когда снежинке холодно.

наступил тот момент, когда минус на улице кажется теплее, чем холод от молчания. снег сыпется прямо за шиворот, покусывая кожу лопаток, словно старается пробить серые, как rami grisei, крылья, размолотив кости. лучи снежинок — лезвия бензопилы, визжащие о том, что как бы ни было больно, нужно открыть рот, а то они разрежут спайки губ наподобие макияжа эрика дрэйвена. — ничего страшного, — хрипит никита вместо дашика. — можешь не говорить. снежинки больно разрезают каждый пилоэректор, дашик ежится от боли и холода, пытается провернуть колесико чужой зеленой пластиковой зажигалки с испачканным кровью стикером на корпусе. ганнибал лектер и «yippe». — мне страшно, — тихо отвечает дашик, морщась, потому что шершавые края шестеренки-колесика, похожей на инструмент для трансплантации кожи, разрывают подушечку большого пальца до крови. — она уже не вернется, — отвечает никита, заботливо забирая зажигалку из ее рук. — хуевая жига, — зеленый пластик сверкнул в густом тумане (чертов silent hill, а может и silent hell), растворившись в снегу, который превращал ночь в подобие театральной сцены, неестественно выделяясь белыми пятнами, похожими на белки живых глаз, подсвечивая пространство. мертвые глаза они недавно выкинули в море, под лед, наблюдая, как синеватое тело растворялось в темноте, будто таял снежный ком вместе со своим сводным братом в горле. — не волнуйся, — усмехается никита. его темная сторона волос — то, что живо и трепещет на ветру. — я не волнуюсь, — хмыкает дашек, поражаясь этому. сигарета остается незажженной у нее в зубах, медленно намокая от снега. никита молча достает свою зажигалку: нормальную, газовую, с розоватым пламенем и щелкающей кнопочкой, ради которой не нужно разбиваться из раза в раз, чтобы выжать хотя бы что-то полезное. (it's not about the lighter). — не беспокойся о людях, которые этого не ценят, — серьезно говорит никита. — не волнуйся о тех, кому все равно, не переживай о тех, кто тебя предал, не кори себя за чужой выбор, а главное: забудь тех, кто уже умер. — но я хочу, — неуверенно отвечает дашик, прислушиваясь к себе. пока только треск пытающихся пробиться наружу перьев и костей. — хочешь, просто ты слишком добрая и слишком не ценишь себя, — жестко отсекает никита. он прямой, благородный, как шпиль башни, и не скажешь, что говорит то же самое и себе, да не слушает ни в какую. — сам на заметку возьми, — ухмыляется дашик, все еще удерживая сигарету в уголке губ (пока целом). вчера они выкинули лизу в море. она умерла. хотя можно ли назвать только что умершим то, что гнило уже несколько лет, отравляя пространство вокруг себя неисправимой порчей. склеили вспоротые ей самой вены на ее руках скотчем, стащили с окровавленного льда в выбитую каблуком никитиных туфель расщелину. настик давно не хотела лизу видеть, так что не пришла, хоть и почувствовала, что стало легче, когда чудовище испустило последний вздох сквозь сжатые зубы. — ты огрызаешься, — улыбается никита, показав нехищные зубы и слабые десны. — значит, понимаешь. — не хочу понимать. — тебе кажется, что о мертвых либо хорошо, либо никак? — никита все еще улыбается, щелкает кнопочкой зажигалки — сразу выплывает розовый язычок газового пламени. поджигает дашику сигарету. — типа того, — выдыхает дашик вместе с едким дымои. — но она не из таких мертвых, — спокойно опровергает никита, достает из кармана свой подик. лиза умерла давно. просто все еще ходила, моргала сотней выколотых глаз, что-то верещала, а сама — пустышка, гниль да гадость. просто даша хотела верить в ее лучшую версию, которая существовала только для нее — потому что дашик была слишком хорошей. никита поранился о ядовитые солевые кристаллы, прорастающие из гниющего тела лизы раньше. потому был объективен к монстру. знал ее истинное лицо — залитое кровью и слюной, щелкающее челюстью с крошащимися зубами. и ненавидел за ее мерзкие слова, поступки и бездействие. дашик все пыталась верить, словно снова десять, словно снова пытаешься убедить себя в том, что бог существует, когда на твоих глазах машина сбивает собачку, близкие люди друг друга ненавидят, а лиза доедает очередной труп разлома. у дашика горит сигарета, наконец подожженная нормальной зажигалкой — не той, которая приносила больше боли, чем пользы. и когда-нибудь снова загорится вера, преданная чудовищем. уже, наконец, взаправду мертвым чудовищем, вскрывшим себе вены прямо на морском льду. а молчание теперь все же теплее, чем минус на улице. ненамного, но теплее.