Чревоугодие

Well, I ain't evil, I'm just good lookin', Start a little fire, baby, start cookin', I'm a hungry man, but I don't want pizza, I'll blow down your house, And then I'm gonna eat ya.       © Alice Cooper       — Рози, слушай, я монстр?       — М-м?       — Мне интересна твоя точка зрения, дорогая! Многие так говорят, даже в азиле.       — Смотря что ты имеешь в виду, дорогой, — философски отвечает Рози, с деловым видом выбирая нож для разделки.       — Ну, не каждый грешник охотится на собратьев. Тем более если мы говорим о пожрать, — возражает Аластор в том же тоне, навалившись на трость и немигающе следя за её движениями, как из засады. — Вон, твой народ ест людей, и некоторые от вас носы воротят.       — Некоторые? Пф-ф, какое мне дело до этого дурачья? Старшие и перворождённые за каннибала во главе кухни сотню душ выменять готовы. Рози фыркает, словно услышала неудачную шутку, и намеревается снять корсаж, — обычно она снимает верхнюю блузу с платьем перед разделкой, чтобы не забрызгать, — но тут же, посмотрев через плечо, подходит, уперев кулаки в бёдра.       — Молодой человек, извольте-ка помочь с платьем. Аластор привычно-учтивым жестом расстёгивает лиф её платья, не задерживаясь ни на одном крючке дольше положенного; Рози раздевается дразняще буднично, словно перед ней не мужчина, а вешалка для одежды, оправляет рубаху и кружева, одёргивает нижнюю юбку, — она редко носит меньше двух юбок, и никто никогда не видел, чтобы госпожа губернаторша надевала штаны. «Глупое изобретение, — осуждает Рози, — хуже сбруи. Родись я мужчиной, вообще бы их не носила».       — Самой лень, что ли?       — А зачем мне самой раздеваться, когда рядом джентльмен?       — Иной джентльмен подумал бы, что это хороший повод тебя чмокнуть.       — Бедняжка! Значит, ему бы перегрызли горло.       — Исчерпывающе, — хмыкает Аластор, перекидывая платье через локоть.       — Короче, сам решай, монстр ты или нет, — бросает вслед Рози: она точит нож — сегодня на ужин будет свежее мясо. — Я в твои судьи не нанималась. Я каннибалка. Платье Рози замечательно пахнет сухими цветами, землёй и внутренностями; Аластор вешает его на настенную роговую распорку, расправляет складки, морщится, оперевшись на трость, — из-за тяжести рогов снова начала ныть поясница, — и щурится на отражение в зеркале, расколотом надвое и перевитом деревянной листвой.       — Ну же, оленёнок, не корчь такую кислую физиономию: ты суперзвезда со стилем. Не так уж плохо, если треть населения хочет тебя убить, а ещё одна треть — в полном восторге, — сладостно оскаливается Аластор, элегантно закуривая и выдыхая в сторону отражения, и тень разрастается над ним, нависая в окровавленных пантах. — Да и красный тебе к лицу.       «Животное», — скребётся изнутри что-то не менее зубастое.       — О-о, я тебя умоляю. Ты просто живёшь по правилам этого мира, и всего-то, — цокает Аластор языком, убирая со лба волосы, в которых проблеском золота проглядывает седина. — Если хочешь жить, то в чём вообще вина?       «В том, что ты всего лишь никчёмная трата плоти, дикси из Диксилэнда». Аластор со всей невозмутимостью показывает зеркалу язык, докуривает, снимает пиджак, не глядя швыряет на всё ту же вешалку, — не беда, если помнётся: всё равно после охоты одежду надо чистить, — поправляет галстук и наспех приводит себя в порядок.       — Где ты его выследил, кстати?       — Подстрелил недалеко от реки, — просто отвечает Аластор, выдвинув для себя стул, — возле родника. Он, чёрт возьми, шустрый, от всех шорохов дёргается. Рози рассекает венгру горло от уха до уха, как ягнёнку на жертвеннике; Рено впервые за вечер начинает хрипеть, дёрнув ногой, и Рози придерживает голову, отягчённую рогами породы рацка, пока кровь, пузырясь, стекает с шеи и рта со слюной.       — Замолкни! До Жатвы далеко, а я нынче голодна. Терпи. Аластор инстинктивно поводит ушами, навалившись локтями на спинку стула со всей тяжестью веса рогов: у грешника людское тело, косые зрачки, хрящеватые уши и вывернутые назад коленные суставы, — печать третьей стадии разложения. Не будь Аластор осквернён пожиранием плоти — его суставы были бы такими же.       — Может, ну его? Закопаем на болотах до Жатвы, пускай гниёт.       — Аластор, оно нам надо? Это же не оленина.       — Не слишком ли сурово, заживо-то резать?       — Рено о-о-очень задолжал мне однажды. Теперь мы с ним в расчёте.       — Моя ты хорошая, — с нежностью смотрит Аластор. — Помочь?       — Отдыхай, сама управлюсь. Только атмосферу создай. Рози без тени брезгливости, как мясник, разделывает Рено под сопровождение искажённого помехами джаза: она выдирает язык с корнем, с сочным хрустом раскусывает сухожилия, срезает плоть, расчленяет, оскопляет, копается во внутренностях, — выбирает печень и сердце, — и рубаха липнет к её спине. Аластор инстинктивно кусает ладонь меж большим и указательным пальцем, — голод так скручивает нутро, что ему хочется сожрать свои же пальцы с костями, вырвать и поглотить ещё тёплые потроха, сжевать язык: что угодно, лишь бы распробовать себя на вкус, — облизывает солёное с губ: жарко, не помогает ни расстёгнутый жилет, ни подвёрнутые рукава, — и ослабляет себе воротник. Интересно, была бы Рози столь же небрезглива, лежи он перед ней на разделочной столешнице, — вот так же, обнажённым, с вытекшей кровью и холодными конечностями, с разрезанным до гениталий животом? Аластор ведёт языком по рубцу внутри щеки: когда у него вырос двойной набор клыков, изо рта долго не уходил привкус железа, — и, дождавшись, когда Рози покончит с разделкой и поставит печень с сердцем на огонь, по-хозяйски садится рядом с Рено на свободную половину стола, раздвинув колени.       — Аластор, нашёл время. Достань серебро и бутылку вина.       — На кой чёрт нам столовые приборы?       — Потому что ты мой гость, и всё должно пройти идеально, — сварливо настаивает Рози, вытирает руки об юбку и скручивает за шнурок галстука, да так, что воротник врезается в горло. — Кстати, ты тоже возьмёшь вилку и нож, лишним не будет.       — Кх-х. Говоря об ужине… тебе разве не хочется?..       — М-м?       — Вскрыть меня, — предлагает Аластор в патетически-экзальтированной манере, разогнув ногу и без игривости ведя носком ботинка чуть ниже её колена, после чего, цепко обхватив обеими, скрещивает лодыжки. — Посмотреть, как я выгляжу внутри. Съесть, в конце концов. Хочешь или нет? Рози прыскает смехом в лицо, положив руки на обтянутые выцвело-красной тканью брюк бёдра:       — Тебя? Ты раздевался при мне и обнажал внутренности, чего я там не видела, оленёнок? С каких пор ты устроен иначе?       — Так могла бы проверить, — привычно воркует Аластор, настойчиво сжав колени чуть сильнее. — Давай, выпотроши, как козла отпущения. Может, у меня рёбер не хватает?       — Рёбер… — обнажает Рози клыки, расшнуровывает его поясной корсет, а вслед за ним — рубашку до середины, запускает тёплые руки под ткань и очерчивает выпирающую грудную клетку, — уж поверь мне, там полный набор.       — А как насчёт внутренностей, м-м? Рози играет пальцами на рёбрах, как на жильных струнах виолончели, щекочет подмышки и впивается когтями, — так, словно собирается содрать с него кожу, с хрустом вывернуть ложные рёбра, подобно кровавому орлу, и явить миру лёгкие.       — Ну же, леди, — дразнит Аластор и ложится на разделочный стол, по-прежнему обнимая её бёдра ногами, — кушать подано!       — Предпочитаю мясо без шелухи, — парирует Рози и, сдёрнув с него рубашку по локти, оценивающе ведёт когтем от солнечного сплетения до подбородка.       — Тц-с, щекотно. Может, ещё и свяжешь?       — Tais-toi, мой сладкоречивый дьявол! Тебе не кажется, что для ужина ты какой-то слишком разговорчивый? Аластор чуть не давится слюной и собственным языком: Рози, засунув пальцы вглубь чёрных дёсен до самого корня, бесцеремонно прощупывает зубы, пересчитывая от коренных до клыков.       — А-эх-м-м…       — Почисти уже их, свинья, — кривит губы Рози, взяв его лицо в ладони, и обводит большим пальцем усы. — У тебя изо рта воняет гнилым мясом.       — Только если сначала вымоешь свои прелестные руки и переберёшь ими все мои потроха, ma femme, — любезничает Аластор, намотав на фалангу и дёрнув завязку её кружевной рубахи.       — Перчатки, я так понимаю, ты не снимешь?       — Да-а-а, — очаровательно улыбается Аластор, подхватывает Рози под бёдра, сгребает на себя, кусает ниже уха, — завтра она наденет своё любимое блекло-розовое платье с воротником под горло и будет смеяться над старой Сьюзан, которая крикнет вслед «бесстыдница, опять с дикси своим развлекалась», — и во рту проступает железный привкус. — Не хочу раздеваться.       — Ханж… мгм-м-х… Рено хрипит, — он истёк кровью, но не умирает: Рено кастрирован и беспомощен, как ягнёнок на жертвеннике, он не может отвернуться, и его глаза видят всё.       — Давай-давай, Рено, любуйся! — вновь оскаливается Рози, обнажая дёсны, и садится верхом с лёгкостью наездницы, усмирившей мустанга. — Тебе оказана честь, дорогуша! Сегодня ты послужишь ужином для королевы и принца-консорта. Аластор торопится, — он лезет ниже, трётся переносицей об ключицу, впивается клыками в оголившуюся грудь и терпит, когда насквозь возбуждённая Рози, заскулив, до кости процарапывает спину вдоль хребта, — но затем, не сдержавшись, начинает стонать уже в открытую, закусив пальцы сквозь перчатку, и кричит, когда Рози, сочно вгрызшись в жилы плеча, мокро лижет за ухом. О, чёрт возьми, определённо всё было не так прежде, когда женщину полагалось целовать и брать, раздвинув ей ноги, — не сейчас, не с кем-то, кто позволяет кусать себя, рвёт плоть и пожирает заживо.       — М-м-м!       — Ты просто прелесть, малыш, — смеётся Рози, ущипнув его за щеку, но тут же выгибается, совершенно не чарующе взвизгивает, царапает столешницу: Аластор, схватив кружева её декольте и по-мужски грубо дёрнув на себя, вонзает зубы в другой сосок. — О, чёрт!       — Госпожа губернатор, у вас не грудь, а два шота шотландского виски! Жалко с принцем-консортом делиться?       — Омерзительный мужлан!       — Хочешь, скажу ещё что-нибудь грязное? Аластор хихикает, готовый поставить пиджак с тростью на то, что Рози демонстративно закатывает глаза.       — Рози, у меня поясница отваливается.       — М-м?       — Ляг, я хочу сверху. Этот стол жёстче костей.       — Я… нгх-х… Аластор, дорогой, я-то не против, но там Рено сейчас подгорит.       — О, чёрт. Он не может подождать?       — Аластор, — говорит Рози заметно строже прежнего, и Аластор морщится, почуяв явный запах пережаренного мяса.       — Хорошо, хорошо, не сердись. Ты же не сердишься? Рози наспех целует Аластора в висок, шепнув на ухо «иначе я бы съела тебя всерьёз, мой сладкий», слезает с него и спешит к готовке, обтирая кружевом шею и грудь. Аластор встаёт вслед за ней, с наслаждением хрустнув затёкшей поясницей, — пот щиплет саднящие царапины, и из-за этого вся спина промокшая, — морщится, трогает плечо, вытирается собственной рубашкой, застёгивает её до горла, — право, mauvais ton затягивать корсет перед застольем! — вновь по-снобски поправляет перед зеркалом галстук с манжетами, щёлкает пальцами, сменив джаз луизианским блюзом, и раскладывает серебряные столовые приборы. Сегодня Аластор — гость Рози, и их ужин пройдёт идеально.