REmind Me

А ты ждёшь меня в мире потерянных снов

В мире пропавших вещей

У стены, увитой сухим плющом

Опустив ноги в ручей

Я плыла бы, но реки затянуты льдом

В звёздах потерян твой след

Я не знаю дороги в твой дом

Указателей нет

Холодно. Морозная дрожь трансформируется в жар, потом снова в холод, и так без конца. Майка тонкой пленкой прилипла к телу, и она чувствует каждое движение воздуха на коже. Преувеличенное, будто под микроскопом. Ноги хаотично скользят по искривленному пространству, цепляясь за корни и траву. Оно шепчет что-то на языке, который нужно вспомнить. Земля дышит и пульсирует, и каждый ее вдох отдает запахом гнилой листвы. Она бежит быстрее и быстрее, деревья вокруг вытягиваются, сжимаются, опять вытягиваются, меняя цвет. Длинные синие ели. Изгибаются ветки, и в каждом изгибе мелькают лица. Знакомые, чужие, животные, демонические. Нет направления, есть только импульс, заставляющий двигаться вперед. Звуки не за спиной и не спереди. Они идут изнутри и внутрь. Они складываются в симфонию, и снова теряют ритм. Это собственные мысли, это чужие мысли. Впереди нет света. Нужно бежать.

///

Вечер испорчен. Вот о чем она думала последние часы. Ее план не учитывал график сомнатумов, отчего ей пришлось торчать в машине наедине с Джаспер на протяжении шести часов. В другой раз она назвала бы это пыткой, в этот раз тоже назовет, но совсем не из-за Джаспер (у нее все еще не укладывалось в голове, почему она согласилась на эту очевидно невыгодную авантюру). Ныряльщица спала на сдвинутом назад сидении, тихо похрапывая, пока Перидот пыталась высматривать каждого человека, кто выходит из переулка. Но вечер был испорчен, потому что ни одного сомнатума не вышло за все это время. Потому что она злилась на Ляпис, из-за которой она в какой-то момент решила начать переживать. Вот кто придумал привязанность? Лазурит так и не зашла в сеть, так и не отписалась, так и не послала ей голубиное письмо или весточку. Этот цирк-шапито мирно спит в своей чертовой капсуле, пока Перидот, как ненормальная бывшая, караулит всех на выходе из здания. И еще вечер был испорчен, потому что она не выспится при всех трех вариантах событий. Джаспер переворачивается на полубок, и Дрекслер замечает два желтых глаза, вперенных в ее лицо. Класс. Перидот никак не реагирует, продолжая держать руки на груди и отбивать ногой ритм. — Угомонись, коротышка. Дрекслер не реагирует снова, продолжая пялиться в переулок и кусать щеки. — Перидот, ты мне дно машины пробьешь. Угомонись, сказала! Прогорклый, сонный полукрик ударяет по перепонкам, и ее нога замирает. Она смотрит в ответ на Джаспер, выдерживая паузу, а после ее мысли очень вовремя решают вылиться в слова. — Я просто не понимаю. Мы же договаривались. Неужели в середине двадцать первого века так, черт возьми, сложно отписаться?! Джаспер хрипло стонет и падает затылком на сиденье, снова ложась прямо, — да-да-да, это безответственно, гадко, и все такое. Я поняла. Перидот снова начинает отбивать ногой, невидяще смотря вперед и продолжая говорить. — А если она в больнице?! Или потеряла сознание прямо там?! Лежит где-то на кушетке в сестринской… Эта идиотка никогда меня не слушает! Я ей изначально говорила, что ОнейроТек дает ей какую-то дрянь. Или просто ее организм не справляется с нагрузками. Она все, черт возьми, отрицала. Джаспер поднимает сидение и хмыкает, — ну, или твой первый шанс из пяти уплыл в никуда. Перидот метает в нее злобный взгляд, — заткнись. Ныряльщица отмахивается и разминает шею под колким зеленым взглядом. Дрекслер облизывает губы, сдерживая желание обгрызть их полностью, и добавляет, — напомни, почему ты не можешь зайти внутрь и спросить? Она знала, почему она не может. Джаспер раздраженно рычит и хлопает ладонями по рулю, — потому что меня никто туда не пустит. Перестань задавать идиотские вопросы просто потому, что твоя подружка тебя игнорирует. Не моя вина, что ты такая душная задница, вот она и свалила. Если бы ее это разозлило. Но нет. Ляпис оказалась первее даже тут. Перидот цокает языком, мотая головой, — этот вариант исключен. Ныряльщица скептически на нее смотрит и вскидывает брови, — о, правда, четырехглазая? Ты подумай о нем на досуге, многое о себе узнаешь, — она морщит нос и бросает взгляд на часы, — черт возьми, я уже пять часов с тобой в замкнутом пространстве. Не хочешь перекусить? Перидот медленно моргает и бросает взгляд на девушку, — что насчет той забегаловки на углу?.. Джаспер ухмыляется впервые за пять часов, — хоть где-то у тебя мозг работает. Я схожу сама, чтоб рожу твою хотя бы минут пятнадцать не видеть. Дрекслер ведет уголком губ и кивает. Ее глаза продолжают гипнотизировать переулок, — прекрасная идея. Окошко только открой, тут воняет носками. Ты пропустила этот момент эволюции, когда люди начали мыться и стирать одежду? — Говорит человек с мочалкой на голове. Ныряльщица фыркает и выходит из машины, хлопая дверью. Окна, естественно, закрыты. Ну и черт с ней. Перидот нажимает на кнопку, запуская в салон немного свежего воздуха, и разминает шею. Как только она все выяснит, то Лазурит получит по полной программе. Пусть это станет очередной проверкой на крепость для их общения. Естественно, она сделает это не из вредности, но… Перидот и так было непросто общаться с кем-то, а если этот кто-то случайно исчезал, то крыша медленно начинала съезжать. Особенно, если этот кто-то не выходит из головы последние несколько месяцев. Джаспер заваливается в салон с бумажным пакетом и ароматом фастфуда, и Дрекслер удается отвлечься от созерцания переулка на пятнадцать минут. Только в этот момент она понимает, что работа закончилась пять часов назад, а ела она в последний раз в обед. И только после этого она понимает, насколько плохо было до этого. И все же, она была полна решимости узнать, у какого черта на куличиках находится Ляпис Лазурит. Так что сразу же после перекуса они вышли на улицу. До конца рабочей смены сомнатумов оставалось несчастных пять минут, и Перидот безумно надеялась увидеть среди уходивших синюю макушку. Волнение снова начало подниматься от живота к груди и кончикам пальцев, заменяя собой любые другие размышления. Она идет впереди Джаспер, усиленно сжимая ткань в карманах, пока ныряльщица лениво шаркает где-то позади. Благо, за счет этой горы мышц у нее была возможность что-то узнать даже при варианте, если Ляпис не выйдет из ОнейроТека. Это был ощутимый бонус, потому что какого-то сильного влияния Перидот своим внешним видом не оказывала. Если на работе она могла задавить, то с незнакомцами она практически безоружна – ударить промеж глаз или послать на три буквы, и Дрекслер в нокауте. Так что Перидот ощущала определенную уверенность от того факта, что тыл ей прикрывала Джаспер. Она заходит в переулок, тут же неосознанно сканируя все пространство. Она слышит, как ныряльщица с тихим выдохом ударяется плечом о стену, опираясь, а после чирк зажигалки. Дрекслер двигается дальше, осматривая обшарпанные стены прилегающих домов, словно найдет ответы и там. Все чувства как будто обострились, формируясь в один импульс – увидеть Ляпис. В этот же момент дверь скрипит, и она замирает. Глаза будто вжимаются в ее поверхность, все тело сковывает, но… Оттуда выходит просто какой-то парень. Совсем не ее бедоносная сомнатумка. Она чертыхается под нос и оборачивается к Джаспер, блаженно курящей позади. Та еле заметно кивает и выдыхает дым, отталкиваясь от стены. Господи, Перидот точно стоит подарить ей что-то после этого. Может быть, чистые носки. Ныряльщица вырастает стеной напротив достаточно юного парнишки и демонстративно выпрямляет плечи, делая еще одну затяжку и выдыхая дым за его плечо. — Слушай, друг. Ты не видел среди своих коллег девчонку с синими волосами? Перидот довольно кивает, наблюдая за процессом. Сомнатум тут же вжимает голову в плечи от возвышающейся над ним Джаспер. — Н…Нет, мэм. Не видел. Джаспер оценивающе на него смотрит и вскидывает бровь, — уверен? А если кто-то выйдет и скажет, что видел, ты как за это отвечать будешь? Дрекслер невольно подергивает плечами. Чего-чего, но она бы не хотела увидеть ныряльщицу в два часа ночи в потемках. Парень опускает голову и активно мотает ей в отрицании. — Я Вам клянусь, не видел! Я толком не выхожу из своей комнаты, может быть, из-за этого… Но я Вам не вру, мэм! Джаспер выдерживает небольшую паузу и угукает, похлопывая его по плечу, — ладно, парень, дуй домой. Сомнатум тут же проскальзывает через нее и торопливо скрывается за поворотом. Ныряльщица хищно ухмыляется и подмигивает Дрекслер, — ну, как тебе результаты моих трудов в действии? Перидот ухмыляется в ответ и пожимает плечами, — хотела бы я сказать, что это черти что, но… Выглядело впечатляюще. Джаспер улыбается шире и еле заметно кивает. Это был универсальный жест, если кто-то из них щедрился на комплимент. Перидот тут же отводит взгляд на очередной скрип двери. На этот раз вышли двое девушек. Может быть, с ними поболтать выйдет у нее самой. — Добрый вечер, вы не видели в ближайшие сутки синеволосую девушку? Тоже сомнатум. Девушки оторопело смотрят сначала на нее, а потом на угрожающую Джаспер в тени, и хлопают ресницами. Одна из них чешет затылок и мотает головой. — Не уверена… Не помню, чтоб она была сегодня. Другая тут же шикает и толкает, видимо, подругу в бок, — ага, да прям. Вчера днем буквально с ней столкнулись. Татушки у нее еще такие. Перидот положительно кивает, ощущая, как затихшая надежда снова начинает распускаться. Первая сомнатумка удивленно поднимает брови, глядя на вторую. — Разве она не сотрудница? Ну, медсестра или типа того. — Какая к черту сотрудница?! Она с нами обедает всегда. — Ну, извини, я не виновата, что она держится столбом. Перидот слышит предупреждающее покашливание позади, а после тихий хруст стекла. Она поворачивает голову в сторону Джаспер, обращая внимания на неясные осколки около ее ботинка, а после грохочущий голос заставляет подпрыгнуть и ее, и сомнатумок, — так вы видели ее сегодня?! Или мы будем час тут торчать, обсуждать ее тату? Девушки переглядываются и обе мотают головами, наперебой начиная щебетать. — Нет-нет, сегодня ее не было! — Не было, вчера днем только видели! Джаспер устало выдыхает, бросая окурок на асфальт и разминая его ботинком, — тогда шуруйте. Девушки ретируются подобно тому пареньку, и Перидот недовольно выдыхает, — черт возьми. Ныряльщица не отвечает, устало взъерошивая волосы. Дрекслер снова опускает взгляд к асфальту, вглядываясь в осколки. Они явно были не от бутылок или чего-то еще. Очень мелкие. Ее брови несильно хмурятся, — не нравится мне все это. Джаспер хмыкает где-то сбоку, тихо отвечая, — не дрейфь, может кто общался с ней или что-то такое. Рано делать выводы. Перидот нервно касается сережки на мочке уха, оттягивая ее и перебирая, и выдыхает, — да… Верно. Люди продолжают выходить, а они опрашивать их. И… Спокойнее не становится. Некоторые сообщают, что видели ее, но путаются в показаниях. И даже если не путаются, то говорят максимально размыто. Большая часть просто ее не помнят. Она звонила на телефон сомнатумки еще около двадцати раз. Написала пятнадцать сообщений. Тишина. С каждой минутой тревога все больше разгоняется, покрывая с ног до головы все тело. Она нервно дергает карманы и кусает губы, стараясь держать лицо, но… Что если Ляпис не спит? Они выжидают десять минут после последнего сомнатума, ожидая хоть кого-то еще, но это был последний. Они опросили пятнадцать людей, если не больше. И ни один не дал четких ответов. Перидот даже не знает, действительно ли уволилась Ляпис вчера после сеанса. Или сегодня днем. Она ничего не знает. Все это ожидание длиной в шесть часов ничем не увенчалось. Она гипнотизировала взглядом дверь, нервно ковыряя один из проколов. — Пер… Она отрывает взгляд от двери и невидяще смотрит на Джаспер, — что? Перидот не дожидается ответа, снова нервно вытаскивая телефон из кармана и набирая номер. Гудок. Гудок. Гудок. Ну же. Еще два. Гудок. “Абонент не отвечает”. — Черт тебя дери, Лазурит! Она раздраженно рычит и кидает телефон обратно, прижимаясь пальцами к глазам и растирая веки. Очки цепляются за взлохмаченные волосы. Черт тебя дери. Где ты? Дрекслер до упора сжимает челюсти и выдыхает сквозь сомкнутые зубы, пытаясь прийти в себя. Все нормально. Все нормально, она спит. — Ты же знаешь, в чем дело, Пер. Она отрывает руки от лица, — в чем, Джас?! И она знает, что скажет Джаспер. Она прекрасно знает, какие мысли она напрочь игнорировала несколько часов подряд. Горло сдавливает от неясной эмоции. Она смотрит на сверкающие в темноте глаза ныряльщицы. — Она пропала со всех радаров то ли за день до увольнения, то ли сразу после него. Голос Джаспер ощущается таким острым, что Перидот морщит нос. — Она не пропала. Не говори эту чушь, Джаспер. Она просто спит, она… — Ты так в этом уверена, Перидот? Дрекслер шумно вдыхает, отводя от опасно горящих глаз приятельницы, — нет. Нет, это все бред. Бред. Джаспер мотает головой, складывая руки на груди, — нужно рассматривать все варианты. Ты сама мне об этом говорила, Пер. Перидот до боли кусает щеки, и резко поворачивается к ныряльщице. — На кой черт ты это несешь?! Ты прекрасно знаешь, что я и так, мать твою, переживаю! Ты знаешь, что у меня чертова предрасположенность к бессоннице, а мне вставать уже через четыре часа! Какого черта, Джас? Ее голос отбивается о стены эхом, и она с раздражением понимает, что в нем отчетливо слышны совсем не стальные нотки. Джаспер напряженно на нее смотрит и мотает головой. — Я не собираюсь наблюдать за тем, как ты откровенно себя обманываешь. Если она не просто спит, то предпринимать нужно что-то уже сейчас. — Ее голос звучит хрипло, и Перидот опускает глаза на мелкую крошку стекла, поблескивающую на асфальте. Джаспер неуверенно добавляет, — я делаю это не для того, чтобы поиздеваться. Ты сама это знаешь. И она действительно знает. Потому что Джаспер не соглашается на вылазки в два часа ночи просто так, а она никогда на них не зовет без причины.

///

Чертово дежавю. Липкое, пугающее его воплощение. Перидот не спала. Она бы сделала это в любом случае, неважно, сказала бы ей что-то Джаспер тогда или нет. Когда они опросили пятерых сомнатумов, она уже знала, что сон ее не навестит этой ночью. И она все еще не хотела называть это так, как это называется. Нет. Даже когда наутро она не получила сообщений, а статус оставался “была в сети два дня назад”. Нужно брать все варианты, а не фиксироваться на одном. Даже если все тело сводит от капающей тревоги. И все же, она обзвонила все ближайшие больницы и несколько дальних. Да, не все, что есть в Лондоне, но вряд ли бы Ляпис занесло в Ричмонд или Вестминстер. Во всех поднятых на уши местах Лазурит не было. Перидот печально заключила это ожидаемым. Наутро она попросила Гранат выяснить, действительно ли сомнатумка уволилась и есть ли она в ОнейроТеке. Наутро Перидот все еще не хотела называть это так, как это называется, но сделала это. Ляпис пропала. И Ляпис пропала так же, как Шпинель. Дрекслер могла бы внушать себе обратное еще некоторое время, но Джаспер была права. Чем дольше она это делает, тем больше шансов ускользает у нее из рук. Она не могла себе позволить больше времени. Она не могла дать себе три дня, которые даются на объявление человека пропавшим по всем клише. Потому что она все еще помнила всплески бета-волн, интенсивно работающее миндалевидное тело и повышенную активность амигдалы в совокупности с гиппокампом, который необычайно активно работал и у Шпинель, и у Ляпис. Тогда это казалось ключом к пониманию повторяющихся персонажей, а сейчас ужасным чувством дежавю. Потому что она все еще помнила, что Шпинель выписали эсциталопрам в сомнительной связке с литием в размере 10мг к 200мг соответственно. И она помнила разговоры бывших коллег про странность фармацевта третьей фракции. И она помнила, что Шпинель исчезла через день после увольнения, помнила ее диагноз и свойство делить все на черное и белое. Помнила, что Шпинель никто не искал. Единственное, что она не помнила четко – это ее лицо. Но у Ляпис не было ПРЛ и черно-белого мышления. И она все еще помнила ее лицо досконально, вплоть до мелких морщинок и крапинок около зрачков. И Перидот будет ее искать, только чтобы не забыть этих деталей. Работа ощущается как белый шум. Циркон подходит к ней несколько раз, спрашивая о самочувствии, на что она роботически отвечает, что все в порядке и дело в режиме сна. Мысли, очевидно, крутятся в совершенно другом месте. Графики вывода ЭЭГ смешиваются в уродливые сценарии. Она думает о фармацевте. Она думает о кафельной улыбке кадровика в ОнейроТеке. Она думает о странных таблетках, которыми пичкали Ляпис. Почему она не надавила? Она и так наговорила ей кучу гадостей. Что ей мешало вычленить из этого хотя бы что-то полезное?! Что ей мешало потребовать Ляпис выяснить, что это за таблетки? Что ей мешало попросить ее принести один экземпляр и отдать Аметист на диагностику? Чем она думала? Идиотка. Что с ней сейчас? Она в ОнейроТеке? Ее утащил этот урод-фармацевт? Она живая? ОнейроТек замешан в этом или это дело одного маньяка? Что с ней хотят сделать? Продать на органы, просто убить? Изнасиловать? Или она все-таки просто спит? Нет, нет.. Это уже невозможно. Она не спит, Перидот, перестань тешить себя иллюзиями… Что они сделали со Шпинель? Она вообще жива? Ляпис же жива? — Мисс Дрекслер? Перидот резко поднимает голову на голос, отвлекаясь от пустой ячейки в экселе. — Да?... — Она рассеянно моргает и поправляет очки, — то есть, я Вас слушаю. Циркон дипломатично кивает, оставляя ее явную рассеянность без ответа. Славно. — Я помню, Вы очень хотели увидеть результаты исследований, верно? — О, верно. Неужели..? У Перидот ощущение, словно она не участвует в диалоге, а висит где-то сверху, наблюдая за всем со стороны. Вот она приподнимает брови и уголки губ в искусственном удивлении. Циркон на это деловито поправляет очки. — Конечно, я не имею на это право, но… Я решила показать Вам некоторые из них. Разумеется, если Вы умеете хранить секреты. Дрекслер расширяет улыбку, — можете не волноваться за это. Я прекрасно храню тайны. — Тогда пройдемте к моему рабочему месту. Циркон практически искренне и немного нервно улыбается, и Перидот отвечает на это похожей гримасой, поднимаясь с места. Кураторка подводит ее к своему компьютеру и наклоняется к столу, положив руку на мышку. Дрекслер скользит взглядом по пустому, даже слишком, рабочему столу. Такого не было даже у Гранат с ее пятью организованными папками. У Циркон их было вовсе три с неопределенными названиями, которые мало можно было назвать понятными. Зеленые глаза следят за стрелкой, которая проваливается в первую папку “ОтЧеты”, выходя на еще две. “Чистые” и “Черновики”. Это какая-то повернутость на букве “ч”? Перидот ведет бровью, а после видит, как Циркон наконец долистывает до конца папку “Чистые”, кликая на файл с кучей цифр в названии. — Вот, можете кратко ознакомиться. К сожалению, я не могу передать Вам это на компьютер или распечатать, но все же лучше, чем ничего, верно? — Верно. Перидот решительно кивает и наклоняется ближе к экрану, напрягая глаза. “Данные, полученные в ходе будущих этапов этого проекта, могут помочь определить прогностическую роль нарушений сна в выздоровлении после болезни или в будущих расходах на здравоохранение. Ещё одна важная область — как поведенческие методы лечения бессонницы могут повлиять на долгосрочные результаты, особенно при психических расстройствах, при которых нарушения сна являются распространённым явлением. Действительно, исследования показали, что когнитивно-поведенческая терапия бессонницы (КПТ-Б) может привести к улучшению сопутствующих симптомов депрессии и тревожности у пациентов с бессонницей…” Данный отчет явно был сделан для инвесторов. Дрекслер бегло читает несколько страниц, все еще не будучи сильно впечатленной. Скорее всего, это один из первых. Тут не было каких-то великих открытий, да она их и не ждала. Если бы были – БиоНова уже был бы крупным конкурентом ОнейроТека. А так вторая компания до сих пор была согласна на сотрудничество, соответственно, какой-то угрозы в ней не видела. “Например, бессонница этиологически связана с психопатологией из-за её обратной связи с регуляцией эмоций и взаимодействия, например, дофаминовой и серотониновой систем при нарушениях сна и некоторых психических расстройствах. Другое потенциальное объяснение того, как бессонница может вызывать психопатологию, заключалось в фрагментации фаз быстрого сна, которое может приводить к нарушению функционирования эмоциональных нейронных сетей, что, в свою очередь, может вызывать когнитивные и эмоциональные изменения, повышая риск депрессии.” И снова вода. Перидот пусть и относилась скептически к психологической базе, но все же была в курсе про эти факты. Это первое, что она узнала, когда ей не удалось уснуть в пятнадцать лет. Так что взаимосвязь сна и психического здоровья для нее не было открытием. И все же… Она не могла отреагировать так. Это был жест доверия, возможно, очередная проверка. Взгляд Циркон прожигал ей висок все это время. И даже если она была в крайне подвешенном состоянии, терять из-за этого остальные кусочки жизни не хотелось. Так что она хмурит брови, читая последние страницы, и серьезно кивает. — Очень любопытно. Никогда бы не подумала, что пациенты с РПП спят настолько мало. Она следит периферийным взглядом за реакцией Циркон в виде очень горделивого выражения лица и выпрямляется, смотря четко в глаза куратору. — Мне крайне ценно ваше доверие, мэм. Об этом никто не узнает. Женщина тянет хитрой улыбкой и кивает, складывая пальцы домиком, — очень на это надеюсь, мисс Дрекслер. Перидот отвечает тем же жестом и мягко разворачивается на каблуках ботинок, покидая кабинет. С каждым шагом ее улыбка сползает все ниже по лицу, превращаясь в обеспокоенное выражение. Дождаться вечера. Просто дождаться вечера. Еще несколько часов, и она сможет что-то сделать.

///

Как только пробило шесть вечера, она вскочила с кресла, пошатываясь от собственной скорости. Руки инстинктивно уперлись в стол, крепко его сжимая, а сердце разогналось до еще более немыслимого ритма. В горле стоял ком последние три часа. Она как могла отвлекалась на ЭЭГ, рассматривала кривые, пытаясь увидеть в них хотя бы какие-то образы или… Просто хоть как-то отвлечься. Но вместо этого ее облепливали воспоминания того, как она смотрела результаты Ляпис, как она набирала ее код сомнатума, как она до ночи сидела за бумажками в попытке понять ее голову изнутри. Она пыталась думать о заработке и погашении кредита, чтобы перенаправить нервы на что-то приятное, но следом за этим выкатывались размышления о том, как бы она хотела разделить это событие с Лазурит. Так что она выбежала из БиоНова, едва ли попрощавшись с Висмут. Джаспер сегодня ее не подвозила, но это было плюсом. Перидот больше не может с кем-то контактировать в этот день. Все, что ей надо, – это увидеть сообщения Гранат о “вердикте” и начать что-то делать. Улица ударяет в лицо потоком практически зимнего ветра, царапая щеки. Глаза саднит, но она напрочь игнорирует это. Ноги сами ее несут через контрольный пункт у шлагбаума, а затем к остановке, где ловит связь. Трясущиеся руки выдергивают телефон из кармана брюк. Они покрылись мелкими венами, делая кожу мраморно-синей от волнения. Связь переменчиво колеблется, пока не становится стабильной. Давай-давай-давай. И уведомления начинают сыпаться. Сердце стучит где-то рядом с комом в горле, отдаваясь в голову и ключицы. Ну же. Где-то внутри теплилась надежда, что среди всего этого бессмысленного потока информации будет хотя бы одно уведомление от Лазурит. Хотя бы что-то. Хотя бы точка или запятая. Она заходит в социальную сеть, ощущая собственный тремор. Депривация сна уже начала сказываться на давлении. Снова куча рассылок, рекламы и веселых картинок. Если бы это было весело. Глаза хаотично бегают по диалогам, а после находят контакт Гранат. 15:15 “Привет, Пер” 15:15 “У меня есть новости по Ляпис” 15:16 “К сожалению, не сильно веселые” 15:16 “Ее нет в ОнейроТеке, и она действительно больше не числится среди сомнатумов третьей фракции” 15:16 “Я думаю, ты и сама знаешь, что нужно делать. Если понадобится помощь – можем встретиться после смены” Перидот пару секунд просто безмолвно смотрит на экран. На него медленно лавируют снежинки, покрывая стекло водой. Она с силой сглатывает ком в горле и сжимает свободной рукой переносицу, до боли сдавливая носовую кость. Черт. Черт-черт-черт. Ее нет в больницах в ближайших пятнадцати километрах от компании. Ее нет в ОнейроТеке. Ее нигде нет. Где она? Где она? Где она? Чертов… Цирк-шапито. Дрекслер делает слабый вдох, задерживая холодный воздух во рту, словно он поможет охладить ее разум. Пальцы сжимают корпус телефона в немом желании раздавить его. В полицию. Вот куда она пойдет. Она найдет ее. И даже если окажется, что Ляпис действительно решила сбежать или еще какой-то бред, то пусть так и будет. Плевать. Плевать, что она убеждена в том, что Ляпис бы так не сделала. Плевать, что она думает о фармацевте третьей фракции. Если окажется, что Ляпис перегорела и решила уйти – это будет лучший расклад, нежели то, что варилось в ее голове последние сутки. Просто нужно найти ее, как можно скорее. К ее счастью, участок находился не на другом конце города. Она пялилась в спинку пошарпанного кресла в автобусе, ощущая, как сотрясается все ее тело. Почти незаметно, но очень ощутимо. Мелкой, тревожной дрожью. Еще несколько остановок. Она поднимет на уши участок. Пока не знает как, но что-то придумает. Что ей сказать? Она доложит о пропаже человека. Она расскажет, что Ляпис хотела уволиться. Она расскажет про ее плохое самочувствие и непонятные таблетки. Она расскажет про стремительно падающие показатели в ЭЭГ, как ее бывший лечащий врач. Она расскажет про Шпинель, которая пропала идентично. Ей есть, что сказать. Участок встречает ее люминесцентными белыми лампами и пустыми коридорами. Перидот еле заметно встряхивает руками, сгоняя внешнее волнение, и делает свое серьезное лицо. Ей явно предстоит давить, чтобы ее точно восприняли всерьез. Она быстро шагает к ближайшей стойке и нажимает на кнопку, нервно стуча ногой. Еще нужно сказать, что она опрашивала сомнатумов. И про больницы. Может быть, это сэкономит им время. Она слышит свое собственное дыхание как будто со стороны. Слабое отражение от пластиковой стойки смотрит на нее взглядом задавленного зверя. Ничего, ничего. Все будет в порядке. Они явно будут искать куда лучше, чем она. Они же профессионалы, да? Это имеет смысл. Проходит несколько минут, но сотрудника до сих пор нет. Перидот чертыхается и отходит от места, заглядывая за следующие стойки. Где все, черт возьми? Она не выдерживает и стучит костяшками по стеклу. — Эй! В другой ситуации она бы подождала еще минут семь, прежде чем что-то говорить, но у нее не было времени. Ей стоило обратиться сюда сразу же, не ждать информации от Гранат. Не опрашивать сомнатумов, как идиотка. Нужно было сразу обращаться в полицию. Она теряла время. Каждая секунда ощущалась как утекающий процент, при котором можно найти Ляпис. К счастью, злую Перидот слышат несколько лучше, чем вежливую. Шаги зазвучали почти сразу, и вот уже перед ней маячило скучающее лицо полицейского. — Добрый день, мэм. Чем могу помочь? Дрекслер прижимается локтями к стойке, нависая над ней и сильнее стуча ногой, — я хочу заявить о пропаже человека. Голос дрожащий и уверенный одновременно. Сотрудник правоохранительных органов не выглядит впечатленным. Перидот подавляет молниеносное желание ему врезать. Угомонись-угомонись-угомонись. Он все запишет, он обязан. Если не сделает, то она пойдет к другому сотруднику, напишет жалобу... Просто сделает все, что от нее требуется. Сотрудник достает бланк и прокашливается. — Ну, подробности? Только живее, мэм, у нас таких, как вы, море. Может быть, Ляпис была права насчет того, что коммуникация в подобной работе важна. Дрекслер сглатывает раздражение и кивает, начиная тараторить, — имя пропавшей – Ляпис Лазурит. Две тысячи девятого года рождения. С момента пропажи прошло чуть больше суток. Последний раз Ляп… — она морщится и трет щеки, словно произносить имя Ляпис вслух было какой-то болезненной роскошью, — ...пропавшую видели на работе в компании ОнейроТек. И... Мы виделись позавчера, в обед. — Она замолкает, вспоминая серо-голубые искристые глаза и вкус чужих губ, — и она четко мне сказала, что собирается уволиться вечером, а позже пожить у меня пару дней. Но вчера она не выходила на связь, что для нее совершенно не свойственно. Сотрудник чешет колючий подбородок, угукая. Перидот даже радуется, что он ничего не говорит против, даже если для него ее слова не имеют никакого смысла. — Есть какие-то подозрения, что могло произойти? Перидот хмурит брови. Ну, вот и оно. Вот сейчас нужно давить уверенностью. Она четко кивает и делает вдох, прежде чем сказать вслух то, что отрицала несколько месяцев назад, — да. Последний месяц пропавшая жаловалась на плохое самочувствие и упоминала таблетки, которые ей выписывали на работе. Она сомнатум. Назначение таблеток неизвестно, название тоже, но у нее наблюдался тремор и… — Мэм, ближе к сути. Дрекслер бросает недобрый взгляд на мужчину и натужно кивает, — в общем, ее самочувствие стремительно начало ухудшаться после начала приема таблеток, отчего она и хотела уволиться. Я говорю это как ее бывший лечащий врач. Я уволилась из ОнейроТека несколько недель назад. И у меня есть подозрения на компанию, но нет четких доказательств, так что Вам решать, что с ней делать. Тем же образом пропала другая пациентка, имя - Шпинель, через день после увольнения из ОнейроТека. Возможно, были и другие случаи. Может быть, это поможет. — Она выдыхает, взъерошивая волосы. Черт, это же звучит как бред. Бред сумасшедшей. Ладно. Ладно, это не важно. Она сковывает челюсти и заканчивает, — и еще… Я опросила ее бывших коллег, но никто не дал четких показаний. В ближайших больницах ее тоже нет, я обзвонила все в радиусе десяти километров, включая частные. Мужчина снова неопределенно угукает и начинает что-то печатать. Перидот встает на носочки, пытаясь понять, на кой черт он это делает, если ее речь записывается и сразу же переносится в текстовый вид. Она трет пальцы друг о друга в нервном ожидании, наблюдая за полицейским. Проходит слишком много времени, прежде чем мужчина оторвал взгляд от монитора с усталым вздохом, — в больницах ее действительно нет. В полицейских участках тоже. Перидот невольно цокает языком и хмурит брови, — а в моргах? Полицейский бросает на нее странный взгляд и молчаливо мотает головой. Дрекслер облизывает губы. Хоть что-то хорошее. Она сжимает пальцы, начиная их заламывать, — и еще. Она жила на работе. Я не знаю, есть ли у нее свое жилье или съемное, но она жила на работе. И у нее синие волосы. Я не знаю, в документах прописано это или нет, но... Это все, что я знаю. И что может помочь. Мужчина снова безэмоционально угукает, — спасибо за сведения. Ваше заявление внесено в систему. И… Это не дает желанного чувства облегчения. Она смотрит в пустые глаза полицейского, которые мерцают, превращаясь в воспоминания холодных, но совершенно не бесчувственных серо-голубых глаз. Как она может доверять ее им? Почему ей приходится делать это? Почему у нее нет другой опции? Почему какие-то уроды имеют больше возможностей для того, чтобы ее найти, нежели Перидот? Чертовы… Чертов мир. Дрекслер неверяще мотает головой, — и что это значит? Когда Вы приступите к поискам? Полицейский устало трет щеку и снисходительно на нее смотрит, — как можно скорее, мэм. Я не могу дать Вам четких сроков. И Перидот на это нечего ответить. И все же, у нее не было выбора. Как будто все решило сложиться таким образом, чтобы ей пришлось положиться на мир. Она ощущала себя волной, которая тщетно пытается сломать гранитный волнолом. Старой компьютерной программой на новом устройстве, раз за разом пытающейся установить приложение. Замерзшим путником с мокрыми дровами. Она выдыхает и отводит взгляд, не в силах смотреть на пустые глаза и сильнее упираясь пальцами в стойку, — надеюсь на вас. Помогите найти ее.

///

И это действительно не дает чувства облегчения. Но это дает ту трещину, которая разбивает ее на две части. На часах восемь часов вечера, она посреди своей темной спальни. Глаза безвольно смотрят в потолок, словно это не часть здания, а ее собственная отметка, которую она не перепрыгнет. Тело все еще потрясывает. Мысли превратились в комья липкой грязи. Что это? Кармический привет из прошлого? Может ли она это списать на то, как сложились обстоятельства? Или же это очередная череда ее неправильных выборов? Она приняла тот факт, что выбрала узнать Ляпис, выбрала влюбиться в нее, чтобы потом… Потерять ее? Так? И хуже того, что как только она осознала свои возможности, свои желания, свой возможный исход будущего, где она не одна и где есть что-то кроме запыленной фотографии с родителями и осточертелого цикория… Она тут же это потеряла. И вот она снова здесь. Снова в солнечное сплетение прилетает кувалда в тот момент, когда она так близка к этому заветному и заезженному слову “счастье”. Может это ее аналогия повторяющихся персонажей? Что она делает не так, что это вечно происходит? Почему она выбирает это? Почему она каждый раз приходит к чему-то лучшему, к чему-то правильному, только чтобы это потерять? Что заставило ее попасть в аварию? Что ее натолкнуло отказаться от всех и вся, посчитав себя достаточно сильной? Что ее заставило думать, что она справится со всем сама? Сама. Ляпис действительно говорила верно тогда, пусть и не в своей ситуации. Каждый из этих периодов ее жизни имеет один общий знаменатель. Единственное различие – теперь у нее нет времени на то, чтобы разводить сопли. Ей не до этого. Пора бы перестать себя жалеть, Дрекслер. И если уж ты не справляешься сама со своим дерьмом, то засунь свою гордость в одно место и попроси о помощи. Какая гордость, когда на кону жизнь Ляпис? И что будет, если она и ее потеряет? Будет ли вообще хоть что-то иметь цену? И она все еще не хотела даже думать об этом. Ей нужна была помощь, и она попросила о ней. И все ее немногочисленные приятельницы пришли. Если бы не вся эта ситуация, Перидот бы точно захотела провалиться сквозь землю и расплавиться о ядро планеты. Но все понимали, что происходит. И никому не нужно было объяснять, почему она зовет всех в свою пошарпанную скукой квартиру. Перидот больше нельзя играть в покерфейс. Все ее уловки, все отработанные годами маски, все выученные наизусть реплики больше не имеют смысла. В этой игре, на кону которой стояла Ляпис, а не помятые пики для стрит-флеша. Она оказалась без карт, без денег, без козырей в рукаве. Нет больше времени на увиливания, на недомолвки, на игры в "я сама". Руки тряслись, как у старого шулера, пойманного за руку, поэтому ей пора сбросить карты. Выложить все на стол, лицом вверх, пойти олл-ин. Без прикрас. Четыре пары глаз смотрят на нее. Она выдыхает, и это все еще не дает облегчения, но дает надежду. Это последнее действие, которое может помочь в поисках Ляпис. Это в целом последнее, что она способна сделать в своей ситуации. — Я думаю, вы все знаете, что произошло. Видалия и Гранат медленно кивают, пока Аметист невесело выдыхает свой приторно-сладкий дым, а Джаспер смотрит куда-то мимо нее. Перидот трет пальцы и начинает их заламывать, вдыхая. — Я… Сделала все возможное. Мы с Джаспер опросили сомнатумов, вы помогли выяснить, что Ляпис ушла из ОнейроТека и больше там не числится. Я заявила в полицию со всеми деталями, включая дело Шпинель. — Ее глаза мимолетно касаются хмурого лица Джаспер, прежде чем продолжить, — и я должна признать, что я не знаю, что здесь делать. Джаспер была права, и я ни черта не знаю, что мне делать. Если… — Она опускает глаза и сжимает челюсти, не в силах смотреть в ответ на эти взгляды, — если у вас есть идеи, я очень хочу их услышать. Мне… Нужна помощь. Наступает неопределенная тишина. Видалия опускает глаза, потирая колени. Гранат нервно вдыхает и складывает руки на груди. Джаспер неизменно молчит. Это все еще казалось сюрреалистичным. Вот так говорить вслух, доверять свои проблемы, свои личные проблемы кому-то кроме себя. Перидот сглатывает намек на протест и стыд. Это неважно. Аметист пожимает плечами, — я черт знает, Ридо. Если дело действительно в ОнейроТеке, то эта кучка уродов охренительно скрывается. Перидот нервно и часто кивает в ответ, взъерошивая волосы и присаживаясь за компьютерное кресло, пытаясь избавиться от наваждения, — знаю, знаю. Просто… Может быть, я что-то упустила? — она качает головой, смотря себе под ноги и тяжело вздыхает. — Ты упустила. И охренеть, как много, Дрекслер. Она поднимает глаза на угрюмое лицо Джаспер и не пытается спрятаться от тяжелого взгляда. Ныряльщица морщит нос в раздражении и трет переносицу. Ее голос звучит строго, гранича с агрессией. — Я говорила тебе сходить в архив. Я говорила тебе, что тут что-то нечисто. И я говорила это всем, — девушка кидает недобрый взгляд на Видалию и Аметист и облизывает губы, хрипло хмыкая, — благо, я и без вас, идиотов, на что-то способна. Никто не пытается протестовать. Перидот сглатывает ком раздражения, позволяя Джаспер издеваться столько, сколько она захочет. Тут не было смысла даже защищаться, потому что с каких-то пор громила в застиранных трениках стала более зрячей в деталях, чем она. И потому что Джаспер уже упустила свою “Ляпис”. У Перидот не было права защищаться. И все же, она не хотела потерять свою. — Ну, так что вы выяснили с Гран? — мягко, но с железными нотками спрашивает психиаторка. Видалия и Аметист были единственными, кто не погряз в этой истории со Шпинель настолько глубоко. Но все в комнате прекрасно понимали: это не отменяет общей ответственности. Джаспер кивает, выпрямляясь и переглядываясь с ни разу не подавшей голос Гранат. Та выглядела потерянной. Перидот напрягает челюсти, неосознанно начиная стучать ногой. Ну же. — Ближе к делу. Прошу. Ныряльщица неодобрительно мотает головой, но все же вступает. — Как сказала Аметист, ОнейроТек хорошо шифруется. — она цокает языком в немом отвращении, складывая руки на груди, — но нам удалось найти еще одного пропавшего. Всего одного, но это уже что-то. — Она делает паузу, словно прокручивает в голове воспоминания, — Ларс Баррига. Состоял во второй, по переводу в третью ему изменили лекарства. Начали пичкать феназепамом. — Аметист невольно замирает, немного хмурясь, и Джаспер продолжает, — ЭЭГ мы не нашли, была только бумажная карточка в архиве. И то ей только подтереться. — Она снова кидает неодобрительный взгляд на Дрекслер, и та качает головой. — Давай я продолжу, — Гранат выдвигает руку вперед в сторону ныряльщицы и кивает, словно Джаспер ее прирученный волк. Ее глаза взметаются к потолку, и она произносит, не дожидаясь ответной реакции, — мы пытались найти схожести между ними, тогда возможно получилось бы понять мотив, но они все звучат, — бывшая одногруппница с какой-то досадой сжимает губы и качает головой, обращая взгляд к мрачной и съежившейся на стуле Перидот, — неубедительно. Как совпадение или притягивание фактов за уши. Двое человек это слишком мало, чтобы даже строить теории. Перидот часто и нервно кивает в очередной раз, закусывая щеки, и слабо отвечает, — говори. Может быть, мы найдем зацепку. Гранат выдыхает так, будто только что проглотила кактус целиком, присаживается на край кровати рядом с Аметист и Видалией, и продолжает, — если не брать в расчет факт похищения и просто разбирать их, как людей, то и Шпинель, и Ларс оба достаточно неформальны и замкнуты. Об этом говорят их соц. сети и малое количество друзей. — Перидот кивает в ответ на слова и облизывает губы, и Гранат продолжает, уже более уверенно, — также у них обоих мертвые отцы, если это может… Перидот трет руками лицо. Какой бред. Бред. Она вжимает ладони в лицо и тут же вновь слышит резкий голос Джаспер. — Гран, если уж ты решила рассказывать, то перестань фильтровать, — Дрекслер смотрит на ныряльщицу сквозь пальцы, вслушиваясь внимательнее. Джаспер недовольно вскидывает брови и складывает руки на груди, —сначала мы думали про органы. Звучит странно, но это первое, что пришло на ум. Соответственно, мы разбирали и физическое здоровье. Они оба молодые и явно будут здоровее, чем некоторые старички в третьей, из тех, что видела я. — Она морщит нос и трет лоб массивной ладонью, — потом был вариант с этим треклятым фармацевтом. Если это работа одного человека, то сразу пахнет серийником. У них обоих розовые волосы, мертвые отцы… Что там еще надо для полного набора? — Джаспер устало всплескивает руками, — у нас был километровый список теорий. А по факту – хрен да маленько. Мы в тупике. Перидот убирает руки от лица, пустым взглядом смотря на ныряльщицу. Что из этого есть у Ляпис? Цветные волосы, совершенно неясное отношение к социуму, кроме каких-то философских высказываний, вполне живые родители и достаточно молодой возраст. Звучит, как дерьмо. И все еще бред. Она цокает языком и трет подбородок, размышляя. — У Ларса были какие-то отклонения в психике? — ровный голос Видалии разрезает тишину, и все синхронно смотрят на нее. Гранат задумчиво мычит и кивает, — кажется, подозрение на биполярное расстройство. Психиаторка выпячивает нижнюю губу в размышлении, — ну, ПРЛ и БАР имеют схожести… Если это как-то поможет. Аметист потягивает спину, разминаясь, — вы точно уверены, что Ларс исчез после увольнения? — Джаспер кидает на нее укоризненнный взгляд, и фармацевтка пожимает плечами, — просто это звучит более существенно, чем розовые волосы, будем честны. — Спасибо, кэп, — агрессивно бросает ныряльщица и отмахивается от девушки, вызывая у нее очередное пожимание плечами. Перидот нервно стучит ногой, рассматривая всех в комнате. Да, тут явно дело не в волосах. Если это и серийник… Нет, тут точно проблема в другом. С чего все началось? Думай, Перидот. Похищение Шпинель, так? И ее схожесть с Ляпис по некоторым признакам. Она очень сомневается, что кто-то бы собирал коллекцию сломанных кукол и крал людей по наличию каких-то дуальных психических проблем. Даже если принимать за какое-то разделение в характере трех повторяющихся персонажей Ляпис. Что на счет возраста и физического здоровья? Это может иметь смысл, но пока слишком много фактов. И из них только одно железное правило: исчезновение после увольнения. Что если… — Ларса искали? Ее голос звучит слишком покореженно и звонко для тишины, но никого это не волнует. Джаспер молчаливо мотает головой. Значит, нет. Да, у Ляпис родители живые, но она с ними вообще не общается, и… Она переводит взгляд на Видалию, задавая новый вопрос, — Ляпис рассказывала тебе что-то об отношениях с родителями? Психиаторка поднимает руку, неопределенно двигая пальцами, — ну, мало. Просто то, что она не держит с ними связь. Ляпис в целом говорила мало существенного – она преимущественно забалтывала и уходила от ответов. Кстати, достаточно талантливо. Видалия пожимает плечами и трет колени. Перидот не сдерживает косой улыбки. Ну, естественно. И все же… Это было в отчетах. Технически, ОнейроТек мог про это знать. Так же, как и про мертвых родителей Шпинель и Ларса. И также он мог знать, как они взаимодействуют со своими коллегами и… Зеленые глаза расширяются в осознании, — кажется, у меня есть идея. Аметист присвистывает и вскидывает брови, — как я ждала этих слов, Ридо. Перидот отмахивается от нее рукой и устремляет глаза на Джаспер, которая выглядит встревоженной и обрадованной одновременно, — это не серийник. Скорее всего. — Она сглатывает и встает со стула, заставляя его с шумом откатиться назад, — у всех пропавших были дерьмовые отношения с окружением, они ни с кем не общались. И ОнейроТек это знал, посредством психиатров или наблюдения за сомнатумами через, допустим, медсестер. — Или поваров… — тихо добавляет Аметист, согласно кивая и пихая локтем Видалию. Перидот быстро кивает и продолжает, — все исчезнувшие были своего рода слепыми пятнами… Невидимками, — эта фраза отдается уколом где-то внутри, но она не останавливается, — и это крайне выгодно для похитителей. Таких не будут искать. По таким не будут… Скучать. — Неровный выдох. — И… Я не знаю насчет Ларса, но остальные точно были очень уязвимы. Шпинель достаточно юная и имеет нестабильный диагноз, Ляпис вообще жила в самом здании, не имея собственного дома. — Она качает головой, взъерошивая волосы, — и учитывая, что они обе были изначально во второй и практиковали осознанные сны, к моменту перехода в третью их здоровье уже оставляло желать лучшего. Поэтому Шпинель спокойно приняла переход с амитриптилина на эсциталопрам, а Ляпис неделями ела таблетки, о которых не знала абсолютно ничего. И которые явно делали ситуацию еще хуже. — Ее глаза загораются каким-то бешеным огоньком, — и нельзя отрицать, что той же Шпинель или Ларсу нужны были деньги. Я к тому, что эти люди были очень сильно зависимы от компании, и именно таких украсть было бы проще всего. Джаспер хмурится и тут же спрашивает, — звучит складно, но почему это не может быть кто-то конкретный из сотрудников ОнейроТека? — Потому что иначе началась бы шумиха, — отчетливо отвечает Гранат в тишине комнаты, потерянно смотря прямо перед собой, — если бы это был серийник, его бы повязали еще на первом похищенном или хотя бы пытались его искать. А на деле все оставалось тихо, даже когда большинство сотрудников знало про исчезновение Шпинель. И с Ляпис сейчас также. Все молчат. Все делают вид, что ничего не произошло. Перидот сжимает челюсть, снова устремляя взгляд в пол. Аметист активно кивает и добавляет, — я молчу про тему с камерами и прочим дерьмом. Один человек не смог бы организовать что-то подобное. И да, это можно списать на какую-то группу уродов внутри компании, но тогда бы им нужен был и охранник, и фармацевт, и психиатр… Слишком много разрозненных людей, которые слишком складно работают. Это явно продуманная операция, тут без вариантов. Видалия нервно выдыхает и трет колени, — но исчезнувших все еще слишком мало. То есть… Если они действительно продают людей на органы, то жертв было бы явно больше. Я не понимаю, зачем идти на такие риски ради мизерных сумм. Перидот трет подбородок, все еще пялясь в пол. Она снова ощущает легкий тремор. — То есть, есть шанс, что это что-то другое? Крошечная надежда, что Ляпис все еще может быть в порядке, заставляла ком в горле расширяться. — Может быть, проституция или рабский труд? — неуверенно предполагает Гранат, кусая губы. Ее глаза все еще были пустыми, и Перидот примерно понимала, почему. — Дороже всего продаются извращения, — вступает Аметист, хмуря брови, — Но можно пойти и от обратного. ОнейроТек, как и любой бизнес, нацелен на максимальное количество прибыли. И если они решают получить ее через людей, то логичнее было бы оставлять их живыми, тут Видалия права. Это может быть проституция, или какое-нибудь рабство по забору крови, как в какой-нибудь Камбодже. Там месяцами держали людей в плену, жертвы не могли сопротивляться даже физически. Много бабок – мало расходов на обезьянок. — Черт возьми, ты можешь не говорить об этом дерьме так просто, — шипит Джаспер, складывая руки на груди. Перидот качает головой, пропуская слова Аметист мимо ушей, — но мне все еще непонятно, почему ОнейроТек не расширяется. Даже сама работа сомнатумом похожа на эксплуатацию и тоже приносит большую прибыль. У них идеальная репутация, вылизанная реклама с подставными сомнатумами. И даже реальные работники покрывают их, потому что получают хорошие деньги. ОнейроТек закрыт со всех сторон. Почему они не откроют еще десять корпусов и не пустят это в больший оборот? — Кто сказал, что им нужно больше денег? — Аметист качает головой, невесело ухмыляясь, — они явно не хотят тратить еще больше на то, чтобы защищать свои задницы и строить модные здания. Они получают прилично, если действительно занимаются дерьмом по типу переливания крови. А ОнейроТек явно является не больше, чем удобным способом отмывания денег. Ну, и поиском вишенок. — Каких к черту вишенок? — раздраженно рычит Джаспер. Аметист пожимает плечами, — ну, жертв. Вишенка на торте. Не знаю… Видалия трет глаза, — я все еще не понимаю, как это могло бы происходить в ОнейроТеке. Ну, знаете, с их количеством камер, пропусков и металлических дверей. — Даже знать не хочу, — тихо отвечает Гранат, упираясь локтями в колени и пряча в ладонях лицо. Джаспер трет щеку, оставляя на щеке красноватый след, — видимо, они искусственно ускоряют процесс увольнения. Им же нужно оставить свои поганые ручонки чистыми. Перидот никак не реагирует. Она смотрит на приятельниц, все еще массируя пальцами виски. А затем прикрывает глаза, разбирая среди пищания только отрывки фраз. Аметист угукает и активно кивает, — да, и по-любому их накачивают какими-то препаратами перед самим похищением. Перед глазами начинают появляться картинки. Ляпис берет заполненное заявление об увольнении, поднимается в отдел кадров… Брови хмурятся. — Если не просто вырубают каким-нибудь прикладом по затылку, — тихо отвечает Видалия. Выходит на улицу, возможно, думает о том, чтобы собрать вещи или написать ей. Скорее всего, улыбается. Прозрачно, по-ляписовски. — Ну, или так… Они же очень слабые под конец. Зажали в подворотне и… Перидот сжимает челюсти и морщит нос в раздражении, пытаясь прервать слайд-шоу из ужасных кадров. Ляпис в подворотне. Кровь. Темнота. — Хватит. Ее голос звучит тихо, но жестко. Бывшие коллеги замолкают, обращая взгляды на нее. Дрекслер не смотрит в ответ, гипнотизируя взглядом пол, — хватит. И все заканчивается. Приятельницы без лишних слов начинают собираться. Кажется, кто-то что-то говорил. Или спрашивал. Аметист пытается сказать что-то обнадеживающее на пороге, но Видалия ее уводит быстрее, чем слова покидают рот. Дверь закрывается. 95%. Вот шанс найти человека в первые 24 часа. Статистика, сухая и бездушная. Как замечательно, что эти 24 часа уже канули в лету. Во второй день – 50%. О Ляпис не было никаких вестей. В третий день вероятность падает до тридцати. Учитывая все составляющие, вряд ли какие-то новости появятся завтра. И снова ничего. Ни одна из ее попыток не дала ей наводок. Даже теория с “вишенками” не давала ей ничего нового. Да, это может быть неплохой зацепкой для спасения следующих жертв, но что касается Ляпис… Она все еще в полном дерьме. Даже при факте того, что она попросила о чертовой помощи буквально у всех. Это действительно, как пытаться разбить гранит волной. Или как наблюдать за стихийным бедствием, не в силах что-то делать. Перидот была не просто в неизвестности, но и, возможно, против целой компании. И это не просто угнетало, а выбивало землю из под ног. И время не было на ее стороне. У нее связаны руки. В последний раз она ощущала подобное, когда поняла, что ей придется заново учиться ходить. Только в этот раз у нее не было гарантий, что она рано или поздно встанет на ноги. У нее вообще не было чертовых гарантий. Возможно, Ляпис уже держат в каком-то чертовом подвале вместе с другими жертвами. Возможно, ее уже убили. Возможно, часть ее органов уже едет к новым получателям. Возможно, уже все напрасно. Она сглатывает ком в горле и игнорирует дрожащие от недосыпа и нервов руки, включая компьютер. Жест утопающего. Может быть, она найдет какие-то форумы или… Может кто-то писал про это. Может быть, кто-то тоже ее ищет. Перидот закусывает щеки и вбивает в поисковую строку “онейротек”. Естественно, ей высвечиваются практически стоковые фото счастливых людей и блестящих капсул. Естественно, первые страницы поиска заполнены сайтами “с отзывами”, естественно, исключительно положительными. Перед глазами маячит лаконичный, вылизанный логотип. Она морщит нос и сжимает челюсти. Гребаные уроды. Она листает быстрее, прочесывая все вкладки, где могло бы быть хоть что-то не оплачено. Но ничего нет. Ни-че-го. Только кафельные улыбки, такие же капсулы и такие же отзывы. Уроды. Уроды. Уроды. Перидот чувствует, как по щеке стекает горячая слеза, и тут же стирает ее костяшками, не отрывая глаз от экрана. В ушах звенит и клацает, то ли от звука мышки, то ли от отчаяния. Соленая жидкость застилает взгляд, делая строчки, ссылки и буквы все более размытыми. Как вы посмели, гребаные… И ее губы покидает всхлип. Она резко отъезжает от стола, скидывая очки около клавиатуры и зажимая плачущие глаза запястьями. Нет-нет-нет. Она не может вот так исчезнуть. Они же планировали… И Перидот планировала. И она ничего не успела сказать. Она вообще ничего не успела. Она… Черт возьми. Очередной безобразный всхлип покидает ее рот, и она сильнее вжимает лучезапястные суставы в глазницы. Я не хочу проходить через это. Я не хочу. Не хочу. Губы начинают дрожать, а слезы текут вдоль вен на руках, стремясь к локтям. Где же ты? Ты же… Черт возьми, ты путешествовала автостопом и осталась живехонькой. Ты прошла через столько всего и осталась полностью целой. Ты же сама по себе акт фатализма. Живое опровержение законов вероятности. Почему ты исчезла не после очередной игры с судьбой, а после глупой подработки? Это не может закончиться так. Это не смешно. Это не звучит, как цирковая музыка. Это не ветер в волосах и не чертовы воланы. Ты не можешь пропасть вот так. Ты не можешь сделать этого. Ты не можешь стать моим очередным уроком. Нет-нет-нет. Перидот всхлипывает и сползает с кресла, оседая на пол. Руки яростно закрывают рот, а слезы опрокидываются водопадом по костяшкам. Дура, какая же ты дура, Дрекслер. “Что если нас определяет не то, что мы делаем, а то, чего мы не делаем?.. Так что же говорит громче? Действие или не-действие?” Черт возьми. Черт возьми. Заткнись. Я не знаю. Просто заткнись. Дрекслер рвано выдыхает и практически наощупь находит край кровати, поднимаясь с пола. Успокойся. В этом нет смысла, если нет сведений. Это не поможет Ляпис. Это не поможет ей. Успокойся. Она находит глазами телефон, потерянно лежащий между складками одеяла, и всхлипывает, поднимая его. Может быть… Она уже на автомате заходит на знакомую страничку, и взгляд с каким-то болезненным чувством оседает на фотографию. Мокрые волосы, светлые глаза. Почему все так? Мне не нужно было тянуть. Мне не нужно было ждать завтра. Почему я впервые выбрала не рубить с плеча и это закончилось так? Я должна была сказать. Перидот мотает головой, уходя от светлого, вдумчивого взора и возвращаясь в переписку. Она смаргивает слезы, с отчаянием читая каждое сообщение девушки. Сердце то ли продолжало ударяться о ребра, то ли замерло, болезненно пульсируя. Она так и не переслушала то голосовое. Пальцы быстрее скользят по экрану, возвращаясь выше и выше. Туда, где Ляпис желала ей доброго утра перед сном, и туда, где Перидот видела следующий день. Глаза хаотично скользят по буквам и смайликам, возвращая ее в воспоминания. В кратковременные, все еще свежие, но все же… Вот и это голосовое. Перидот сглатывает, замирая. Почему-то это ощущалось странно. Страшно. Словно, если она включит это голосовое, то Ляпис точно останется только там – в пожеланиях доброго утра и долгих рассуждениях о прочитанных книгах. Девушка шмыгает носом и вытирает запястьем мокрые ресницы, заваливаясь на кровать и собираясь в кокон из одеяла в попытке спрятаться от мурашек на спине. Нет. Это снова бред. Это такой же бред, как и маньяк, который охотится на розововолосых. Мышление не влияет на реальность, ее мысли – пустой звон. И она обещала прослушать и ответить. И она хочет послушать. Так что ее палец мягко нажал по кнопке включения. Привет… слушай, я тут опять с новостями залипла. Ты, если что, отвечай, когда тебе удобно будет, тут ничего важного… Перидот закусывает губы, ощущая то, как снова начинает щипать глаза, и зажимает рот рукой, прикладывая динамик к уху. Это, получается, как репортаж про недавний пожар на Лэйтон-стрит, и про одного из пожарных, который вытащил несколько человек с верхних этажей. Молодой парень, пишут, – самоотверженный, добрый человек. Лежит в больнице, ожоги серьезные, в общем, ужас. Но жив. Наградят теперь, наверное. Сейчас, я даже найду… Да, вот… Так, вытащил из огня людей… Дрекслер морщится, слыша хриплый, заспанный кашель. Одинокая слеза течет по уже влажной щеке. В общем, следом идет приписка про его жизнь, что дома его ждет жена и маленький сын, которому всего-то пара месяцев от роду. И меня как током прошибло. Потому что, одно дело, когда видишь просто безликого героя, который жил ради подвига и умер ради него, и совсем другое, когда понимаешь, что у этого героя… Семья. Что кто-то сидит и ждет его, засыпает и просыпается с мыслью о нем. Ляпис стучит пальцами по какой-то поверхности, и губы Дрекслер изгибаются в слабой улыбке. Она сидела в капсуле или еще где? Интересно, как она сидела? Перидот мотает головой. Нет, ей нужно вслушиваться. Я не знаю, может, я какая-то неправильная, но меня не восхищение охватывает, когда я такое вижу. А… Какая-то тоска, что ли. Жалость. Не к нему, он свой выбор сделал. Жена, возможно, тоже. А ребенок? Твой папа уходит на работу, зная, что может не вернуться. А ты… Перидот вскидывает брови, ковыряя прокол на мочке. И жена должна улыбаться этому ребенку, кормить его, делать вид, что все в порядке. А внутри у нее, наверное, такой клубок всего: и страх, и гордость, и обида, наверное, даже. Что он не принадлежит ей полностью. Что он принадлежит… всем. Это как с той историей про взрыв ядерный. Не помню уже где… Там про пожарных и других работников, которые последствия взрыва ликвидировали. Они умирали от лучевой болезни, их хоронили в цинковых гробах, залитых бетоном, чтоб радиация не распространялась. И семьям не разрешали забрать тела. Потому что… Потому что они герои. Потому что они уже не принадлежат своим родным. Они принадлежат стране. Государству. Истории. Дрекслер сглатывает. Почему-то ей вспоминается, что все мед. специальности являются военно-учетными. Она слабым толчком отталкивается от поверхности кровати и заваливается на спину, сильнее кутаясь в одеяле. И вот эта мысль… она меня преследует. Этот герой… Он для всех. Он для страны. Он для тех, кого он спас. Он – символ. А что остается его жене? Что остается его ребенку? Только… воспоминания? Только фотографии? Только страх за будущее без него? И его же называют добрым человеком… А что такое доброта вообще? С одной стороны, он добро делает. Спасает людей. Это же… Нужно. И важно. А с другой… Перидот хмурит брови. Снова говорит о том, на что ей нечего ответить. Сколько же в этой голове мыслей. Не мне оценивать, что хорошо, а что плохо. И нельзя оценить, чье несчастье дороже: того, чей родственник погиб в пожаре, потому что пожарный не захотел рисковать, или родных того самого пожарного, который все-таки рискнул, но погиб. Доброта — самое лучшее, что может быть в человеке. Самая его парадоксальная часть. Иногда доброту нельзя объяснить даже самыми заковыристыми защитными реакциями и вторичными выгодами. Она просто есть. Просто эта тема всегда такая сложная. Все, что связано с добротой. Как одна большая моральная задача, где нет правильного ответа. Где тут героизм, где самопожертвование, а где… саморазрушение? И где здесь, черт возьми, доброта? Может быть, она и есть в том, чтобы, с одной стороны, отдать себя всего без остатка, но с другой… Перидот смотрит в стену, практически представляя мимику Лазурит вместе с льющимся потоком речи. В голове царила уставшая пустота вперемешку с картинками. Она не сразу замечает, что Ляпис замолкла. Она слышит ее тихое дыхание и отдаленное тиканье часов на фоне. О чем ты думаешь? Я не знаю. Просто… захотелось услышать, что ты думаешь по этому поводу. Дрекслер прикрывает глаза, услышав, что голосовое закончилось. Не знаю, Ляпс. Правда, не знаю. Если бы она могла знать. Хоть что-то. “Что если нас определяет не то, что мы делаем, а то, чего мы не делаем?” Перидот так и не нашла ответа. Палец снова кликает по кнопке включения, и Перидот позволяет себе прикрыть глаза. Мягкий голос сомнатумки заполняет всю пустоту ее уставшей, воспаленной мыслями головы. Веки плавно начинают слипаться, наконец встречаясь друг с другом впервые за многие часы. Прерывистое, всхлипывающее дыхание выравнивается и становится глубже. Напряженный лоб и брови плавно расслабляются под тихий монолог. Перидот засыпает, оказываясь в полузабытье. В каком-то прозрачном, некрепком сне вперемешку с реальностью. Рассказ сомнатумки смешивается с тишиной, плывет, видоизменяется до неразборчивого бормотания и серебряного смеха. Тихого, отдаленного, но манящего. Дрекслер оглядывается по сторонам в неясном, нечетком месте. Ее ноги сами ведут ее на знакомый, до одури приятный звук. Она вертит головой, рассматривая белеющие, сливающиеся с таким же белым небом, здания. Ты где? Смех отбивается от разных поверхностей, звуча со всех сторон одновременно. Но Перидот должна найти ее. Она всегда ее находила, несмотря на самые искусно спрятанные места для пряток. Ляпис всегда оставляла подсказки, а она всегда их понимала. Она бредет вдоль безликого то ли города, то ли леса, то ли белого пространства. Толпы людей сливаются с асфальтом, не задевая ее плечами и зонтиками. В теле необычайная легкость. Глаза со всей внимательностью сканируют пространство. Ну же, где же ты? Смех раздается слева, совсем близко. В том переулке, который Перидот всегда обходила стороной. Там всегда темно и узко, и… Она видит проблеск синих волос, и дыхание перехватывает. Ноги несут ее навстречу смеху. Перидот улыбается, вглядываясь в белеющий переулок. Она переходит на легкий бег, проводя пальцами по необычайно гладким стенам зданий. И они выводят ее на поляну. Все еще странно-белую и невыразительную. Зато Ляпис была видна отчетливо. Яркое, рябое, выкрученное на максимум пятно. Она лежала на гладком диске воды в центре лесной опушки. Безмятежная и спокойная. Ну, конечно. Перидот снова переходит на шаг, складывая руки в карманы. Она скользит взглядом по татуированным рукам, иссиня-темным волосам и цветастому кардигану. Так она выглядела, когда они впервые встретились. С ярким румянцем, круглыми глазами и в мятой майке. Только сейчас она была босой. Дрекслер тянет уголки губ вверх и подходит к лежащей на воде девушке. — Я тебя нашла. Ей кажется, что лицо Ляпис тоже немного переливается, подобно бликам на воде. Она улыбается в ответ, сверкая глазами, и кивает, — да, всегда находишь. Перидот вытягивается на носках, возвышаясь над Лазурит и заглядывая в ее лицо, — и почему ты всегда от меня прячешься? Серо-голубые глаза кажутся особенно яркими на фоне белого. Ляпис ведет плечами и растаскивает руки шире вдоль воды, — с чего ты взяла, что я прячусь, Дот? Дрекслер не сдерживает мягкого смеха и поправляет очки, — ну… Выразительные глаза сверкают и обводят ее с головы до ног, — и с чего ты взяла, что меня нужно искать? Перидот хмурит брови, непонимающе мотая головой, — о чем ты, Ляпс? Лицо Ляпис становится нечитаемым. Теперь она смотрит не внутрь, а сквозь. Она мотает головой, — может, меня и не нужно искать. Дрекслер кажется, что водный диск плавно начинает подниматься, подобно автомобильному креслу. — Я не понимаю… Лазурит серебряно смеется, поднимаясь в вертикальное положение вместе с озером и опушкой. Прохладные пальцы касаются щек Дрекслер, поглаживая их, — тебе просто нужно проснуться, Дот. Перидот несогласно мотает головой, накрывая покрасневшие костяшки своими руками и отчаянно прижимая их ближе к себе, — нет, я не хочу. Зачем мне это? Ляпис качает головой, поглаживая ее скулы большими пальцами. Серо-голубые глаза переливаются вместе с водяным диском позади, — ты знаешь, зачем. Брови Дрекслер отчаянно поднимаются вверх, и она активнее мотает головой, — нет, не знаю. Лицо Ляпис плавно придвигается к ее собственному, опираясь прохладным лбом о ее лоб. — Проснись, Перидот. Пора просыпаться. Перидот отчаянно мотает головой, крепче сжимая покрасневшие прохладные пальцы, но лицо Ляпис смазывается, а вместо чужих костяшек она ощущает лишь пустоту под своими руками. Она что-то неразборчиво кричит и… Громкий рингтон телефона. Дрекслер выдыхает, резко садясь на кровати и протирая глаза, покрытые частичками соли. Руки по привычке хватают смартфон, тут же нажимая на кнопку “ответить” и прижимая его к уху. — Здравствуйте, мисс Дрекслер, я капитан Гарольд Смайли, следователь отдела розыска. Я веду дело о пропаже Ляпис Лазурит. Звоню Вам, чтобы сообщить: у нас появилась важная зацепка, которую Вам будет важно знать. Наш поисковый отряд нашел телефон и другие личные вещи пропавшей в лесополосе вблизи Дартфорда. Я хотел бы обсудить это с Вами более подробно. Когда Вам будет удобно встретиться?

Ты сидишь на полу во мраке,

Составляя слова из льдинок,

Заключённый в огромных чертогах

Из прозрачного синего льда.

И время - мой главный враг,

И холод - мой злейший противник,

Но я всё равно не отдам тебя им...

Я тебя не отдам