Merry Christmas

За окном крупными хлопьями вот уже весь день валит снег. Сиэль трёт веки костяшками ладоней, устраивается в рабочем кресле удобнее и придвигается к яркому до рези в глазах экрану монитора ближе. В этот бесконечно тянущийся вечер он отвлекается от работы слишком часто — никак не получается достаточно сконцентрироваться — и вот опять, но на этот раз из-за звука открывающейся входной двери внизу. Себастьян пришёл. Сиэль вдыхает глубже и плотнее закутывается в утеплённый халат — и в нём всё равно холодно, несмотря на прогреваемые полы и тихий далёкий треск камина. Он прислушивается к звукам с первого этажа, стараясь впитать остатки разрушенной долгожданным присутствием тишины. Себастьян надолго уезжал по рабочим делам и теперь вернулся. От приглушённого звука его шагов внутри становится спокойнее. Сиэль поднимается со своего кресла, потягиваясь в спине и разминая затёкшие мышцы, перевязывает пояс на талии и идёт вниз. Ноги перебирают ступеньки торопливо, выдавая вмиг загоревшееся волнение, которое приходится быстро погасить, чтобы не обнажить его так очевидно. Он скрещивает руки на груди и опирается об угол стены, когда оказывается внизу. Себастьян перед ним ещё не успел раздеться: чёрное пальто покрыто блестящими снежинками. Бледная кожа на его щеках едва-едва заметно порозовела — удивительно редкое явление. Себастьян срезает на него короткий взгляд, пока развязывает элегантный бордовый шарф и вешает пальто в прихожей, в несколько лёгких движений стряхивая с него снег. На его ресницах тоже сверкают несколько маленьких снежинок. — Я позову тебя к ужину, — пакеты с продуктами шуршат в его руках, когда он идёт на кухню, — не выходи на улицу, не то сразу заболеешь. Сиэль смотрит на его исчезающую в дверном проёме спину и позволяет себе незаметно улыбнуться одним только уголком рта, совсем призрачно и невесомо даже для себя. Он поднимается наверх. Снег за окном продолжает рассеиваться в свете фонарей алмазной пылью, пока руки согревает горячая чашка чая. Снизу пахнет пряным и душистым, и Сиэль случайно осознаёт, что вчера, кажется, было Рождество. Это не имеет значения, потому что они никогда его не праздновали. Коротать время за чтением книги приходится довольно долго, но внизу, когда Себастьян, наконец, зовёт, его встречает неожиданный праздничный ужин. Скромный, но всё равно слишком отличающийся от привычного: на столе свечи, рождественский пудинг, украшенный омелой, мясо индейки и глинтвейн с трубочкой корицы. Брови рефлекторно приподнимаются, и их быстро приходится заставить опуститься обратно. Они никогда не праздновали, и Себастьян это знал. Сиэль садится за стол, а карие глаза напротив тем временем на него даже не смотрят — вместо этого сосредотачиваются на экране телефона. Его блюдо уже перед ним, и он начинает медленно нанизывать кусочки индейки на вилку, всё ещё не понимая, как расценивать подобное несвойственное Себастьяну поведение. — Что это? — Решает спросить прямо. — Индейка под клюквенным соусом, — они встречаются взглядами и впервые после разлуки надолго задерживают их друг на друге. На него смотрят тепло, даже слишком. Это редкий тёплый взгляд. — Ты знаешь, о чём я. Себастьян лишь растягивает губы в странной улыбке и снова опускает взгляд. Пряный вкус индейки перебивается согревающей вязкостью глинтвейна. Вкусно, очень вкусно, как и всегда. — Нравится? — Голос разрезает тишину бархатом. Сиэль коротко кивает. Оставленный без ответа вопрос исчезает в тихом перезвоне столовых приборов. Пламя свечей бликом отражается в серебре и легонько подрагивает. Они продолжают ужинать молча, пока Себастьян внезапно не поднимается со своего места и не подходит ближе. Он присаживается на стул рядом и склоняется вниз, так, чтобы их лица были на одном уровне. Близко, но все ещё на расстоянии — дыхание всё равно перехватывает. Сиэль поспешно тянется утереть клюквенный соус с уголка губы. Он плавится под пристальным молчаливым вниманием, поэтому негромко спрашивает первым: — Как поездка? — Без происшествий, — отвечает так же тихо, создавая интимность. Или Сиэль сам себе её вырисовывает — понять становится сложно, когда его ладони оказываются в руках Себастьяна. Следующий вдох получается неровным. — У тебя руки холодные, — его голос так близко, что внутри что-то непроизвольно падает и скручивается. А когда Себастьян подносит их к своему рту и опаляет горячим дыханием, по всему телу пробегают мурашки. — В этот раз тебя долго не было, — старается спрятать эмоции в голосе, чтобы не показывать, как участился пульс от одного только долгожданного присутствия. От одного только глубокого взгляда и аккуратного прикосновения. У Себастьяна на лице ничего не написано, но большим пальцем он невесомо гладит тыльную сторону ладони Сиэля и этим жестом выражает гораздо больше. Рефлекс оранжевого пламени обрисовывает тонкие черты и заставляет его прозрачную кожу теплеть. От него пахнет зимой, табаком и сладкой горечью. Жар касания перебивается холодом, и Сиэль замечает, что на его большом пальце оказывается кольцо. Себастьян надевает его в одно касание. Серебряное, с синим камнем. Красивое. Горячее дыхание теплится на ладонях, а вскоре его аккуратным касанием сменяют сухие губы. Потом отпускают, давая рассмотреть гранёный синий камень и изящные узоры прямоугольной накладки. Грудь моментально заполняет слишком явственный трепет. — Слишком много нерешённых задач на работе, — в глазах Себастьяна отражается красно-жёлтый огонь, делая их живее, чем обычно. Сейчас он в принципе кажется до странного более живым, — пришлось мотаться из одного места в другое. А ещё заехать в автосервис. — Что-то с двигателем? — Однажды он уже был неисправен из-за заморозок. — Уже ничего, — Себастьян мажет взглядом по кольцу и оглаживает его грани. — Холода пришли внезапно. Они сидят в успокаивающем молчании какое-то время, пока напрашивающийся вопрос сам не слетает с губ: — Почему решил подарить его? Не в их традициях делать друг другу подарки. — Подходит к твоим глазам. — Ты же знаешь, я не праздную Рождество. — Сиэль сосредотачивается на разрезаемой крупными хлопьями снега темноте за окном. — У меня для тебя ничего нет. — Это подарок не на Рождество. Себастьян выпускает его руки из своих и отстраняется, поднимаясь со стула. Невозможно не засмотреться на его бледные костистые пальцы, такие бесконечно длинные и изящные, когда они поправляют выбившуюся смольную прядь у виска. Если это не подарок на Рождество, то… — Я пропустил твой день рождения. И это ещё хуже. Сиэль встаёт за Себастьяном и порывается возразить, но не успевает ничего сказать, потому что его притягивают к себе за воротник рубашки и гасят слова прикосновением губ. Они сухие и сладковатые после глинтвейна, к ним тут же хочется прильнуть полностью и целиком, выпить с них весь трепет долгожданной встречи, сказать без слов о том, что он скучал. Они мажутся о губы друг друга медленно, неторопливо поочерёдно сминают верхнюю, а после нижнюю. Себастьян склоняется над ним и приподнимает лицо за подбородок, в то время как Сиэль зарывается рукой в колкие волосы и вытягивает шею, чтобы дотянуться. Другой рукой крепко упирается в стол — это помогает удержать равновесие в поплывшем пространстве. Хочется прижаться ещё ближе, задержать поцелуй дольше, обрисовать прикосновением каждую черту лица, прочувствовать каждую трещинку на коже, но Себастьян отстраняется. А Сиэль всё же произносит: — Ты знаешь, как я отношусь к этому дню. — Знаю, — он обходит стол и садится обратно, — ты можешь продолжать его не отмечать. Это моё решение — подарить тебе что-то. — Говорит непринуждённо, легко и просто ставит перед фактом. — Иногда пора что-то менять. Губы все ещё горят, а внутри всё поджимается от его долгого прямого взгляда, в котором Сиэль вот уже который год продолжает безвозвратно тонуть. — Ешь, а то индейка остынет.