый смех, противные солёные слёзы – всё как в пучине мутной воды. Нет света, не различить контуров. И голоса сквозь несколько стен, они почти не пробиваются, слышно только отголоски.       Слова, слова, слова. Разрозненные фразы из прошлого, которые сейчас ничего не значат. И даже лицо не вспоминается.       Даже своё.       – Они ведь погибли вместе? Те, кто гуляют здесь вдвоём, – проговаривает рот без ведома хозяина. – Пожилая женщина с собакой, мать с дочерью. Стая птиц…       – Птицы у нас вообще быстрые гости, – а вот эти слова кажутся жутко знакомыми. – Знают, куда лететь. Человек же может блуждать здесь, покуда не кончится время, – и автомобиль останавливается у большого светлого здания.       – А когда кончается время?       – Ты же сюда хотел?       – Э-э, а… клиника?       – Не волнуйся так, ты знаешь это место, – мужчина откидывается на спинку своего кресла. – Иди, а то опоздаешь.

☤

      Тишина в комнате абсолютно не давит, настолько Арс привык к молчанию этой ночью. Только сжимал чужую нежную руку и думал. То отпускал, то снова стискивал холодные пальцы. И опять позволял себе прикоснуться губами к коже, следовать по венке на запястье, согревать тёплым дыханием ледяного принца. А сейчас поглаживает безымянный палец Антона, нежно массируя его, и не моргая, гладит лицо своим взглядом.       – Слышал новости от врача?       – А ты как думаешь?! – огрызаться на Димку, конечно, не обязательно, но нервы дают о себе знать.       – Ладно.       – Я здесь скоро совсем с ума сойду!       – Я понял, – звучит как попытка успокоить потерявшего рассудок. – Ты, может, поспал бы?       – Поспать… уже лёг и заснул, Димон, – рявкает Арс.       Позов отворачивается к стене, вздыхает, зыркает на руки, сцепившиеся друг с другом.       Как будто Антон и не спит вовсе. Как будто гладит в ответ по привычке.       Даже в таком состоянии эти двое слиплись.       Дима приносит кофе, когда солнце уже встало и светит в окна. Врач всё ещё не заходит, Антон всё ещё не просыпается.       – Мама Антона… – тихо проговаривается в затянувшейся паузе. – Должна приехать со дня на день.       – Мгм, – Арсений дёргает уголком губ в подобии улыбки, и его глаза замирают на Антоне. – Ей кто-нибудь сказал?       – Ну конечно.       – Дикость какая, – цокает Попов, отпивая кофе из картонного стаканчика. – Он тут почти неделю вот так лежит, а я никак не могу уйти.       – Ничего не дикость. Сиди себе, сколько угодно. Или тебя выгоняют?       – Ещё не выгнали, – отвечает будто на другой вопрос, – но, если честно, меня начинает серьёзно накрывать, – и бросает взгляд на своё отражение в окне. Покрасневшие глаза, сухие губы. Видок совершенно потерянный. Хуже только у другого человека в этой комнате – у того, кто без сознания.       Телефон давно на беззвучном, но и мысли о ней добивают. Сегодня у Арса нет выбора. Сегодня у нормальных людей праздник, а он никак не может перестать смотреть на Шаста.       На Шаста, который на вид умер – совсем не дышит. Просто лежит, даже не спит. Ну и сколько можно здесь оставаться? Хочется сбежать. Или хотя бы уткнуться в его плечо. У них нет выбора – всё, что продолжает крутиться в мыслях. Антон останется здесь, а он… он обязан уехать.       Впервые Попов чувствует себя эдаким Квазимодо, но только уродливым внутри. Теперь даже не с кем разделить эту горечь. Вот так всё и закончится? Он правда обязан.       Он уедет.       Оставит его одного. Лишит их обоих всех вариантов. Потому что пока эти лазейки есть, ни один не сможет отступить. Пока они смотрят друг на друга, пока в состоянии держаться за руки, пока этот огонёк горит – они не смогут.       Телефон сжимается в руках, пока количество непрочитанных сообщений всё растёт.       Перед тем, как решиться, он всё-таки осторожно приподнимает голову Антона ладонью и утыкается губами в лоб. Так, на прощание.       Пора погаснуть. Уже давно пора было.       А дорога домой адская, болезненная, разрывающая. Рука на руле дрожит, плечи бесконтрольно приподнимаются. Дорога перед глазами опасно размывается, даже ключи едва попадают в дверной замок. Возле шеи неприятное покалывание, а поперёк горла встаёт комок.       Через шесть минут в подушках прячется мокрая щека.

☤

      В больнице что-то приходит в голову. Будто он и правда тут уже был. Хочется отмахнуться от собственного состояния и хоть чуточку, хоть немного успокоиться.       Точно, он был весь на нервах, когда впервые здесь оказался.       Хотелось домой. Было странно. Вдобавок ко всему, было абсолютно непонятно, чего ожидать. Что скажут врачи? Вспомнить бы ещё, что болело.       А эти руки, которые сжимали его ладонь, они так дрожали, что хотелось уверить, мол, с ним всё отлично, лишь бы человек над ним не нервничал.       Руки? Он смотрит на свою ладонь, пока кондиционер на входе обдувает тёплым воздухом. Кто-то… держал его за руку?       Прозрачные двери бесшумно закрываются сзади. Внутри просторный холл с белыми стенами, серыми полами и светлыми потолками, откуда льётся рассеянный свет. Напротив двери – длинная стойка регистратуры. Пустая.       И зал ожидания пустой. Рядом со стульями в углу тоскуют брошенные ходунки. За окном какой-то крупный ворон усаживается на кормушку. На одном из стульев безжизненно лежит брошенная кем-то маленькая тряпичная кукла.       А ещё интересно – это такой сильный ветер снаружи?.. дверь кабинета номер пять рывком открывается, и оттуда выходит девушка со светлыми волосами. По пути ставит на подоконник достаточно крупный кактус с ещё не распустившимся цветком. Стремительно шагает к выходу и почти проходит мимо, но в какой-то момент вдруг останавливается.       – Это… это же Вы! – но ответом ей служат лишь нахмуренные брови и пустой взгляд.       – Извините?       – Я… просто, знаете, Вы молодец! Я была на концерте, ну, на Вашем. А ещё очень давно хотела сказать Вам спасибо, – девчушка улыбается и показывает пальцами сердечки.       – Мне спасибо? – снова эта интонация. Врубиться бы, что ей надо.       – Конечно Вам! Я так и знала, всё возможно, – а та посмеивается, – не было возможности там, так я здесь это сказала! – и к чему эта широченная улыбка?! – У меня был тяжёлый период, но Вы с ребятами мне безумно помогли.       – Э-э, да?       Снова происходит что-то странное. Пустая больница, ни одного человека, кроме… кто это вообще? Она его знает? В городе пусто, ни поездов, ни автобусов, только это вечное такси! Ещё и со временем какие-то приколы! Что ж творится?       Кажется, последнюю мысль он сгоряча ляпает вслух, так что незнакомка поджимает губы, но в следующий миг опять лучезарно улыбается.       – Не расстраивайтесь, кстати! Тут теперь главное – правильный настрой, – подмигивает и вприпрыжку проносится к выходу. – И не забывайте помнить, ага?       Чудачка.       Мозги почему-то начинают интенсивно думать всякое. Правильный настрой? И что за концерты? Что это за «там» и «здесь»?       И почему он вообще здесь находится? На подоконнике теперь странный кактус. Стоит себе, красавец, привлекает во́рона. Совсем один.       – Я же сказал не приходить просто так, – тело сразу реагирует на полузнакомый голос.       – Вы… – да, это лицо. Где-то оно всплывает, но где? Глаза, знакомые губы, и черты лица смутно похожие на кого-то из прошлой жизни. Ещё пару мгновений две мужские фигуры неподвижно стоят друг напротив друга. – Ты… я тебя знаю, да?       Получается крайне странно, как и весь сегодняшний день.       Получается, будто сознание наблюдает за всем этим со стороны, а говорит кто-то другой. Звучит другой голос, и тело словно больше не поддаётся.       – Ты вообще помнишь хотя бы что-нибудь? – отрицательно помотать головой – единственный вариант ответа, а человек в белом халате разворачивается спиной. Когда-когда, а сейчас точно вспоминается, что так делать невежливо!       – Ты чего?       – Уходи.       – Ты… мы знакомы, правда же? Я уже ничего не понимаю, пожалуйста! – но врач тем временем начинает движение вперёд. Делает шаг, второй, проходит несколько первых дверей. – Да стой! – уже было доходит до двери с номером пять, но его догоняет крик. – Арс!       Мужчина оборачивается.       Скользит взглядом по высокой фигуре, недовольно фыркает себе под нос, кривится и направляется прямо к тому месту, где только что стоял.       – Играешь со мной?!       – Прости! – невнятный всхлип. – Я не знаю, почему это крикнул!       – Ты нахуй в таком состоянии приехал?! – и его хорошенько встряхивают за грудки под громкий порыв ветра на улице.       – Не знаю я, отпусти! – рука отбивается другой, а контакт кожи об кожу вдруг что-то пробуждает.       – Антон? – что он только что сказал?

Имя?!

      – Ты не врач! – глаза распахиваются, а руки перехватывают те, другие. Совершенно чужие, но как будто до безумия привычные.       – Ты слишком много себе позволяешь, – точно. Антон всегда себе слишком многое позволял.       Воспоминания кучей высыпаются прямо в неподготовленную голову, и в висках долбит, а перед глазами уже поплыл просторный коридор.       Больница, регистратура, пятый кабинет, кардиограмма, проблема с сердцем…       Это всё как будто… что-то не то, да?       Касания, выступления, поездки, камеры, куча людей, свет прямо в глаза, и неизменно одним и тем же голосом: «снова ты себя мучаешь».       Непонятная, незаконная ревность, тягучее ощущение невзаимности, но тело как магнитом лишь к нему одному. Одинокие поцелуи в висок украдкой. И старания не подать виду, и чтоб свести всё в шутку, пока в один момент не случается оно. Пока не распробовали, не осмелились, не продлили этот тайный контакт.       Пока один не погладил по щеке, выжигая своими невероятными глазами, а другой не поддался незамысловатой ласке, пока губы не коснулись губ, чтоб снова сделать вид, что не всерьёз.       Пока эти игры не закрутились настолько, что больше без него никак. И стало абсолютно наплевать на других людей, любовников и любовниц, на всё, что было раньше и присутствовало параллельно.       Как будто поломали. Как будто заставили хотеть то, чего хотеть нельзя. Неправильно, плохо, противоестественно. «Ш-ш, я здесь», – те самые губы касались его шеи, те руки скользили по телу.       О, руки. Безумно хочется ощутить прикосновения. Чтоб как раньше, из-за спины, а губы пусть целуют шею и загривок. Или пусть мужчина прислоняется лбом к его спине и плечам. Или наоборот, ведь он тоже готов обнять крепко-крепко и прижаться к его спине.       Глаза распахиваются сами собой, а мужчина – теперь без белого халата – ровно перед ним.       – Ты назвал меня Антоном? – Попов приподнимает бровь и слегка наклоняет голову, как бы намекая, что собеседник всё правильно вспомнил. – Ты, ну… мы… это моё имя, да? Ну и где мы?!       – А сам как думаешь?       – Не знаю, похоже на… – Антон осматривается, как будто заново пришёл, – на больницу. И на сон.       Всего шаг и протянутая рука – и он касается чужого плеча. А за окном взъерошился ворон, дрожит от холодного воздуха.       Мужчина же прикрывает глаза, и выдыхает едва слышно:       – Иди сюда, не бойся.       – Н-не боюсь, – под звук этих слов уже-не-доктор сам находит холодную ладонь, сам сжимает пальцы парня. Обхватывает талию. Притягивает к себе ближе, сильнее, и лицо Шастуна буквально утыкается в шею. – Я, кажется, вспомнил, Арс…       – Дыши, – голос хриплый, тихий, и очень близко к уху. Поцелуй в щёку вполне ожидаемый. А вот бешеный стук сердца пугает. Зато есть это тело. И Антон целует в ответ где-то за ухом. – Я хочу быть ещё ближе, ещё сильнее держать тебя, – руки нежно гладят по спине, а язык мягко лижет шею. – Нахуй всех, только тебя хочу.       – Арс, – а Антон осторожно берёт в свои руки его лицо, дышит, боясь спугнуть завораживающее ощущение, – мы где? Мы… как это вообще? – не дав закончить фразу, его целуют почти родные губы. А потом ещё и ещё раз, пока полностью не перехватывают инициативу, словно припечатав к себе.       – В опасном месте, – звучит, когда Арсений немного отстраняется, – тебе нужно вернуться, крошка.       Куда вернуться? А где они сейчас? Как вообще Антону к этому относиться теперь?! Почему за окном так резко потемнело? Даже отсюда видно тучи, которые собираются вместе и одновременно темнеют.       – Успеем доехать домой до грозы? Я, кстати, недавно видел какие-то приколы с часами, – а от него только печально отстраняются. – Но раз мы нашли друг друга… просто, я хотел сказать, я вдруг вспомнил всё это. Ну, как мы сблизились в те месяцы, помнишь? Я тогда так влюбился, что страшно стало! Т-ты чего?       – Я знаю, ангел мой, знаю, что ты меня любишь, – поглаживание под подбородком, как будто Шаст стал котом, – но ты это не мне говори.       – В каком… слушай, мы не поедем? – а тот ластится ещё сильнее. – Или у тебя машина далеко? Тут есть такси, – несколько первых капель дождя падают на стекло. Ещё одна полуулыбка, и обе пары глаз прикрываются от ласковых прикосновений рука к руке.       – Пока что рано. Но у меня нет права отвечать на твою нежность. Иначе ты отсюда никогда не уйдёшь.       – А я и не хочу! Твоё дело – дарить людям спокойствие. Сам говорил мне, как только я сюда попал!       – Я говорил, да, – тот привычно целует Шастуна в висок, проводит пальцами по волосам на затылке. Из-за сквозняка где-то хлопает дверь. – А знаешь, что ещё я считаю своим делом? Помогать пациентам возвращаться в реальный мир, а не плутать в своих фантазиях.       – Я… я не пойду. Не хочу. Оставь меня здесь.       – Ну-ну, не смотри на меня так, – тихо проговаривает Арсений, и проводит носом по длинной шее, – как будто всё понял. Тебя ждут люди. Волнуются.       – Арс, – жалостливо пищат ему в ответ, – не надо так со мной.       – Прости, – мужчина осторожно отстраняется, – тебе нужно возвращаться. Ты даже представить не можешь, как за тебя беспокоятся.       – А я жду одного тебя! Неужели ты мне не веришь?!       – Это не я тебе не верю, милый, – пальцы снова поглаживают по виску, – это ты сейчас в ловушке, а реальность жива и ждёт твоего пробуждения.       – Тогда поцелуй меня, раз веришь! – гордо объявляет Шаст под странные звуки на втором этаже. Как будто кто-то куда-то бежит.       – Ты такой упрямый, – а голос Арсения тихий, хриплый. Его пальцы нежно скользят вдоль чужой поясницы, пока второй рукой он притягивает партнёра за шею к себе.       Короткий, нежный первый поцелуй, и долгий, полный страсти, второй. Затем ещё один, и ещё, пока Антон не скулит от чувства недостатка.       Теперь уже очень чётко слышны шаги в коридоре второго этажа, а мужчинам всё труднее разорвать контакт. Поцелуи становятся страстными, активными, всё жарче и жарче, а два тела – почти одно целое.       За окном уже огромная буря. Ворон давно улетел, стекло облепило снегом с дождём, а порывы ветра превратились в шум завывающего урагана.       А Попов прижимается губами к щеке, оставляет след, и сразу шепчет:       – Тебе пора возвращаться, солнышко.       Кто-то, судя по звукам, уже спускается по лестнице на первый этаж, и Арс обхватывает голову Шаста двумя руками. Раскаты грома всё ближе и ближе, а ветер будто вот-вот ворвётся в помещение. Даже главная раздвижная дверь дрожит. Какие-то люди оказываются в конце огромного коридора.       – Да, это он! – и зачем-то бегут к ним. И хоть никто ничего плохого не сделал, сердце всё равно заходится в страхе. Они… бегут за ним? Или за Арсом? Что происходит?!       Мужчина притягивает Антона к себе сильнее, полностью вжимается в тело и мягко проговаривает:       – Не бойся. Откроешь глаза – окажешься там, где нужно.       И целует в последний раз.       До боли знакомые радужки Антон видит перед собой ещё долго, но как только всё вокруг начинает плыть – переводит взгляд на стены коридора, а затем и на потолок – это его глаза закатываются.       Он отступает назад, ощущая, как его ноги теряют опору. Мгновение, замедленное дыхание, мир вокруг расплывается, как утренний туман, стоит выглянуть яркому солнцу.       Кажется, он падает… спиной вниз. Пределы реальности выплёскиваются, расползаются. Какой-то импульс проносится по телу, и Антон руками касается невидимого потока. Всё вмиг становится неважным, больше нет ни тяжести, ни пленительных оков.       Антон наконец-то может сделать свободный вдох.       Потолок совсем тёмный, ведь на дворе ночь. Вокруг даже как-то слишком тихо, только что-то пикает. Не слышно больше ни шагов, ни грозы за окном. А потолок видно всё чётче – глаза сами собой моргают несколько раз.       Этот потолок он видел только что, буквально несколько секунд назад. Это…       Он оглядывается по сторонам. Шея, правда, немного затекла. Он в какой-то кровати, улавливает взглядом тело. Дима?..       Антон сглатывает, осматривает помещение повнимательнее. На подоконнике стоит кактус; возле его кровати, но с другой стороны стоит ещё один стул; на потолке несколько ламп, но сейчас они выключены. Позов ровно дышит. Спит.       Ещё не до конца остывшие картинки сменяют одна другую. Арсений…       Взгляд ещё раз падает на пустой стул. Его здесь нет. И пока этот факт едва не выбивает все остальные мысли, заползая в голову, вспоминается жестокая реальность. Он и не должен здесь быть. А Антон просто глупец, раз думал, что Арсу есть до него дело.       Точно.       И так всегда, без исключений. Но Шаст каждый ёбаный раз ждёт непонятно чего. Уже тошно добиваться чего бы то ни стало, выжимать до последней капли. Но снова и снова это делает. Глупый же. Прикол в том, что ему отвечают. Каждый раз. И если сначала это казалось глупой игрой, насмешкой, затянувшейся шуткой… то потом стало неумолимым огнём. Потому что поверилось.       Но стул пустой.       Дверь осторожно приоткрывается, и взгляд падает на тень, проскользнувшую в комнату.       – Проснулся! – это мама появляется в дверном проёме.       – Антош, ты как? – тут же включается Позов, будто и не спал.       – О, как я рада, сынок! – а Майя уже подошла и гладит запутанные волосы сына, сдерживая слезинки. – Правильно ты говорил, Димочка, я приехала – и он сразу очнулся!       – Говорить можешь?       – М-м, – протягивает уже сам Антон после маминого поцелуя в лоб, – мне надо умыться.       – Да подожди ты, надо доктора позвать, – включается Диман, сразу же находя поддержку у женщины.       – Вот именно, полежи!       – Дайте сначала сходить в туалет! Сразу вернусь, – уверяет Шаст, несмотря на то, насколько больно наступать на пол такими ослабшими ногами.        – Давай хоть провожу, – бубнит Позов.       Ловкие пальцы гладят прихваченный с собой телефон, а на дисплее – почти полночь. Антон прячется за дверью кабинки, пока друг моет руки. За окном всё ещё декабрь. Всё ещё тридцатое. Шаст помнит только начало месяца. Странно же? Слабые дрожащие руки набирают номер.       Самый главный страх воплощается в реальность.       Ответа нет. На ухо монотонно поют длинные гудки.       По мере того, как копятся звонки без ответа, Антон сползает по запертой двери на пол. В чате тоже ничего. Он снова и снова слушает противные звуки, пока Дима не стучит где-то над головой.       – Ну чего ты?       Но, кажется, он и так всё понимает. Наверное, сразу, как только видит Антона, понимает в чём дело. Осторожно подводит его к раковинам, чтоб тот умыл лицо.       – Он не отвечает, – преодолевая боль в горле и глазах.       – Антош…       – Он не отвечает, понимаешь?! – звучит на грани истерики.       – Он здесь был.       И лучше бы Антон этого не слышал.

☤

      Телефон лежит на дальней тумбе в другом конце комнаты, экран иногда загорается, но всё так же беззвучно угасает.       Беззвучный режим вообще всегда спасает. Она целует его, ласкается, и теперь хоть как-то можно отвлечься. Он выполнил обещание, она довольна, выгибается под ним, красиво стонет.       Они шепчут друг другу нежности.       Поглаживая её по лицу, он снова и снова целует маленькие аккуратные губы. Любуется ею в таком состоянии, рассказывает всякие глупости, в которые она обязательно поверит.       А она довольна.       Смогла вытащить его, вернуть себе. Вновь удостоверилась, что любит он только её. Закрыла глаза на всё, что было раньше. Её мужчина с ней. Через день новый год – они будут отмечать вместе.       Она тихо, откровенно вздыхает, просит его не останавливаться.       – Люблю тебя, – говорит первая, чтоб и он ей это сказал.       А он целует в ответ и эхом повторяет её слова. Сегодня ей хорошо.       И ему будет хорошо с ней. Это она знает наверняка.