REmind Me

Мой суровый взгляд, мой чистый взор, моя погибшая мечта

Теперь вас нет, что значит где-то в жизни точно есть черта

Сегодня снова будет дождь, он смоет известь и песок

Я каждый день хочу проснуться и не знать, что это сон

Перидот всегда было жаль, что она не пошла на что-то техническое. На что-то с цифрами и алгоритмами. На что-то предсказуемое. Может быть, на математика или физика. Или инженера. На кого угодно. Вместо этого она по глупости пошла в медицину. Она думала, что справится с умирающими пациентами и горюющими родственниками. Она думала, что ее холодный рассудок спасет жизни, принесет открытия в области нейробиологии. Но все, как это всегда бывает, пошло не по плану. Медицина не была кучей учебников, которые она зубрила по ночам. Изящной нейронной сетью, анатомическим атласом. Медицина не была экспериментом над лягушкой или искусственным скелетом в кабинете. Медицина была воющей над мертвым младенцем матерью. Была одинокой старушкой, мучающейся от деменции. Была липким слоем на перчатках. Раздробленными костями и пикающим пульсометром. Последними секундами чьей-то жизни. В медицине не было ничего предсказуемого. И она не знала, как на это реагировать. В восемнадцать у нее начались проблемы со сном. Ей было восемнадцать, и она не знала, как ей реагировать на грубое отношение врачей к пациентам. Она не знала, как ей реагировать на детей в онкологических хосписах, которые со всей уверенностью говорили, что точно вернутся в школу. Она не знала, что делать, когда на первой же операции, где она была, главный врач говорил о возможном летальном исходе. Она не знала. Поэтому она и не медик. Тишина лабораторий позволяла изучать смерть на вытянутой руке. Может быть, это слабость, но… Она уже и не исследователь. Возможно, к этому всегда все и вело. Может, никогда и не было жизни “до” и “после”. Дело было не в ДТП или ее родителях. Она всегда думала, что вся проблема в этом, но… Может быть и нет. Может быть, она в любом случае пришла бы к той версии себя, какой является сейчас. Может быть, она сломалась бы и без аварии. Может быть, ей просто “не дано”. Мокрый ночной город плевал в лицо колючими дождевыми каплями. Наверное, ей стоило бы переночевать на работе в этот вечер, но теперь такой возможности не было. Она на улице под дождем и гнилостно-рыжим, совсем не солнечным светом фонарей. Не спасала ни промокшая насквозь холщовая куртка, ни клокочущее в груди нечто. Волосы стремительно намокают, как и картонная коробка в оцепеневших пальцах. Это ощущалось почти как сон. Она поднимается на пятый этаж, заходит в кабинет на негнущихся ногах. Безликий равнодушный сотрудник что-то говорит, долго. Просит отдать “ваши любопытные наблюдения по редкому феномену”. И Перидот отдает копии своих методичек по повторяющимся персонажей, как будто это не было чем-то важным. Он просит написать “по собственному желанию”, если Перидот “не хочет проблем”. И Перидот пишет, не чувствуя ни боли, ни протеста. “Не хочет проблем”. Дрекслер невольно усмехается, горько и злобно. Застланным пеленой взглядом смотря прямо перед собой. Если бы она не хотела проблем, то не устраивалась бы в новую экспериментальную компанию. И не лезла бы в старые анкеты сомнатумов, чтобы найти для себя ответы. И не продолжала бы общаться с Ляпис Лазурит. Так что, теперь проблем у нее было больше, чем ребер у человека. Просто среди них не было отвратной характеристики в резюме. 02:34 “Перидот?” Что ей теперь делать? Что ей теперь делать со всем этим? С кредитом, со съемом квартиры, с налогами. Она и так чувствовала себя канатоходцем над пропастью. А сейчас ее ударили прямо по большеберцовым костям, столкнули вниз, в бездну. У нее нет ничего. Куда она смотрела? Чем она, черт возьми, думала? 02:35 “Я понимаю, как это выглядит” 02:35 “Но сейчас не особо в ладах с собой. И я правда стараюсь” Она игнорирует назойливую вибрацию в заднем кармане джинс, преодолевая пешеходный переход. Она чувствовала себя идиоткой. У нее было ощущение, что последние месяцы ей управлял кто-то другой. Какой-то глупый остолоп, но не Перидот. Не Перидот, которой с ранних лет говорили об ответственности. Не Перидот, которой первой из потока доверили работу в диагностическом кабинете. Не Перидот, которая сама вытащила себя из замкнутого круга самобичевания и депрессии после ДТП. 02:36 “И я говорю это не как какую-то проблему.” 02:36 “Я знаю, что многие с этим живут” Перидот сжимает челюсть, сдерживая приступ раздражения от вибрации. И все-таки, чем она, черт возьми, думала?! Чем она думала, когда зашла в сон пациента, который уже не был под ее опекой? Чем она думала, когда продолжала это делать еще несколько месяцев? Чем?! Она безвольно сжимает промокшие, оплывающие края коробки и идет быстрее, едва сбиваясь с шага. И самое отвратительное было то, что ей некого винить. В этом не было вины Ляпис. Или Джаспер. Или Гранат, или капитализма и природной тупости людей. Или чертовых родителей. Виновата была она. Она во вполне здравом рассудке сделала целый ряд неправильных решений. Она могла бы видеться с Ляпис где-угодно, но не во снах. Она могла бы отбросить свое пожирающее любопытство к мозгу и общаться с ней так, как делают все нормальные люди. Она могла бы разделить свой научный интерес и тупоголовую влюбленность. И тогда, сейчас, она бы сидела в своем кабинете с мигающей лампочкой, а не шла бы под этим проклятым, назойливым дождем! С грохотом распахнув дверь подъезда, она ворвалась в затхлую бетонную комнату. С яростью зашагала по истертым ступеням, задавленно проглатывая острые ругательства. Споткнувшись на втором пролете, Перидот едва не выронила проклятую коробку. Она с бешеной ненавистью смотрит в потолок, подавляя желание оторвать кусок металла от своего подобия ноги. Вот, куда ты пришла. Мокрая, грязная, униженная. И ты своими руками вырыла себе эту яму. Вдох, выдох. Вдох, выдох. Вд… 02:47 “Просто от начала и до конца того, что произошло в зеркальной комнате, у меня было ощущение, как будто еще секунда и я сойду с ума" Дрекслер рычит тихое “да замолчи ты уже”, пытаясь вставить ключ в скважину дрожащей, непослушной рукой. Ключ скользит, не попадая в отверстие. Наконец, щелчок, резкое дерганье ручки двери. Коробка падает около придверного коврика, и девушка, словно подкошенная, обваливается на скрипучую табуретку у входа. Руки, мокрые, ледяные, впились в лицо, размазывая по коже слезы вперемешку с грязью и дождевой водой, поднимая очки до линии роста волос. Черт. Она делает короткий вдох в попытке успокоить вибрирующую от злости грудную клетку, но слезы плотным потоком просачиваются между ее щеками и пальцами. Черт-черт-черт. Из дрожащих губ доносится слабый всхлип. Она с еще большей яростью размазывает слезы по всему лицу, пытаясь привести себя в чувства. Какая же идиотка. Непроходимая, клиническая идиотка. В заднем кармане джинс снова зажужжал телефон, и девушка одним резким движением достает его и, не глядя на текст, печатает. “Отвечу позже”. Гаджет отправляется в коробку к пледу, подушке, чайнику и файлу, набитому ксерокопиями своих трудов, дел сомнатумов и теперь уже просто бумажками. Теперь у нее никаких шансов. Теперь все потеряно. Все слишком поздно. Она ничего не успеет. Девушка встает с табуретки, пошатываясь, и стягивает с себя мокрую куртку и похожий теперь на половую тряпку шарф. Не пытаясь больше сдерживаться, она разрыдалась в голос, и слезы, слишком горячие для замерзших рук, обжигали, струились по щекам и шее. Ватные и словно чужие, ноги сами ведут ее в спальню неровными шагами. Все… Кончено. Она падает на кровать, на ощупь сжимая одеяло и зарываясь в него лицом. Очки летят в сторону второй подушки. Во рту горьковато-соленый привкус. Она заходится во всхлипываниях, утыкаясь глубже в постельное белье и пытаясь заглушить чувства хотя бы им. Виски пульсируют, словно хотят сжать и наказать мозг за плохо выполненную работу. Мысли спутались, вырываясь из головы горькими, практически детскими слезами и впитываясь в ткань. Почему всегда так? Почему это всегда происходит, когда ей хорошо. Почему этот дамоклов меч всю жизнь висит над ней и обрушивается в самый неподходящий момент. Почему она всегда болеет перед днем рождения? Почему она раздирает колени об асфальт, только-только поехав на велосипеде? Почему она попадает в аварию прямо перед концом своей бесконечной учебы? Почему ее увольняют с работы, когда она впервые за два года чувствует себя хорошо? И почему она всегда одна в эти моменты? Почему родители всегда работали, когда она болела? Почему она сама клеила себе пластыри на запекшиеся ранки? Почему она сама училась заново ходить? Почему она плачет одна? Почему? Перидот с обидой кусает одеяло, сильно жмурясь. И почему ей так чертовски обидно? Она же вечно злится. Вечно обвиняет всех. Почему сейчас она чувствует себя такой слабой и немой? Такой беспомощной? Она разжимает зубы, с тихим всхлипом выдыхая в ткань. Может… Может ей действительно никто и не нужен? Может Гранат ошибается? Она с сиплым выдохом поворачивается на спину, смотря на темный потолок. Может быть, она прекрасно справится и так. Сама. Пальцы грубо вытерли слезы с покрасневших век. Глубокий вдох, рваный выдох. Всегда же справлялась. Это не первый раз, и не последний. Ей просто нужно встать, вот и все. Она все решит сама. Девушка медленно поднимается, садясь на кровати. Тогда ей нужно найти работу. Как можно скорее. И она снова будет в комфортной рутинной скуке. И она снова будет в порядке.

///

Возможно, причиной всему ее гены. Или хромосомы. Она встретила утро, уверенная, что она такая же, какой встречала его уже сотни раз. Перидот отстраненно смотрит на мутный пейзаж за окном. Серый цвет пронизывал все - небо, дома, людей. Даже воздух, казалось, был пропитан растворенным в воде пеплом. По голым плечам бегали мурашки от сквозняка и недавнего пребывания в постели. Девушка чешет поясницу, залезая прохладными пальцами под ткань белой майки. Делает глоток травяного чая, задумчиво наблюдая за уже бегающими людьми на улице. На губах скользит едкая ухмылка. Такое знакомое утро. Она встает, и, наверное, тысячи других людей поднимаются вместе с ней. Всех точно так же морозит после теплой постели. У всех слипаются глаза. Она идет на работу, и тысячи идут вместе с ней, стараясь не замочить ноги в грязных лужах. Они сливаются во что-то единоликое и угрюмое, спрятанное под зонтиками. Она идет на жалкий час законного обеда, и все остальные повторяют этот ритуал. Бесконечный круг. И впервые Перидот не будет частью этого кластера. Теперь она лишь немой наблюдатель. Все слезы были выплаканы еще пять часов назад, а Дрекслер так и не сомкнула глаз за всю ночь. На этот раз она даже этого не хотела. Вообще ничего, если совсем уж честно. Глаза, раскрасневшиеся и стеклянные, были обрамлены уродливыми фиолетово-зелеными тенями, повторяющими форму глазниц. Щеки впали еще больше, чем обычно, губы и заусенцы были напрочь истерзаны. Ее лицо сейчас – идеальный анатомический экспонат для изучения мимических мышц. Но хуже всего болела спина. Как она могла даже подумать о сне, когда у нее не было плана Б? Очевидно, никак. И вот теперь, ее резюме покоилось под вакансиями пяти сомнительных контор, и еще трех для подработки. Конечно, она могла бы притвориться героиней дешевого романа и объявить свое увольнение началом новой главы своей жизни, стать садовником или свободным художником, рисовать закаты и выращивать розы. Но в реальности, это ощущалось концом книги. Последней страницей, исписанной унылым канцелярским почерком. Вот-вот, и конец. Унизительный и глупый. Ее историю не номинировали бы на Букеровскую премию. Она не стала бы бестселлером, о котором еще долгие годы спорили бы критики. По ней бы не сняли экранизацию, где лирическая героиня, потеряв все, находит смысл жизни на рисовых полях в Юньнань. Ее история – короткая заметка на последней страницы местной газеты. Трагикомическая зарисовка об аварии, внезапном банкротстве и сломанных надеждах. История без морали. И ей ничего не оставалось, кроме как надеяться на две должности, одна из которых в онлайн-формате, и подработку одновременно, чтобы суметь покрыть кредит в этом месяце. И чтобы не брать кредит на кредит. Или хотя бы иметь заработок, чтобы ей одобрили кредит на кредит. И чтобы не переезжать к черту на куличики. И чтобы есть что-то кроме быстрозавариваемой лапши. Чертов ОнейроТек еще хотя бы платил достойно, в отличие от всех этих уродов. И все же, быть наблюдателем – невыносимо. Она уже полчаса, словно прибитая ступнями к деревянному полу, стояла перед окном, а кружка с травяным чаем не опустела даже наполовину. И так паршиво. И перспектива пить это подобие напитка совсем не прельщало. Ей определенно стоит проветриться. И съесть что-то, наверное. Улица встречает ее прохладным воздухом и колючим сырым ветром. Да, так значительно лучше, чем сухой воздух ее квартиры. Хотя, конечно, осеннее солнце и было бы предпочтительнее. Перидот вклинивается в людской конгломерат, шаркая потертыми, но идеально начищенными ботинками. Возможно, если она устроится на работу, то сможет позволить себе купить новые. Где-то через полгода. Знакомая вышка ОнейроТека, и она входит в кофейню под высокий звон колокольчиков. Обычно она приходила сюда, когда было особенно отвратно. В лицо ударяет тепло и бодрящий аромат, что ее бы порадовало в любой другой день, но точно не сегодня. Не сегодня, когда казалось, что в мешках под глазами лежит что-то гораздо более тяжелое, чем просто недосып. Она невольно, почти воровато, скользит взглядом по сторонам. Зачем она это делает? Как будто Ляпис ждала бы ее здесь, нервно скребя вилкой по тарелке с шоколадными крошками. И как будто Дрексдер смогла бы завести вменяемый диалог, если бы сомнатумка действительно оказалась здесь. Скорее всего, она сейчас видит девятый сон, пока сама Перидот шляется по городу неприкаянной тенью. Почему-то от этого факта стало более одиноко, чем обычно. Девушка проходит к прилавку, облокотившись о него локтями и пробегая взглядом по меню. Чисто из вежливости. Бариста подходит ближе к ней, заученно улыбаясь, и выдает классическое “что желаете заказать?”. — Мне как обычно. — Прошу прощения… Я не уверен, что помню Вас. Зеленые потухшие глаза взметаются к сотруднику. Как давно она вообще сюда заходила? И почему-то это расстраивает сильнее, чем ей хотелось бы. Словно с ее увольнением стерлась и вся память о ней. Хотя, скорее всего, это просто новый сотрудник. Как глупо. Она пару раз моргает и тихо проговаривает, — мятный раф, пожалуйста. Лицо баристы снова светлеет, хоть в глазах все еще читалось недоумение, и он продолжает, — может быть, вы желаете попробовать наше новое имбирное печенье? Молодой человек указывает на корзинку с имбирными человечками, упакованными в пакеты с красными ленточками, и Перидот незаинтересованно осматривает ее, а после скользит взглядом ниже, к витрине с другими сладостями. — Давайте лучше вон ту упаковку с набором тортов. Зеленую. Это все, спасибо. Бариста светит улыбкой (естественно, сет тортов стоит втрое больше имбирного человечка) и кивает, — все будет готово с минуты на минуту. Перидот кивает и выдыхает, продолжая пялиться на витрину. Она же даже не любит сладкое. Зачем она решила потратиться на этот приторный кошмар, учитывая, что она может оказаться в беспросветной бедности в ближайший месяц или два? Как же глупо. Очередное неверное решение. Общение с Лазурит сделало ее излишне мягкой. Даже желеобразной. Девушка отстраненно смотрит на пустой столик в углу и еле заметно качает головой. Глупо.

///

И торты оказались отвратительными. Приторно-сладкие, как будто утопшие в сахарном сиропе, немного обветренные и… Приторно-сладкие. Дрекслер оглядывает пустую кухню и незаинтересованно жует шоколадный кусок, который хотя бы немного отдавал горчинкой, перебивая сахар. По крайней мере, эта углеводная бомба в купе с кофеином действительно помогла проснуться. Перидот хотя бы мало-мальски чувствовала себя человеком, или, по крайней мере, подобием человека. Гораздо лучше по сравнению с вечером. Но все еще крайне хреново для своего обычного состояния. А учитывая, что она и в обычном состоянии была олицетворением апатии и раздражения, это все еще было опасно для окружающих. Джаспер бы, завидев ее, точно бы назвала злой псиной или как-то еще, более извращенно. Она хмыкает. Телефон тихо вибрирует около пустого пластмассового стаканчика. Она откладывает вилку и трет глаза под очками, прежде чем взять его в руки. Ляпис. Черт, лучше бы Гранат. Она заходит в диалог с сомнатумкой, пролистывая все сообщения до последнего. У нее нет сил для того, чтобы это переварить сейчас. 11:20 “Насколько позже?” Перидот хмурится, словно ей, застрявшей на теореме Виета, всучили задачу на экспоненциальное распределение. Очень хороший вопрос, Лазурит, очень хороший вопрос. Через секунду троеточие, говорящее о том, что Ляпис печатает, оживает. Дрекслер невольно роняет тяжелый вздох. Она не готова. Ни думать о Лазурит, ни разбираться с ней. Она не злилась и не винила ее, нет. Просто… Слишком много всего сразу. Перидот научилась проходить через все сама, выкапывать тоннель ложкой. Но эта доведенная до автоматизма стратегия выживания подразумевала полную изоляцию от внешнего мира. И если она начнет отвлекаться на что-то, кроме самой большой проблемы, то непременно наломает дров. Да, она считала Ляпис хорошим сапером, способным обезвредить мину, но сейчас здесь заложена настоящая, черт возьми, динамитная шашка. И Перидот точно детонирует. 11:20 “Я могу прийти?” И Дрекслер выдыхает. Она пялится на экран телефона, не зная, что ответить на это. Она… Хотела, чтобы Ляпис пришла. Она бы соврала, если бы сказала, что эта мысль не преследовала ее всю ночь. Но Ляпис не пришла, а Перидот уже взяла себя в руки, так что механизм был запущен. И все же… Она не могла написать “нет”. Она хотела бы, но… Какая-то ее часть все еще хотела быть утешенной.

11:22

“Да”

Перидот откидывает телефон экраном вниз и скользит ладонями под очки, прижимаясь пальцами к векам и массируя их. Наверное, ей все же стоило хотя бы попытаться поспать. В этот же момент она слышит стук в дверь. Неуверенный и тихий. Что, черт возьми?... Ляпис понадобится еще как минимум пятнадцать минут. Сектанты снова по району ходят? Она устало поднимается, пошатываясь, и идет к двери, стараясь делать это максимально тихо. Потому что если это какой-то придурок, который хочет впарить ей бытовую технику, то, она клянется, произойдет что-то ужасное. Она поднимает очки на лоб и прикладывается к глазку. Это… Ляпис. Прошло менее двух минут с ее сообщения. Если не меньше минуты. Она… Уже стояла у двери, верно? Боже. Перидот впервые за день усмехается. Она кладет очки обратно на нос и отпирает дверь, сразу же увидев девушку. Та выглядит по большей части встревоженной. Волосы небрежно собраны в пучок, пальто расстегнуто, обнажая теплый свитер. В руках какой-то пакет, в котором виднеется коробка. Глаза блестят непонятной эмоцией. Снова лакированные тугие сапожки, но на этот раз без подведенных глаз. Видимо, чтобы не показаться чересчур. Перидот неуверенно чешет щеку и отходит от двери, — ты настолько в себе уверена и в этом вопросе? Ляпис неловко ведет плечами, словно оправдываясь, и проходит внутрь, — ну… Нет. Если бы ты отказалась, я бы ушла. Дрекслер хмыкает и запирает дверь, пристально наблюдая за тем, как Лазурит неуклюже снимает верхнюю одежду и обувь. Скрестив руки на груди, Перидот сипло задает второй вопрос, — и долго ты так стояла? Ляпис стягивает с ноги второй сапог и выпрямляется, неуверенно цепляясь пальцами за локоть другой руки, — я… Нет, — она облизывает губы и смотрит куда-то в сторону, — я просто хотела объясниться за вчерашнее. Я не займу много времени. Перидот неопределенно выдыхает и откидывается лопатками на холодную поверхность двери. Ей нужно сказать, что дело совершенно не в этом, и все в порядке, но язык как будто приклеился к небу. Она слишком зажата, чтобы сказать хоть что-то, особенно о том, что произошло вчера. У нее ощущение, что если она скажет хоть слово, то вчерашняя истерика найдет свое продолжение. Хорошо, что Ляпис ее не обняла. Так бы она точно разрыдалась самым отвратительным образом. Сомнатумка все еще очень неуверенно поднимает пакет с табуретки и закусывает губу, — слушай, мне правда очень жаль. Я не думала, что отреагирую так. Я вообще не думала, что они появятся. Это все… Так отвратно, — она нервно усмехается, и Перидот плотно смыкает губы, не в силах как-либо отреагировать. Ляпис проводит рукой по волосам, растрепывая и без того небрежную прическу, и продолжает гораздо быстрее, — я не знаю, я как будто немного схожу с ума в последние пару недель. И я вообще не хотела, чтобы все вышло так. Я не хотела впадать в истерику, и я не хотела видеть эту невидимую… — Ляпис… Лазурит мотает головой, продолжая быстро и сбивчиво оправдываться. Перидот опускает голову и прикладывает пальцы к вискам. — Гадкую девочку, которая не является мной. И тем более под руку с этой синей… Черт, извини, у меня голова раскалывается. Это же вообще не обо мне, — она качает головой, продолжая тараторить, — я просто очень извиняюсь, что постоянно показываю себя с худшей стороны. Если бы не сны, то клянусь, ты бы никогда не… Перидот облизывает губы и мотает головой, все еще сжимая виски и говоря более твердо, — Ляпис. — Нет, Пер, я понимаю, как это выглядит. Тебе понравилась легкая на подъем девушка с небольшими странностями, а на выходе ты получаешь какую-то истеричку с кучей тараканов. Я думала, что начала с чистого листа, но только сейчас поняла, что пишу тем же почерком. Но клянусь… — Ляпис! Перидот не выдерживает и повышает голос, сама не замечая, как в нем проскальзывает раздражение. Лазурит удивленно замолкает, инстинктивно подняв плечи. Дрекслер кусает щеки, подбирая слова и чувствуя на себе ее взгляд. Почему-то от того, что ей нужно произносить это вслух, внутри все начинает бурлить от подступающего раздражения. Она сжимает и разжимает челюсти, пытаясь удержать импульс в состоянии импульса. — Черт возьми, просто… — она с напряжением проводит по внутренней стороне зубов и шумно вдыхает, сипло выдавливая, как будто произносить это вслух было физически болезненным, — меня уволили, Ляпис. И это звучит так громко, что тишина после этой фразы начинает звенеть. Звенеть и давить на нее еще больше. Черт возьми, в каком же она дерьме. Она смотрит прямо в пол, не в силах заглянуть в глаза девушки. — Дот… Перидот отрывисто мотает головой, все еще смотря себе под ноги. Черт. Черт-черт-черт. Держи себя в руках. Не разваливайся, как картонные стены времен двадцатых. Она видит, как Ляпис неуверенно подходит к ней и подносит руку, застывая около ее плеча. Держи себя в руках. Держи себя… И после она чувствует, как теплые руки оборачиваются вокруг нее, чуть сжимая. — Дот, мне безумно жаль. Дрекслер шумно вдыхает через нос, до боли сжимая руки в кулаках и сильно жмурясь. Держи. Себя. В руках. Она не может расклеиваться, пока не найдет хоть какое-то решение. Если она ослабнет, то точно потеряет и то, что осталось от ее жизни. Ляпис крепче обнимает ее, словно слыша ее мысли, словно чувствуя разгорающийся внутри огонь. — Дот, я тебе помогу. Мы обязательно найдем решение. Это все из-за того, что я потеряла бдительность. Но я заглажу вину, я помогу тебе. И почему-то эти слова не приносят успокоения, а отрезвляют, как ведро ледяной воды. Внутри все сковывает, конечности немеют, и Дрекслер распахивает глаза. Она резко отстраняется от девушки, обходит ее и впервые за утро смотрит четко в ее глаза. — Мне не нужна помощь, Ляпис. Я справлюсь сама. И голос отдает быстрорежущей сталью. Во взгляде бешеная, почти отчаянная решимость. Она видит в ответ растерянность и непонимание. Ляпис открывает рот, чтобы что-то сказать, но Перидот поднимает руку, прерывая ее. — Мне не нужна помощь. Мне нужно время, чтобы найти способ заработка. Я снова обрету фундамент, и все наладится. Я все решу сама. Последнее предложение она говорит четко и чеканно, отделяя каждое слово друг от друга, словно высекая на камне. Ляпис пару секунд смотрит на нее, и Дрекслер не может прочесть эмоции в ее глазах. Лазурит отводит взгляд и снова берет пакет с коробкой в руки. Он раздражающе шелестит, выдавая дрожь ее пальцев. Сомнатумка выпрямляется и снова смотрит на нее. Теперь тепло и с заботой. — Хорошо, Пер, — она еле заметно кивает в успокаивающем жесте, и почему-то Перидот чувствует себя злой, одичавшей собакой, с которой пытаются наладить контакт. Успокоить ласковым словом и поглаживанием по шерсти. Она молча слушает слишком мягкий голос Ляпис, — пусть будет так. Я просто решила принести тебе равиоли, которые ты тогда заказывала. Мы можем выпить чаю и обсудить это. Как ты на это смотришь? И почему-то это все звучит так стерильно заботливо, так искусственно тепло, что Перидот начинает корежить изнутри, как от приторно-сладкого торта. Она шумно вдыхает через нос, сканируя мягкую улыбку Лазурит. Какую-то… Жалостливую. Снисходительную. Словно Перидот не в себе и несет чушь. Словно она выжившая из ума старушка, а не просто человек, внезапно оказавшийся без работы и с кредитом на семь лет вперед. Раздражение начинает накатывать новой, более сильной волной. Она сжимает челюсть до скрипа и выдавливает, — Ляпис, я же сказала, что справлюсь сама. Я не хочу ничего обсуждать, — она сверлит взглядом девушку, всеми фибрами желая показать, что сейчас лучше не стоит вступать в конфликт. Лазурит выдыхает и, словно переступая через свою нерешительность, делает шаг навстречу, — Пер, я же правда могу помочь. И хочу. Хотя бы финансово. Позволь мне… — Мне не нужна твоя чертова помощь! — выкрикивает девушка, снова сжимая челюсть так, что на скулах проступают желваки. Ляпис замирает, но Перидот уже не может остановить поток слов, продолжая ядовито выплевывать их в лицо ошарашенной Лазурит, — мне не нужна твоя жалость. Твои деньги. Или еще что-то. Я справлюсь сама. Я справлюсь, черт возьми, сама! Лучше займись решением своих проблем. У тебя их хватает. Она кидает показательный взгляд на дрожащие руки Лазурит и продолжает сжимать-разжимать кулаки. Ногти неприятно вдавливаются в кожу, но дают хотя бы какое-то ощущение земли под ногами. Сомнатумка на секунду морщит нос и, сжав губы в ниточку, кладет пакет с коробкой обратно на табуретку. Она выпрямляется и складывает руки на груди. О, это что, защитная позиция? Удивительно. — Я решила свои проблемы три года назад. У меня все более, чем в порядке, Перидот. Серо-голубые глаза вновь становятся нечитаемыми, а голос настолько нейтральным, что у Дрекслер возникает острое, почти физическое желание что-то сломать. И все же она улавливает еле заметную нотку пассивной агрессии, ухватываясь за нее, как за спасательный круг. Она снова проводит языком по внутренней стороне зубов. — Будем честны, Ляпис, у тебя нихрена не хорошо. И она попадает. Ляпис раздражается. Этого почти незаметно, словно мимолетная тень, скользнувшая по ее лицу. Она вскидывает подбородок. Она сжимает ткань свитера, все еще держа руки на груди. Она медленно вдыхает, как будто нуждается в том, чтобы охладить эмоции. Перидот молча ждет ответа, смотря на нее почти с вызовом. Лазурит облизывает губы. Сглатывает. Чрезвычайно долго смотрит в потолок, заставляя Дрекслер терять терпение. И, наконец (Иисусе), начинает отвечать. — Пер, я прекрасно помню, что такое “не хорошо”. И ты об этом знаешь. — Ее голос отдает такой знакомой сталью, и Перидот сильнее сжимает кулаки, ощущая, как этот тон пытается ее раздавить. Серо-голубые глаза сверкают предупреждающим бликом, — И по сравнению с тем, что было тогда, сейчас у меня и вправду все хорошо. Мне нравится моя жизнь, мне нравится то, как я провожу свое время, мне нравится жить там, где я живу. Перидот облизывает губы и едко усмехается, даже не пытаясь этого скрыть. Злость электрическим током вибрирует в каждой клеточке тела, и Дрекслер подходит к ближайшей стене, опираясь о нее плечом. Она вскидывает бровь и давяще, глядя в глаза, отвечает, — тебе нравится, когда тебя пичкают таблетками? Или спать в капсуле? Или “помогать” полоумным туристам? Ляпис шумно выдыхает и мотает головой, как будто физически скидывая с себя раздражение. Она отпускает ткань свитера и снова цепляется пальцами за локоть второй руки. И теперь ее голос звучит скорее устало, нежели натянуто. — Я не понимаю, к чему ты клонишь, Пер. — Она поднимает глаза, и Дрекслер на секунду видит в них протянутую руку, — это вообще здесь не имеет значения. Я просто хочу тебе чем-то помочь, может там, вакансии поискать. Или разослать твое резюме, чтобы ты не тратила на это много времени. — Вибрация в теле немного уменьшается, и Перидот хмурит брови, смотря на растерянную девушку исподлобья. — В магазин сходить, в конце концов, или кофе купить в твоем кафе. Там доставки нет, а мне все равно быстрее буд… Глаза Дрекслер еле заметно округляются, а потом жестко сужаются, словно ей дали неожиданную пощечину. Что она сейчас, черт возьми, сказала?! Ляпис осекается и тут же активно мотает головой, выставляя руки вперед. Тонкие брови взлетают вверх. — Боже, Пер, это не то, что я имела…. И Перидот больше не слышит. Она вскинула голову и отшатнулась от стены, как от прокаженного. Если до этого она ощущала раздражение и злость, то теперь словно разомкнули цепь. Тормоза сорвало. Система охлаждения вышла из строя, и весь механизм начал плавиться, превращая машину в груду металла. О, теперь ей все ясно. Вот истинное отношение Ляпис к ее чертовой недо-ноге. Вот этот самый подвох. — Как чертовски благородно, Ляпс, — почему-то сомнатумка вздрагивает от прозвища, но Перидот этого не видит, продолжая едко и агрессивно напирать, — Вот как ты это видишь. Уход за безработной, жалкой инвалидкой. Как мило, — она проводит языком по пересохшим губам, смеряя Ляпис практически яростным взглядом. — Это же такой огромный акт благотворительности, то “какой тебе нужно быть”, чтобы чувствовать себя хорошей? — она мотает головой, прогоркло усмехнувшись, и поднимает взгляд наверх, расставляя руки в стороны в театральном жесте. — Люблю помогать людям, люблю бедных и ущербных,я так люблю твою походку, Перидот! Она опускает подбородок и смотрит в серо-голубые глаза. Они практически умоляют ее замолчать, но она хмурится. Обводит взглядом Ляпис, которая снова сжимала ткань свитера, но теперь в этом не было злобы. Несколько секунд тишины. Зеленые глаза меркнут, и она медленно проговаривает севшим голосом, — может быть, ты вообще притворялась все это время? Ляпис не отвечает. В глазах – выжженная пустота. Она вяло мотнула головой и подняла руки к лицу, медленно растирая его. А Перидот просто смотрела. Почему она не отвечает? Не говорит ничего опровергающего ее слова? Это… Действительно так? Почему ее лицо пустое? Почему она выглядит так, как будто Дрекслер случайно узнала чужой секрет? Она врала ей? Перидот захлебывается в немых вопросах и делает шаг вперед, выпрямляясь. Что ж, видимо, это так. От этой мысли какое-то другое, гораздо более ожесточенное и болезненное чувство пронзило ее раскаленным стилетом. Оно растекалось по венам, по артериям и сосудам, оно шипело карбидом, оставляя за собой ожоги третьей степени. Если это правда, тогда она скажет правду в ответ. Не будет ходить вокруг да около. — Значит, поэтому ты там работаешь? — звенящий злостью, но очерченный, нарочито сдержанный голос расходится по комнате. Ляпис продолжает закрывать лицо руками, но Перидот достучится до нее и без этого, — чтобы помогать таким же жалким придуркам, как я? Чтобы что? Чтобы повысить карму? Чтобы тебя все обожали? Ты же готова голову на плаху положить ради кучки дебилов и их одобрения? — С каждым предложением ее голос все больше был похож на кусающее рычание, и Перидот облизывает губы, добавляя последний аккорд. — А, я и забыла. Ты же уже это сделала. Стала собачкой ОнейроТека. — Так почему ты там работала?! Ляпис убрала руки от лица, и вид серо-голубых, наполненных слезами глаз, ударом пришелся прямо в район солнечного сплетения. Перидот отшатнулась, делая непроизвольный шаг назад. Ляпис смотрит на нее со смесью обиды, отчаяния и злости. — К твоему счастью, уже не работаю. И никогда не хотела. — Дрекслер отводит взгляд от злого и холодного лица, по которому медленно ползла слеза, — я пришла туда, чтобы оплатить кредит и написать несколько научных статей. А вот почему ты там работаешь, я до сих пор искренне не понимаю. Ляпис не двигается, продолжая смотреть, пока по ее щекам одна за другой медленно текут слезы. Перидот мотает головой и взъерошивает волосы, с отчаянием посмотрев в ее глаза. — И я не понимаю, как ты этого не понимаешь, Ляпис. Ты же… Ты не офисный работник, ты не мед. персонал и даже не уборщица. — Перидот делает паузу, осознавая, что ее голос сквозит не злостью, а каким-то отчаянным желанием объяснить, — как ты не понимаешь, что ты для них расходный материал? Как перчатки или шприцы. — Ляпис кусает губы и еле заметно мотает головой, шмыгая носом, и Перидот продолжает, с каждой фразой заполняясь уже совсем не личной злостью, — и таких, как ты, в ОнейроТеке сотни. Ты понимаешь, что тебя выкидывают не из-за заботы, а из-за того, что ты в их глазах становишься непригодной? Тут даже нет социального пакета и пенсионных. Ты понимаешь, на что это похоже? — Она видит, как лицо Ляпис ожесточается, и мотает головой, сжимая челюсти и прокручивая в голове кучу историй, которых она успела наслушаться за весь срок работы, — ты не замечала, что они нанимают людей, у которых нет опыта работы. Тебя не напрягает, что обычная бизнес-компания больше похожа на псих. больницу с таким количеством медиков и фармацевтов? Ляпис вытирает запястьем слезы и с обжигающей обидой смотрит на нее, — на что ты, черт возьми, намекаешь, Перидот?! Дрекслер сжимает губы и повышает тон, — на то, что им насрать на тебя, Ляпис! Ты так стараешься ради этих туристов, но эта компания пожирает тебя заживо, — она смотрит в глаза девушки и подходит на шаг ближе, тыкая указательным пальцем в ее ключицы. — У тебя дрожат руки как у человека с запущенным рассеянным склерозом. У тебя раскалывается голова. У тебя сны похуже самых страшных хорроров, и это заслуга не только того, через что ты прошла. Это заслуга кучки капиталистов, которые уделяют время только тому, как набрать в карманы еще больше денег. Им плевать, что в твоей голове могут побывать больше двадцати незнакомцев за прием. Они даже не изучили, как это отразится на тебе и других сомнатумах. Им наплевать, как ты себя чувствуешь. И я не понимаю, почему тебе так не наплевать на них, Ляпис. Это не помощь и не работа. Это чертова эксплуатация. Она смыкает челюсти и отходит, ощущая давление звенящей тишины и таких же звенящих глаз напротив. Ляпис смотрит на нее с такой обжигающей обидой, что Перидот чувствует, как перемещается с седьмого круга на девятый, с головой окунаясь в ледяное озеро. Черт возьми. Она хочет отделиться от своего тела. Она… Перидот медленно прижимает ладонь к горячему лбу, виновато опуская глаза, — Ляпс, я… Лазурит хмыкает, перебивая ее впервые за разговор, — если что, я поняла, на что ты намекаешь, Дот. Она слышит пару тихих шагов и поднимает глаза. Ляпис медленно и методично застегивала свои сапожки. Горло сжимает от сожаления, но Перидот не может пошевелиться. Она смотрит на то, как смыкается молния на коже. Как белеют кончики ее пальцев. Смотрит, как девушка вставляет ногу в сапог, замечая, что на ее ступне раздраженными пятнами образовываются мозоли. Ляпис выпрямляется и спокойно подходит к крючкам для верхней одежды, снимая свое пальто. И наконец смотрит на нее. Равнодушно и холодно, что обжигает сильнее ледяного озера. — Надеюсь, однажды ты позволишь кому-то быть с тобой в такие моменты. Одиночество не делает тебя сильнее, Перидот. Дрекслер молча смотрит на то, как девушка отворачивается и нажимает на ручку двери, тихо покидая ее дом. Перидот выдыхает, прислушиваясь к тишине. Проводит пальцами по тыльной стороне ладони, ощущая на коже вмятины в форме полумесяцев. И вдруг, проснувшись от оцепенения, быстро преодолевает расстояние, вцепляясь деревянными пальцами в ручку двери. Металл обжигает кожу, и она замирает. Она смотрит на светлую древесину, осознавая, что сказала слишком много, чтобы догонять ее сейчас. И прижимается лбом к холодной поверхности двери, позволяя слезам вырваться наружу вместе с очередным рваным выдохом.

///

Mitski - Cop Car

Скорость языка всегда должна быть меньше скорости мысли. У Перидот всегда были с этим проблемы. Видимо, Ляпис правда была права насчет желтой желчи. Она часто шутила слишком грубо и слишком едко, часто обижала людей, понимая это только через минуту после сказанного. Мама всегда журила ее за “бестактную речь”, а отец громко смеялся. А ей нравилось, когда отец смеялся. Правда, с того, что она сделала сейчас, не посмеялся бы даже он. Это было… Низко. Непозволительно. Слова звучат, как голос матери. Сердобольной и внимательной на мелочи, но совершенно не видящей всей картины в целом. Но тут бы она попала в точку. Это было даже не по-перидотски. Слишком даже для нее. Обычная Перидот бы прошипела что-то из разряда “у тебя есть пять секунд, прежде чем я начну швыряться вещами” и выставила бы Ляпис за дверь. И это было бы грубо. Но не непозволительно. Это было бы необходимостью, которую Дрекслер смогла бы объяснить. Но тот поток желчи, который она вылила на девушку, она не могла объяснить даже себе. Да, она была на взводе. У нее действительно выдались отвратительные ночь и утро. Но… Она могла бы обвинить кого-угодно. Она могла бы просто обвинять ОнейроТек во всех грехах, плюясь во все стороны. Она могла бы сказать пару отвратительных вещей про баристу или про то, как она не понимает плоскоземельщиков, и Ляпис бы поняла. Она бы просто стояла со своей прозрачной улыбкой и вскидывала бровь на каждое неоднозначное высказывание. Она бы назвала Перидот той еще стервой, обняла бы ее и… Она бы осталась. Но Перидот выбрала вылить весь свой гнев и страх за будущее на Ляпис. Она буквально втоптала в землю человека, который терпел весь ее жалкий треп. Этому не было ни единого оправдания. “— Когда-нибудь ты поймешь, что нет ничего постыдного в помощи, Пер.” Голос Гранат раздается эхом в ее пустой голове. Она приоткрывает глаза, смотря на белую плитку ванной. И слова звучали хорошо. Даже правильно. Только Дрекслер не могла и придумать исход, в котором бы эта помощь была бы хорошей идеей. Все ее заслуги были обусловлены тем, что она добивалась их сама. Она научилась готовить в двенадцать, потому что родители всегда были на дежурствах. Она прекрасно знает, как починить сантехнику, потому что живет одна. Она отлично разбирается в теме ангиогенеза до сих пор, потому что ее преподаватель злоупотреблял алкоголем и не курировал ее, как следует. И она не могла принять помощь от человека, который предполагаемо считал ее слабой из-за ее инвалидности. Она была виновата в этом конфликте на все сто десять процентов, но этот момент не выходил из ее головы. Это было как плевок в лицо. Даже если Ляпис сказала это действительно случайно, то откуда у нее вообще эта мысль? Как она даже случайно могла подумать о чем-то подобном после того, что рассказывала ей Перидот? И что было бы, если бы Дрекслер согласилась? Ляпис бы в какой-то момент стала бы ее заботливо возить на инвалидной коляске, потому что так быстрее? Разве это помощь? Не жалость, не подпитывание ее же слабостей? Разве в этом есть полезность? Помощь – это всегда про пинок. Помощь – это не поглаживание по головке, это не причинение добра. Помощь – это когда большую часть делает просящий ее человек. Помощь – это выдать список рекомендаций по лечению, а не стоять часами над пациентом с температурой и давиться крокодильими слезами. Помощь – это открыть глаза кому-то на проблему, а не решать ее самостоятельно. Помощь всегда должна поступать после запроса, но никак не раньше. Только так она будет полезной. Разве она помогла бы Ляпис, если бы собственноручно добилась ее увольнения, потому что это казалось ей правильным? Даже если ОнейроТек действительно напоминал ей логово крыс. Даже если она была на должности, которая смотрит на все со стороны, и знает больше о внутренней кухне, чем Ляпис. Даже если она ежедневно видела, насколько быстро ослабевали сомнатумы. Выбор все еще был за Ляпис, и Перидот до сих пор считала это правильным. Правда, после того, как она выразила свою позицию в полной мере и вслух, то ее подозрения казались более реальными. Она крутит в голове дрожащие руки девушки, ее глаза с поволокой, которые в народе называют “больными”, мимолетные, но частые жалобы на головную боль. Она прокручивает в голове ее сны. Перидот за всем этим конфетно-букетным безумием и не заметила, насколько Лазурит стала тише. Болезненнее. И она уже наговорила слишком много гадостей, чтобы получить у нее хотя бы этот пресловутый крик о помощи, не то, чтобы действительно что-то сделать. Это… Пугало. И пусть Дрекслер действительно выражалась грубо о должности девушки, она переживала за ее здоровье до чертиков. Она слышит звук поворачивающегося ключа в скважине. Глаза из приоткрытых переходят в стадию открытых, и девушка сглатывает, услышав открывающуюся дверь. Боже, если это хозяйка квартиры, то будет крайне неловко. Дрекслер буквально лежала одетая в пустой ванной, раскидав конечности во все стороны. Ее синяки вокруг глаз больше напоминали фингалы, а все мышцы лица (по крайней мере, по ощущениям) сползли далеко вниз и иссохли. На полу лежал пустой контейнер из кафе на углу Шаттерсток-стрит. А вишенкой на торте был гиацинт, покоящийся на ее груди. Отвратительное драматичное шоу. Ляпис бы понравилось, если бы Перидот не вела себя как свинья семью часами ранее. Она слышит голоса и топот ног. Вооруженное ограбление? Митинг? Поджигатели одиноких? С другой стороны, ей было слишком плевать, чтобы как-то реагировать. Она умудрилась испоганить за последние сутки буквально все. Если это грабители, то пусть стреляют на поражение. Все равно ей останется только глупо шутить про себя, чтобы не было так тошно, работать на какой-то гаденькой работенке и оплачивать кредит не семь лет, а сорок. Или набрать микрозаймов в таком количестве, чтобы ее добили коллекторы. — Перидот? О, это Гранат. Класс. Хотя, ожидаемо. Перидот всегда помнила: “единственный способ сделать дом уютным – обнести его колючей проволокой”. Но у Гранат был ключ. Естественно, у нее был ключ. Она не реагирует, отвлеченно представляя, как девушка рассматривает кучу разбросанных вещей по всему дому, которые она кидала в попытке осознать, что она делает со своей жизнью. — Перидот, бессовестная ты псина, где ты?! Она сразу же узнает прогорклый и острый голос Джаспер. Вот ей она точно отвечать не будет. Перидот отстраненно и между тем нежно поднимает гиацинт, вдыхая его аромат. За последний час он подсох. Возможно, ей стоит сделать гербарий. На память. Наконец эти недоумки ее находят. Или к несчастью. Дверь скрипит. — Девочки, вот она! Тут и Аметист? Она-то что тут забыла? Хочет посмотреть на насекомое, в которое она превратилась? Перидот с удивлением ведет бровями, все еще пялясь исключительно на цветок и белую плитку. У нее не было никакого желания ни смотреть на них, ни, тем более, вести диалог. — Перидот, ты в порядке? — и все же, Гранат подходит. Присаживается на корточки, равняясь с ней лицами. Дрекслер морщит нос, видя периферийным зрением ее обеспокоенные брови и глаза. Еще ей мамочки здесь не хватало. Дрекслер не отвечает, прокручивая гиацинт между указательным и большим пальцем. Гранат переминается с ноги на ногу и добавляет, — мы знаем, что произошло. Это вызывает слабую вспышку раздражения, но Перидот снова не реагирует. Естественно, они знают. Видимо, смеялись с ее глупости весь день. Джаспер ухахатывалась громче всех, а Гранат шелестела о том, что нужно было быть осторожнее. Сидели на обеде, обмусоливали все подробности ее личной жизни. Это же такая потеха! — Слышь, обиженка, — ядовитый грохочущий тон отвлекает ее от мыслей, и Перидот неосознанно дергается в сторону голоса Джаспер, хоть ее взгляд продолжает гипнотизировать подсохшие голубые лепестки, — мы пришли сюда всей толпой после работы, чтобы посмотреть, как ты по-идиотски драматизируешь, а?! Гранат места себе не находила весь день просто потому, что ты не удосужилась даже отписаться, эгоистка хренова. Дрекслер сама не понимает, как резко поворачивает голову, игнорируя Гранат подле нее. Взгляд врезается в раздраженное лицо Джаспер. Та сжимает челюсть, сложив руки на груди и смотря на нее с вызовом. Она только сейчас понимает, что помимо Аметист здесь и Видалия, которых частично закрывала эта глыба. Класс. — Может быть, ты хоть раз в жизни закроешь свой рот вовремя, Джаспер? — Она мечет молниями в ныряльщицу, сильнее сжимая стебель гиацинта в пальцах, — с чего ты вообще сюда пришла? Почему ты не напиваешься в баре от счастья?! Ты же у нас лучший кандидат на мою должность? Где твоя чертова радость, а? Вали откуда пришла и не мешай мне решать свои проблемы! — Какая же ты слепая идиотка, Дрекслер! Джаспер скрипит зубами и срывается с места, широкими шагами пересекая комнату. Гранат невольно выпрямляется и отходит в сторону, чтобы не быть раздавленной. Перидот испуганно поднимает плечи, смотря на возвышающуюся над ней девушку. Джаспер пару секунд смотрит на нее злыми глазами, словно рассчитывая последствия, а после дает ей звонкую пощечину. — Джаспер! — возмущенно вскрикивает Гранат, хватая ее обеими руками за плечо. Звук хлесткого хлопка раздается по маленькой ванной комнате, а щека моментально начинает гореть. Перидот округляет глаза, шокированно смотря на Джаспер и роняя цветок обратно на грудь. Ее ладонь инстинктивно прижимается к красной щеке. Какого… Черта? Дрекслер моментально смыкает челюсти и рычит сквозь зубы, — какого черта ты делаешь, сволочь? — Делаю то, что должна, — шипит не менее агрессивно Джаспер, прокатываясь языком по внутренней стороне губ. И это не их обычный спор. Ни разу. Ей не весело, и Джаспер, судя по нагруженным бровям, тоже. Ныряльщица смотрит на нее так, как будто понимает что-то, чего не знает сама Перидот. Это раздражает больше, чем ей хотелось бы. Перидот направляет разъяренный взгляд в желтые глаза. — У тебя точно дебилизм, чертова ты дикарка! Она откидывает цветок на акриловую поверхность и поднимается на ноги, равняясь с Джаспер. По венам снова колесит что-то едкое и ядовитое, и девушка со всей яростью выплевывает, — если ты думаешь, что вломиться ко мне в дом, нахамить мне в лицо и дать пощечину – это то, что мне надо, то ты кретинка. Ныряльщица обнажает зубы, — мы обе знаем, что ты не понимаешь по-хорошему. Тебе нужно разнести свой кабинет, прежде чем принимать какие-то решения. Если ты молча сидишь – это не имеет смысла, ты в дерьме. Перидот шумно вдыхает через нос. Она смотрит на решительную девушку, желая высказать ей все, что знает. Весь словесный мусор, что остался в ее голове. Она хочет упомянуть Шпинель, низкую должность, раздолбайство, ткнуть ее в них лицом, но не делает этого. Она хочет влепить Джаспер самую сильную пощечину, на которую способна, но… Дело в том, что она права. Дрекслер выдыхает, сжимая и разжимая кулаки. Она бессильно морщит нос и опускает взгляд, до боли сжимая челюсти. Дело в том, что злится она не на Джаспер, не на Гранат и тем более не на Ляпис. Дело в том, что вся ее жизнь была кропотливым трудом, созданием снежного кома. Новый успех – новый слой, требующий еще больших усилий. Она раз за разом катила его в гору, надеясь, что в этот раз будет стоять крепче. И раз за разом оступалась. И вот, она снова стоит у подножия горы, безработная, злая и растерянная. Ныряльщица нечитаемо продолжает смотреть на Дрекслер. Она выжидает пару секунд и с нажимом проговаривает, — хочешь еще поорать или ты сумеешь разговаривать как нормальный человек, Дрекслер? Перидот поднимает голову и очумело моргает, смотря на нее. Горящая кожа пульсировала под пальцами, но… Это сработало. Джаспер продолжала буравить ее хмурым взглядом, пока Дрекслер безучастно смотрела в ответ. Вот что ей было нужно. Она настолько ушла в свои мысли, что не заметила, как начала всех отталкивать по инерции. Ее взгляд опадает на гиацинт. Если бы… Если бы Джаспер или кто-то еще, или она сама сделала это раньше, то она бы не наговорила всех этих гадостей Ляпис. — Я… Полная идиотка, — шепчет Дрекслер, прислоняя вторую ладонь к другой щеке и плавно ведя пальцы ко лбу, закрывая лицо. — Хоть где-то ты права, — шелестит в ответ Джаспер, но уже гораздо менее злобно, — так что случилось, Перидот? Кажется, это первый раз, когда ныряльщица зовет ее по имени. Она растирает пальцами веки и выдыхает. Переступает бортик ванной и садится на его край, упираясь локтями в колени и опуская лицо в ладони. — Я была во сне Ляпис. И нас заметил анонимный исследователь. — Перидот слышит свой собственный голос как будто немного сверху. Как будто говорит не она. Девушка сильнее надавливает на глазные яблоки и добавляет. — Мне особо ничего не говорили. Просто сказали написать “по собственному желанию”, чтобы не портить себе репутацию. Я не знаю, как мне оплачивать кредит теперь. Я в полном дерьме. Она замолкает, оказываясь в полной тишине. — Ляпис тоже уволили? — девушка узнает голос Видалии, ровный и интересующийся, как у любого хорошего психиатра. Она мотает головой в ответ, убирая руки от лица, — нет, они подумали, что я изучаю повторяющихся персонажей. Так что Ляпис спокойно доработает до карантинной, — девушка облизывает губы, все еще ощущая тяжесть вины из-за их ссоры, — в любом случае, у нее все будет в порядке. Я надеюсь на это. Перидот чувствует на себе пристальный взгляд Гранат. Нет, у нее нет сил говорить об этом. Особенно в присутствии Видалии и Аметист. Еще не хватало, чтобы они это обсуждали между собой. Она и так уверена, что ее отношения… не-отношения с Ляпис были главной темой для догадок и сплетен. Она смотрит прямо перед собой и хмыкает, — понятия не имею, какую работу мне искать, чтобы покрыть хотя бы часть кредита. — Ридо, я тебя умоляю, — в шуточной манере, но все еще явно деликатно вступает Аметист, посмеиваясь, — ОнейроТек – та еще дыра. Его единственный плюс – хорошая зарплата. У тебя уже накопился какой-то опыт работы, кинь заявки в какие-нибудь крутые компании, и тебя заберут с руками и… Ногами. Я уверена, тебе уже давно осточертело обрабатывать этих придурков-сомнатумов. Кроме Ляпис, разумеется. Перидот снова хмыкает, но не сказать, что весело. — ОнейроТек действительно та еще дыра. Я думала, мне там дадут возможность проводить какие-то хотя бы минимальные исследования, но мне завязали руки. Так что я спустила лучшие годы на шарашкину контору, чтобы ежедневно просматривать дела идиотов. И самое смешное, что эта шарашкина контора все еще лучше, чем половина рабочих мест. Чертов ОнейроТек. — Чертов Онейротек, — невольно повторяют все хором. Перидот снова невесело хмыкает и поднимает взгляд. — Ага, мне тоже заливали, что у них есть отдел фармакологии, но на деле я просто касса по выдаче таблеток, — небрежно пожимает плечами Аметист. — А я думала, что буду вести полноценные сессии, а не просто глупо задавать свои десять вопросов из методички, — вторит Видалия. — Я думала, что мы будем помогать людям с проблемным сном, а не не давать сомнатумам медленно умирать, — качает головой Гранат, массируя виски. — Я ничего не думала. Перидот задерживает взгляд на Джаспер, и видит, как та тянет уголок губ вверх. И делает то же самое. — Ты никогда не думаешь, Джас. Ныряльщица сужает глаза, и по пухлым губам ползет усмешка, — пиратам слово не давали. Дрекслер не сдерживает ухмылки и трет глаза, — заткнись. Аметист прокашливается и псевдодипломатично складывает руки домиком, — как здорово, что все решилось… — Она кидает заговорщический взгляд на Видалию, и Перидот ее прерывает, отмахиваясь. — Идите уже. Видалия одаривает ее ослепительной улыбкой и подмигивает, — удачи, Перидот. Будем на связи. — Не раскисай, Ридо! Дрекслер угукает на каждое дежурное прощание и провожает взглядом парочку. А после слышит тихое хлопанье двери. В памяти сразу же всплывает, насколько тихо ушла Ляпис. Черт. — Ну, выкладывай, — проговаривает Джаспер, несильно пихая ее в плечо. Перидот кидает на нее неопределенный уставший взгляд и снова прячет лицо в ладонях, — а что мне, черт возьми, говорить? — Явно что-то равноценное увольнению, — вступает Гранат, тут же хмуро добавляя, — у тебя чай есть? — Есть. — Неопределенно кидает Дрекслер, продолжая утопать в ладонях. — Пойдем, киснуть будешь потом, — отвечает Джаспер и совершенно безалаберно хватает ее за плечи, поднимая с бортика ванной. — Ты можешь отвалить? — шипит Перидот, убирая руки от лица. Ныряльщица цокает языком и отрицательно качает головой, практически толкая ее к выходу из ванной, — не-а. Мой сегодняшний лимит издевательств над тобой еще не исчерпан. Дрекслер бормочет что-то себе под нос, но шаркает на кухню, прилипая к дверному косяку. Как оказалось, сидеть в ванной свыше двух часов не очень удобно. Все части тела затекли и ныли, как и она сама: мучительно и тихо. Гранат уже ковырялась у нее на полках в шуме нагревающегося чайника, и Перидот позавидовала ее памяти на детали. Откуда она знает, что сахар стоит в самом углу верхней полки за коробкой хлопьев? Джаспер в это время с явным любопытством разглядывала комнату. Да уж, если бы она и попала в дом Дрекслер, то только таким образом. Насильственным. В этот же момент ныряльщица крайне глупо решает сесть на шатающуюся табуретку. Дрекслер смотрит на тонкие металлические ножки, прикидывая, выдержат ли они такую тушу. С другой стороны, их с Ляпис… Гранат в этот же момент всучивает ей в руки обжигающую от кипятка кружку, а после делает то же самое с Джаспер, устроившейся за столом. Ну, и опирается на кухонную тумбу со своей, кидая многозначительный взгляд на Перидот. Та тут же строит секундную гримасу, полную страданий и раздражения, и тут же одергивает себя, прячась за тем, что делает глоток чая. Она не хочет говорить. Но ей нужно. Ей нужно? Она не обязана. Так? Вроде так. И все же она уже позволила этим двум забраться в свой дом и хозяйничать на своей кухне. И влепить себе пощечину. Перидот задерживает недовольный взгляд на Джаспер, которая самодовольно ухмыльнулась, отпивая чай, а затем резко откинулась спиной на стену. И да, слишком резко. По кухне раздается дробящий скрежет. Перидот моментально морщит нос, наблюдая за тем, как ныряльщица крайне нелепо шлепается на пол вслед за табуреткой. Черт возьми. Это ответ кармы на пощечину. Джаспер шипит от боли, и Гранат моментально кладет кружку на тумбу и подлетает к ней. Дрекслер не пророняет ни слова. В другой ситуации она бы явно расхохоталась или бы начала глумиться, но сейчас это ощущалась как дурацкая шутка… Кого? Судьбы? Бога? Перидот сейчас была не Перидот в контексте своей жизни, а чертовой хлипкой табуреткой, которая даже не могла стоять ровно, а шаталась 90% времени. И если придет еще одна хотя бы маломальская проблема, даже не соразмерная габаритам Джаспер, у нее тоже вылетят винты, и она позорно рухнет на пол. Так что да, в этом смешного было мало. Она молча наблюдает за тем, как Джаспер поднимается с пола, потирая ушибленную руку, и Гранат ей что-то говорит, обхватывая ладонями другое запястье. Ныряльщица выглядит практически виноватой. Правда, стоит отметить, что виноватой по меркам лица Джаспер. На обычном человеческом это скорее “зачем ты купила такую хлипкую дрянь?”. — Видимо, это завершающий аккорд этого дня, — негромко произносит Гранат, качая головой. И Джаспер хрипло смеется, растирая покрасневшую от удара кожу. Перидот смотрит на нее, потом на убитую в кашу табуретку. И издает еле слышный смешок, растирая лоб от ощущения нелепости. — К счастью, это меньшая из моих проблем, — также негромко отвечает Дрекслер, с едва заметной улыбкой, и, судя по виду коллег, это разряжает обстановку хотя бы немного. Гранат кивает Джаспер на то, чтобы она шла к кухонной тумбе (спасибо, так у нее останется хотя бы одно место, где можно посидеть на кухне), а сама устраивается на целой, единственной табуретке, снова устремляя два внимательных зрачка на специалистку, все еще прижатую к косяку в дверном проеме, — так что случилось с Ляпис? Перидот выдерживает ее взгляд, игнорируя бубнеж Джаспер слева, и переводит его вниз, безэмоционально произнося, — я кретинка. — Это мы знаем очень хорошо, поверь, — саркастично бросает ныряльщица, отпивая чай и добавляя, — так, что ты сделала? Дрекслер тяжело вздыхает, рассматривая плитку на полу. На языке снова появляется привкус горечи, а на плечи опадает вина, скребясь в черепную коробку. Черт возьми. Она тихо ставит кружку на край кухонной тумбы. Прокатывает языком по внутренней стороне зубов, все еще раздумывая над тем, стоит ли оно того. Складывает руки на груди и медленно произносит. — Я сравнила ее с проституткой. И почему-то слова звучат противоположно ее чувствам. Просто и легко, как разбить два пальца об асфальт. Как уронить очки и следующий месяц копить на новые стекла. Как обжечься о кипящее масло или споткнуться о собственную ногу. И, видимо, по такому же принципу она облила Ляпис помоями с головы до ног. Она больше, чем кретинка. — Ты сделала что? — с медленным кипячением произносит Джаспер, и Дрекслер слышит звон от того, как она поставила кружку. И что она, ударит ее? Лучше бы Ляпис ее ударила. Раз так пять, в лицо. Чтобы дышать ртом, а не носом. Перидот кусает щеки и передергивает плечами, буравя взглядом пол. Ей не было стыдно говорить о том, что она сделала. Ей не хотелось защищаться и оправдываться. Это то, что она должна была сделать перед Ляпис, а не перед ними. И она это понимала крайне хорошо. — Я сказала, что работа сомнатумом – не работа, а эксплуатация, — все также ровно отвечает Дрекслер и снова прокатывает язык по зубам, поднимая взгляд на Джаспер, — и я знаю, что это ужасно. Мне не стоило вообще открывать свой рот. Джаспер вскидывает брови, и это выглядит, как начало конфликта. Перидот на это не отвечает. Она просто смотрит. Может быть, ей действительно не помешает пару хуков и апперкотов. Удар кармы до нее еще не успел долететь. Джаспер справится с этим куда быстрее. — И что ты сделала потом? Ты пошла за ней? — Нет. Не думаю, что имею на это право. Гранат прокашливается, видимо, выходя из морального шока. Она всегда была очень щепетильна в вопросах отношений, и подход Перидот абсолютно в каждом случае вызывал у нее такую реакцию. Даже если это было что-то безобидное в духе “Я встречаюсь со Стэйси. Да, с той, что стерва. Нет, она мне не очень нравится. Почему бы и нет?”. Так что в данном случае Гранат потратила все свои силы на самообладание. Лучше бы тоже не тратила. Перидот продолжает смотреть на медленно краснеющее лицо Джаспер. — Значит, ты, тупоголовая, просто позволила ей уйти. Я правильно понимаю? Дрекслер лишь кивает. И это, наверное, самое умное, что она сделала в их разговоре. Она действительно не имела права. Ныряльщица медленно выдыхает, и Перидот думает о том, насколько у нее неприлично крупные ноздри. — Знаешь, я думала, что ты хотя бы умная. Но, видимо, у тебя еще и мозгов нет. Джаспер неверяще мотает головой и саркастично смеется. Этот гулковатый звук давит на Перидот и на всю обстановку в комнате похлеще наковальни. Дрекслер непонимающе мотает головой, не пытаясь отвечать на агрессию, — о чем ты? Ныряльщица присвистывает и складывает руки на груди. — Ты, чертова очкастая замарашка в очках и с отвратительным характером, позволила уйти человеку, который в кое-то веке тебя терпел? — Перидот еле заметно напрягает челюсть, продолжая смотреть во вполне серьезное лицо Джаспер, — ты понимаешь, что ты вообще делаешь? Ты общалась хоть с кем-то сложнее лабораторной крысы? Лицо Перидот ожесточается, но она молчит. Джаспер подходит ближе и в упор смотрит на нее сквозь стекла очков, — чем ты вообще думаешь там, в своей пустой головешке? — она тычит пальцем в лоб Дрекслер, и та с раздражением мотает головой, убирая его, — ты романов перечиталась или что? Ты наговорила кучу грубого дерьма, я уверена, а потом решила, что не должна за это извиняться? Ты просто решила, что будет крайне великодушно дать ей время на подумать? Или ты просто решила ее облить дерьмом и бросить? — Чего ты, черт возьми, от меня хочешь, Джаспер? — шипит Перидот, ощущая, как груз вины прибавился вдвое. Чертова… Ныряльщица смеривает ее строгим взглядом и мотает головой, складывая руки на груди и хмуря брови, — я хочу сказать, что в этом нет ни капли чего-то рыцарского. Да, ты агрессивный, безвкусно одевающийся карлик. У тебя в целом шансов на личную жизнь ну штук так пять на всю твою жизнь. И ты находишь человека, которому ты явно нравишься, раз она терпела твой треп каждую ночь. Господи, она даже с тобой переспала, — девушка всплескивает руками и продолжает говорить, — и потом решаешь, что вот это хороший вариант? Это, Пер? — она обводит указательным пальцем комнату, и Дрекслер с поражением опускает глаза. Чертова… Она слышит, как Джаспер отходит от нее. — Я бы на твоем месте просила прощения на коленях и с самой большой охапкой цветов, а не тухла бы в ванной, занимаясь самобичеванием. Так что перестань заниматься этим бессмысленным дерьмом, соберись и начни уже что-то делать, Перидот. Я говорю это совершенно серьезно. Если ты ее отпустишь, то я точно буду считать тебя полной идиоткой. Дрекслер жует свои губы, не отвечая. Чертова… Она сама. Воспоминания прошедших суток проносятся в голове. Ляпис пишет ей. Ляпис спрашивает, можно ли ей прийти. Ляпис приносит ей равиоли, потому что это единственное, что Перидот при ней ела. Ляпис раз за разом предлагает помочь. И, наконец, Ляпис молча слушает, как Дрекслер всеми способами пытается ее задеть. Джаспер больше, чем права. Перидот ненавидела это, но это было так. И хуже всего, что Джаспер была права дважды за сегодняшний день. Видимо, этот кусок глыбы знал ее лучше, чем она предполагала. Черт возьми, как же она запуталась. Перидот неуверенно поднимает взгляд на все еще раздраженную, но тихую ныряльщицу, и сипло отвечает. — Я сделаю это. — Она облизывает губы и шумно выдыхает, — я соберусь и все исправлю. Джаспер жестко кивает, — рада знать. Дрекслер устало смотрит на нее пару секунд и добавляет, — когда ты орешь, то я еще лучше вижу, насколько у тебя кривые зубы. Ныряльщица хмыкает в свою кружку и смотрит в потолок, — видела бы ты свои, одноногая. И почему-то Перидот впервые за сутки кажется, что еще не все потеряно.

///

Как оказалось, собраться и начать что-то делать сложнее, чем она думала. Так было всегда. Каждый раз она думала, что уже сто раз проходила через сложные моменты, и каждый раз ей было сложно вылезать из них. Может быть, в этом и был особый шарм жизни. И все же, она чувствовала себя раздробленной на две половины. Первая требовала безопасности и предсказуемости. Перестань слушать их, найди работу, замкнись. Вспомни, как все было спокойно. Вспомни, как было просто жить самой по себе. Вспомни-вспомни-вспомни. Первая принадлежала отцу и совсем немного матери. Первую она видела в радужках своих глаз и оглушительном крике. Она требовала контроля, выученных движений, механического мышления. Она смотрела на вторую половину свысока, глумилась и деланно поправляла очки. Она была уверена, что слишком хороша, чтобы растрачивать себя на какие-то мелочи вроде любви и друзей. И она настолько крепко вросла в Перидот, что ощущалась, как ее собственная биология. Вторая же больше напоминала корректирующую хирургию, которая пошла не так. Она хромала, заламывала пальцы и светила улыбкой. Она хотела сделать шаг вперед, перестать сидеть на этой до одури знакомой до каждой ветки поляне. Она хотела проверить, действительно ли муравейники указывают на юг, а березовая кора темнее на севере. Вторая любила инфантильных главных героев и пропадать каждую ночь в чужих снах. Вторая половина была левой ногой. Вторая половина устала уже очень давно. И если раньше Перидот была уверена, что первая была правильной. Первая была в ее стиле, то сейчас... Может быть, корректирующей хирургией была далеко не вторая. И, пожалуй, самое сложное было то, что это знание ей не помогало. Это ощущалось так, словно она рассорила свои полушария мозга. Или же какая-то половина была лишней. Не-половиной. Перидот протирает глаза. Из хорошего в этом потоке мыслей было только то, что ей удалось поспать. Что, в целом, неудивительно, после всех событий. И сейчас, когда она чувствовала, что ее голова плотно прикреплена к шее, а руки и ноги все еще привязаны к туловищу, огорчение заиграло новыми красками. Словно вчера все, что она делала, было под состоянием аффекта. Она не понимала, как можно было настолько облажаться. И эта фраза крутилась в мыслях так часто, что Дрекслер хотелось удариться пару раз головой о стену. Потому что, как оказалось, ей это “нужно”. И… Ей действительно стоило извиниться перед Ляпис. Пока она еще не находится в веренице работ и подработок, ей безумно нужно было это сделать. Вчерашняя злость сменилась на нежность и сожаление. Да, именно нежность. О чем она сейчас думала? Она хорошо спала? Или у нее только усилились кошмары? Она ненавидит ее? Перидот бы ненавидела на ее месте. Но в этом и был весь секрет. Ляпис была кем угодно, но не Перидот. Разница в их мышлении, поведении, взглядах все еще была удивительной. И Дрекслер бы никогда не подумала, что смогла бы влюбиться в свою полную противоположность, но… Сейчас Ляпис ощущалась как единственная крупица покоя среди всего этого… Перидотского. Так что…

11:18

“Прости меня”

11:18

“Черт”

11:20

“Привет, Ляпс. Я просто хотела сказать, что мне очень жаль. Мне безумно жаль. Я не знаю, что на меня нашло, и не хочу себя как-то оправдывать. Но я хочу увидеть тебя. ”

11:20

“И хотя бы попытаться все исправить. Если ты еще хочешь меня видеть, то давай встретимся.”

11:21

“Пожалуйста”

Перидот нервно кусает губы, смотря на статус под именем и фамилией. “Была в сети вчера в 02:46”. Черт возьми, она точно пошлет ее. Нет, даже не так. Она скажет что-то вроде “знаешь, у меня такие занятые дни, может, спишемся на следующей неделе?” или “все в порядке, ничего страшного. у меня есть пару дел перед работой, отпишусь позже, хорошо?”. Только вся разница будет в том, что они не спишутся. Черт возьми, какая же она кретинка. Ничем не лучше бывших Лазурит. И Перидот бы хотела сказать, что если Ляпис действительно бы так сделала, то она бы приняла это и смирилась, но… Наверное, нет. Слова Джаспер напомнили ей о собственной настырности. И если бы нужно было бороться за возможность хоть что-то исправить, Перидот хотя бы попробовала. Из потока мыслей ее вырывает собственный раздражающе-перидотский рингтон. Она вздрагивает от неожиданности и смотрит на экран. Незнакомый номер. Видимо, первые работодатели. Хоть что-то хорошее. Она нажимает на кнопку принятия вызова. — Здравствуйте, мисс Дрекслер. Это центр сонного туризма ОнейроТек. У Перидот округляются глаза, — эм, да, здравствуйте. — Вы же все еще интересуетесь феноменом повторяющихся персонажей? — Верно… — У нас есть для Вас предложение, от которого крайне сложно отказаться.

///

Как она там говорила? Не часть этого кластера? Немой наблюдатель? О, нет, у жизни есть другие планы. Перидот шагает по лужам вперемешку с асфальтом, боязливо переступая левой ногой выбоины и кочки. Также, как и позавчера. Также, как и два дня, неделю, месяц и полгода назад. И это, честно говоря, не вызывало никакого удовлетворения. Чертовы придурки даже не сообщили, что они от нее хотят. Просто назначили время для встречи, и Перидот, как самая отчаянная безработная в Британии, пошла в главную вышку практически ненавистной компании. Пальцы все равно невольно покалывало. Странно было приходить сюда, не являясь сотрудником. Ждать в холле, зная, что этажом выше, где-то там, находится Ляпис (интересно, она уже проснулась?). Консультироваться с администратором, зная, что двумя этажами выше работают ее коллеги (Джаспер, должно быть, в очередной раз поправляет спадающие треники). Она шагает по коридору шестого этажа, чувствуя, как покалывание перемещается на все тело. Да, ее ждало предложение, от которого “крайне сложно отказаться”, но это был ОнейроТек, так что приходилось готовиться и к чему-то менее приятному. Почему в резюме нельзя указать, что она ненавидит сюрпризы? Ее приглашают в один из кабинетов с дорогими деревянными дверьми (для сравнения: на остальных этажах они были какими-то дрянно-пластиковыми). Дрекслер заходит в кабинет и присаживается в кресло (черт возьми, кожаное!) для посетителей. Перед ней сидит строгая женщина с короткой стрижкой. Ощущение было, что она сделана либо из камня, либо из кучи микросхем. Что-то выточенное. — Добрый день, мисс Дрекслер . Перидот сдерживает желание поморщиться. Именно эта сотрудница и увольняла ее. — Добрый. Менеджер расстегивает пуговицу на синем пиджаке и складывает пальцы домиком, смотря прямо на нее, — я думаю, нет смысла тянуть, так что начнем. Нам написала компания, занимающаяся разработками в смежной с нами области. Они занимаются исследованиями сна и его аномалий. Наш потенциальный партнер. — Она характерно поднимает брови, как будто бы этот факт должен очень волновать Дрекслер, — Сейчас они в поисках компетентного специалиста ЭЭГ, и несмотря на Ваше злоупотребление своими полномочиями на прошлой должности, мы могли бы предложить Вас в качестве кандидата. Перидот уже открывает рот, чтобы что-то спросить, но женщина еле заметно качает головой и продолжает, прерывая ее взглядом. — Предложение уникальное, мисс Дрекслер. Представитель компании ждет вас в соседнем кабинете прямо сейчас. С каких пор твой бывший работодатель пытается способствовать твоей будущей карьере? Это из-за ее заинтересованности в повторяющихся персонажах? Или ее нахождение у компании-партнера принесет какую-то выгоду ОнейроТеку? — Я ценю Ваше доверие. — Дрекслер еле заметно хмурит брови и поправляет очки, еле-еле вырываясь из цепкого зрительного контакта, — И все же, я хотела бы узнать детали. Женщина стоически кивает и показывает ладонью в сторону двери, — и Вы можете это сделать. Только помните: время – деньги. Перидот не находит слов для ответа. Она секунду смотрит на нужную дверь, а после неуверенно поднимается. В целом, ей позарез нужна работа. Если уж не она за кем-то бегает, а за ней, то это хороший знак. Видимо, ОнейроТек действительно убеждены в том, что дело было только в научном интересе. Спасибо, хоть где-то ей пригодилось идеальное выполнение обязанностей и соответствующая репутация на протяжении года. Она учтиво кивает менеджеру и подходит к двери, постучавшись и мягко ее открыв. Видимо, это было место для отдыха. Перидот невольно оценивает достаточно дорогое убранство в виде тех же кожаных кресел, журнального столика явно из натуральной древесины и кучи мелких аксессуаров. В центре композиции сидела другая женщина. Ее губы изогнулись в улыбке, как только она закрыла дверь с обратной стороны. — Добрый день, — немного нервно поздоровалась девушка, и представительница мягко кивнула. — Здравствуйте, мисс Дрекслер! — она улыбнулась еще шире, и мелкие морщинки вокруг ее губ растянулись, — очень рада познакомиться с Вами лично. Присаживайтесь. Она указывает на соседнее кресло. Дрекслер скрывает свое желание скорчить гримасу от настолько фальшивого дружелюбия и садится на край кресла. Если она полностью в него сядет, то точно утопнет в коже. Ощущение было, словно ее, замарашку (спасибо Джаспер), пригласили какие-то влиятельные люди, знакомые с королевой. — Вы, наверное, желаете узнать, чем конкретно мы занимаемся? — наконец-то дельный вопрос. Перидот кивает и выпрямляет плечи, желая хотя бы визуально выглядеть серьезнее. Здесь стоит быть напористее. Она поправляет очки и направляет взгляд прямо в светлые глаза женщины, — верно. Представительница снова кивает с натянутой улыбкой и начинает лепетать, как приличный пиар-менеджер, — наша компания БиоНова занимается исследованиями в области сна. Мы изучаем природу бессонницы, ложных пробуждений и других нарушений, которые объективно мешают людям жить и по сей день, — Перидот сужает глаза, начиная слушать еще вдумчивее, — даже удивительно, что никто еще не нашел решения для такой актуальной проблемы в этом бесконечном информационном шуме, правда? Дрекслер хмыкает и еле заметно кивает, немного расслабляясь. Значит, хоть кто-то подумал о простых смертных с бессонницей? Удивительно. И верится слабо. Где подвох? Она облизывает губы и еле заметно поворачивает голову вбок, — не могу не согласиться. И как выглядят Ваши исследования на практике? Она старается говорить как можно лояльнее, но ее голос все равно содержит в себе заминку сомнений, и женщина это, судя по блеску в глазах, моментально считывает и улыбается еще натужнее. Господи, еще секунда и у нее лицо треснет. — У нас есть группа испытуемых и собственная команда опытных врачей. — Вот и подвох? Женщина, как будто читая мысли, тут же быстро добавляет, — Естественно, все согласовано юридически, это заверенные эксперименты. Мы разрабатываем и тестируем препараты. Надеемся, что, как врач и исследователь, Вы поймете нашу главную цель. Женщина делает паузу, всматриваясь в нечитаемое лицо Дрекслер, и продолжает. — Мы хотим избавить людей от проблем со сном и дать надежду на быстрое выздоровление. Во время, когда у нас есть возможность видеть чужие сновидения, не должно быть таких понятий, как “бессонница” и “расстройства сна”. Дрекслер водит языком по внутренней части щеки. Вот, значит, как. Она хотела бы заверить себя в том, что это ее нисколько не тронуло, но все же женщина была убедительной. А кто не хотел бы излечить проблемы со сном? Перидот все же немного откидывается на кресле и поправляет галстук, желая выглядеть максимально непринужденно, — любопытно. — Она улыбается уголками губ и снова смотрит на женщину, — значит, люди добровольно приходят к Вам в качестве испытуемых? Женщина активно кивает и шутливо отмахивается рукой, — о, безусловно. Тем более, в наших разработках нет чего-то сверхъестественного. Это те же снотворные, только с более длительным эффектом. Мало кого пугают валериана или ромашка, сами понимаете. Дрекслер кивает, задумываясь. Это отличное предложение. И все же… Она снова смотрит на представительницу, непонимающе мотая головой, — И все же Вы так и не описали, как проходят исследования на практике. Женщина сжимает губы в понимающем жесте и кивает, словно Перидот поделилась с ней душещипательной историей. И после тянется к стопке бумаг на журнальном столике, — я понимаю Ваше любопытство. Именно для этого я и пришла с Вами пообщаться лично. Как и любые компании, мы все же хотим сохранять конфиденциальность наших разработок и исследований, так что я Вам рассказала все, что могу рассказать. Остальное Вы можете прочесть в договоре, если Вас интересует наше предложение. Она протягивает стопку бумаг Дрекслер, и та неуверенно кивает, принимая их. У нее все еще не было осознания, что, во-первых, работа сама ее нашла. Во-вторых, она крепко переплеталась с ее личными научными интересами. И в-третьих, эта компания была заинтересована именно в ней по какой-то неведомой причине. Нет, конечно, у нее было действительно хорошее образование. Личное дело без погрешностей. Опыт работы в перспективном Онейротеке. И все же, было странно осознавать, что жизнь дает тебе шанс. Еще и на блюдечке с голубой каемочкой. Она опускает глаза на текст, стараясь максимально внимательно и беспристрастно его прочитать. Она легко пробегает глазами по согласию обработки данных и распоряжению о приеме на работу. В правилах внутреннего трудового распорядка тоже нет ничего необычного. А вот на соглашении о конфиденциальности она замедляется. Обычно это был самый любопытный документ после трудового договора. Когда она устраивалась в ОнейроТек, то читала его не менее десяти минут. 2. Договор о неразглашении (NDA) Компании "БиоНова" 2.1. Настоящий договор регулирует обязательство Сотрудника о неразглашении конфиденциальной информации, полученной им в связи с трудовыми отношениями с Компанией. Конфиденциальная информация включает, но не ограничивается: данные исследований, разработки, финансовую информацию, данные о пациентах, внутренние документы компании, результаты экспериментов, любую информацию, обозначенную Компанией как конфиденциальную, независимо от ее формы. Как любопытно. С каких пор в договорах о неразглашении вместо четкой формулировке используется определение “конфиденциальная информация”? Если Перидот скажет название их компании, то это тоже будет конфиденциальной информацией или что? Она подавляет желание ухмыльнуться под взором женщины и продолжает вчитываться в каждое слово. Тем более, сейчас самая увлекательная часть. Сотрудник обязуется: 2.2. Не разглашать конфиденциальную информацию третьим лицам без письменного разрешения Компании. Это включает в себя любые устные, письменные или электронные коммуникации. Классика. 2.3. Не использовать конфиденциальную информацию в своих интересах или в интересах третьих лиц. Классика. 2.4. Принимать все разумные меры для защиты конфиденциальной информации от несанкционированного доступа, использования или разглашения. Незамедлительно сообщать Компании о любом случае потенциального или фактического нарушения конфиденциальности. Кла-ассика. 2.5. Возместить Компании все убытки, причиненные нарушением настоящего договора. Бла-бла-бла. Классика. Хотя… “Все убытки, причиненные нарушением настоящего договора”? И что это должно значить? Что вообще подразумевается под убытками? Как они собираются их оценивать? Кто им, черт возьми, договоры составлял? 2.6. Разглашение конфиденциальной информации не допускается ни при каких обстоятельствах, кроме случаев, прямо предусмотренных настоящим договором. Вот, видимо, и подвох. Могли бы не мелочиться, сразу написать, что исключений нет. Перидот невольно возмущенно вскидывает брови, мимолетно желая послать эту женщину куда подальше, но все же решает дочитать сей шедевр и еще пару документов. 2.7. Настоящий договор действует бессрочно и остается в силе даже после прекращения трудовых отношений Сотрудника с Компанией. И это тоже бредятина. Поставили хотя бы десять лет, как сделал ОнейроТек. Нет же, они решили спасти свои задницы от бедности самым радикальным способом. Юрисдикция: Настоящий договор регулируется законодательством Великобритании. Подписи сторон: Дрекслер поправляет очки и надувает щеки, не сдерживая шумного выдоха. Она молчит про отсутствующие пункты о разрешении споров между сторонами и объективное перетягивание одеяла. Эти БиоНова явно крайне жадные до денег. Иначе она не знает, как объяснить этот практически панический страх, вылитый в договор. Как будто их разработки настолько “инновационные”. Она скептически хмурится, наконец добираясь до трудового договора. И тут все было тоже по классике. По сути она устраивалась на должность Гранат, только с гораздо меньшей степенью свободы. Называли они это “ассистент-нейрофизиолог”. Класс, ее и так убитое генетикой зрение будет счастливо. Она со вздохом продолжает читать и… “... валовую заработную плату в размере…” Сколько?! Перидот кажется, что ее брови достигли уровня роста волос. Она сглатывает и нервно поправляет пиджак. Черт возьми. Как будто к ее прошлой зарплате добавили лишний нолик. Получается, если она будет столько получать, то кредит… Дрекслер не считала себя меркантильной, но в ее положении эти цифры виделись ей так же аппетитно, как сочный стейк для любого нормального человека. Она с силой продолжает читать, игнорируя радостное возбуждение. “4.4. Работник может иметь право на годовую премию по результатам работы при условии достижения предварительно установленных целей…” Как славно… “4.5. Сверхурочная работа, если она потребуется, будет компенсироваться в соответствии с трудовым законодательством Великобритании. “ Как славно! “4.6. Компания оставляет за собой право ежегодно пересматривать заработную плату Работника, принимая во внимание такие факторы, как результаты работы, рыночные условия…” Она заканчивает читать, мысленно подбирая слюни. Чисто из вежливости пробегается глазами по должностной инструкции и переводит горящий взгляд на немного нервную женщину. Бесшумно выдыхает и профессионально улыбается. — Что ж… Это действительно предложение, от которого сложно отказаться. Я согласна. И женщина как будто тоже выдыхает. Вся картонность ее мимики исчезает, и она прикладывает руку к груди, — мисс Дрекслер, Вы меня очень обрадовали. Вы не представляете, насколько сложно найти хороших специалистов в наше время. Перидот не может сдержать более радостной улыбки и принимает ручку от представительницы компании БиоНова. Может быть, Ляпис действительно была права, когда говорила, что стоит идти вперед, а не сидеть в этом чертовом лесу. 19:38 “Привет, Пер” 19:40 “Да, давай” 19:41 “У меня завтра выходной, поэтому” 19:41 “Если у тебя нет дел, подойдешь к Теку часов в семь?”

I have wasted years of my life

Agonizing about the fires

I started when I thought that

To be strong, you must be flame retardant