dejar como recuerdo

Первым, кто замечает её, становится Хельсинки. Оно и неудивительно — Мартин ведь снимает с себя дорогую атласную рубашку, некогда сшитую для него на заказ, под руководством Андреса, конечно же. Серб проводит пальцем по краям очерченного рисунка и вопросительно вскидывает брови: — Что она для тебя значит? — Берроте фыркает. Ему казалось невероятным то, насколько этот огромный плюшевый мишка, коим его зовет Найроби, был проницателен в сфере чувств. Тем не менее, Палермо не готов был сдаваться ему так просто: — С чего ты взял, что она для меня что-то значит? — Мартин сглатывает, невольно очерчивая чернильные точки на груди. Едва Хельсинки успевает открыть рот, Берроте продолжает, — Разве все твои татуировки имеют великий смысл, gordito? Отвлекая ни то себя, ни то человека перед собой, Палермо кладёт руку сербу на плечо, ведя пальцем по тонким линиям, складывающимся в рисунки. — Нет, далеко не все, — с толикой грусти произносит Мирко. Мартин видит, как на его лицо опадает тень войны, через которую прошёл этот мужчина, невольно заставляя вспомнить о том, кто сейчас находится перед Берроте. — Но твоя татуировка важна для тебя. Ты такой человек, — Хельсинки поднимает на него глаза, и Палермо видит до боли знакомый преданный взгляд. — У неё точно должен быть «сакральный смысл», — совсем не насмехаясь отвечает серб. Палермо ещё раз неосознанно касается своей левой части груди, мышечной памятью очерчивая все линии, что были созданы на его коже, в нескольких сантиметрах от сердца. Мартин ничего не отвечает ему, лишь мутно кивая головой и возвращаясь к тому, на чем они остановились. Больше Хельсинки не спрашивает об этом. Когда Богота останавливает его в коридоре после футбола, Берроте недовольно бурчит о насущем. Он был весь грязный, потный и ему не терпелось отправиться в ванную, чтобы смыть с себя весь прошедший вечер. Сантьяго абсолютно нагло и непристойно задирает его футболку до самой груди и Палермо удивленно вскрикивает: — Amigo, если тебе так хотелось увидеть меня обнажённым, можно было просто попросить, — Лопес абсолютно не смущается этого пошлого и пафосного недофлирта, лишь увлеченно разглядывает пятно татуировки на груди Мартина. Когда до Берроте наконец доходит, куда так пялиться сварщик, он раздражённо одергивает футболку и ждет разъяснений этой сюрреалистической сцены. — Ты давно хотел себе тату, — хрипло констатирует итак всем известный факт Богота. Палермо заторможенно кивает, ожидая продолжения столь проникновенной речи. — Андрес запрещал тебе бить татуировки, — все с той же интонацией произнес Сантьяго, но теперь реакция Мартина была иная. Он моментально вскипел, сам не замечая того, насколько яростно реагирует на такие примитивные слова: — Андрес не мог мне ничего запрещать, — сквозь зубы цедит Берроте, и злость его была так сильна отчасти из-за того, что Лопес был прав. А если бы Палермо был с собой честнее, то потому, что Богота был абсолютно прав в своих словах. Они с Фонойосой часто обсуждали тату — и каждый раз реакция Берлина была негативной. Он не признавал это искусством, как некоторые, и считал лишь осквернением своего тела, что по его мнению, было храмом. С таким же недоброжелательным оттенком Андрес относился ко всему, что считалось вмешательством в человеческий организм — пирсинг, если это не сережки милой барышни, накаченные губы, грудь и прочие части тела, окрашивание волос и любые иные виды косметологии. Мартин лет с пятнадцати хотел себе татуировку — неважно какую, ему просто нравилось то, как они выглядели на других людях, и, несомненно, он примерял подобные рисунки и на себя. Ждал своего совершеннолетия и искал возможности накопить денег — даже нашел неплохой салон, в котором можно было осуществить свою небольшую прихоть. Но закончив университет, отец выгнал его из дома в родном Буэнос-Айресе, и Берроте пришлось уехать, чтобы попытать удачу в других городах и странах мира, среди которых Палермо и повстречал когда-то де Фонойосу. Сантьяго хмыкнул на столь резкое заявление, понимая, что задел оставшееся в крохотном количестве самолюбие Мартина, и решил не ворошить то, что тот так отчаянно в себе прячет. Ни слова больше не сказав, Богота ускользнул из виду, исчезая среди просторных помещений монастыря. Найроби имела крайне неприятную привычку, которая до безумия раздражала душевный покой Берроте — врываться в чужие комнаты без стука. Такое поведение было присуще и Токио, но та редко находилась вблизи Палермо, да и в целом старалась лишний раз с ним не контактировать. Мартин прекрасно разделял её нежелание к светской беседе между ними. Агата же была намного сумбурнее и раскрепощеннее в вопросе общения, и несмотря на свою долю неприязни к Берроте, не сильно брезговала посещать его скромное жилище. В этот раз Хименес посетила его в явно неподходящий для этого момент. Она ворвалась в комнату со словами: «Профессор зовет всех, тебе что, отдельное приглашение нужно?», застав Палермо полуобнаженным. Во благо самой Найроби, ей невообразимо повезло, что нагим он был сверху вниз, а не наоборот. В руках у Мартина была футболка, которую он, судя по всему, собирался надеть. — Por favor, hermanita, не соизволите свалить нахер из моей комнаты? — злобно прошипел Берроте, с необъяснимой яростью кидая футболку на пол. Агата, было собравшаяся уже выйти вон, внезапно зацепилась взглядом за что-то, что явно находилось на самом Палермо. Осознав, куда пялиться Хименес, Мартин тяжело вздохнул, не желая вновь выслушивать какие-то вопросы, и dios, какие-то упреки. Все еще взбешённый происходящим, Берроте уже мысленно целился чем-то тяжёлым в женщину, которая стояла в проходе уже дольше десяти секунд. Кажется, Найроби уловила его настроение, потому что внезапно отошла от своего шока и, к несчастью Палермо, подошла ближе. Мартин понимал, что выглядит глупо во всей этой ситуации, но не мог ничего с собой поделать, когда по-детски отвернулся от неё, скрестив руки на груди. Безымянный палец правой автоматически опустился на контур татуировки, слегка поглаживая оскверненную чернилами кожу. — Это в честь Берлина, да? — Берроте вздрогнул, сам не понимая, от голоса ли, что оказался так близко, или от слов, что произнесла Агата. Он медленно и нехотя повернулся к ней, глядя прямо в её чёрные глаза. — Знаешь, что это? — подозрительно поинтересовался Палермо. Он сомневался, что у Хименес были познания в данной области, и был крайне удивлен, что та так легко определила, что татуировка была набита в честь Фонойосы. — Понятия не имею, — абсолютно непринужденно ответила Найроби, и её интонация была искренней. На лице Мартина отразилось еще большее непонимание, и она пожала плечами. — Просто чувствую. Она ведь у сердца, — Берроте хотелось разозлиться на неё, но у него это не получалось. Огромным было желанием выгнать Агату прочь, сказать, что она не права, но ведь технически, он уже подтвердил её слова, а значит идти на попятную — глупо. Единственное, что осталось сделать Палермо — молча кивнуть, поднять брошенную на пол футболку и пойти за ней в класс, потому что Серхио уже дважды кричал им поторопиться. Мартин сидит в абсолютной темноте на кухне, обозначенной ею ими когда-то. Сон никак не хотел приходить к нему, а назойливые и не самые приятные мысли зудели на подкорке сознания, заставляя кусать губы и ворочаться в мокрой постели. Свежий воздух, задувавший из приоткрытого окна приятно освежал, не только тело, но и разум. Когда Денвер ввалился в помещение, Берроте расстроился, что столь чудесный момент был нарушен его шипящим: «¡Perra!», являющимся очевидным признаком того, что Даниэль вновь споткнулся о порожек. — Вы опять поссорились? — без доли какой-либо заинтересованности осведомился Палермо. Парень тяжело вздохнул и кивнул, садясь за стол напротив Мартина. С минуту они помолчали, позволяя благоговейной тишине монастыря просуществовать столь непродолжительное мгновение. Берроте тяжело вздохнул, едва завидев как губы Рамоса открываются. — Я уже не знаю, что мне делать! — он с протяжным, но все же тихим стоном, опустил голову на сложенные руки. Палермо усмехнулся — этот парень его забавил, с каждым днем удивляя все больше и больше. Когда-то и Мартин был таким же молодым и беспечным, как жаль, что время утекло из его рук, совсем не заботясь о том, хочет ли того сам Берроте. — Pues, mi amigo, вряд ли я смогу тебе помочь, — посмеиваясь произнёс Палермо. Денвер махнул рукой, мол, знаю, но тут же приподнялся, слегка воодушевившись чем-то. Его взгляд мазнул по полкам, находящимся позади Мартина, и тот повернулся, дабы увидеть стоящее на них. — Пить в три часа ночи — отстойная идея, hermanito, — Даниэль забавно нахмурил брови, вновь отмахиваясь, и тут Берроте уже не смог уловить, какую именно мысль с таким трудом сейчас обрабатывали шестерёнки в голове Денвера. Ещё пару десятков секунд потребовалось на то, чтобы Рамос наконец ему ответил: — Набью тату с её именем, — крайне гордо заявил Даниэль и Палермо прыснул, не сдержавшись. Как банально и примитивно, хотелось вымолвить ему, но прежде чем он успел это сделать, Денвер влюбленно затараторил. — И рядом подпишу «mi amor, te quiero»! — радостно залепетал парень, и Мартину даже расхотелось его пресекать. Пусть мальчик помечтает — у него ещё была возможность побыть влюбленным героем для своей светленькой кудрявой принцесски. — Будет выглядеть так, будто ты фанат города, amigo, — смеясь произнёс Берроте, сменяя свою занудную пластинку на что-то более романтичное. Даниэль некоторое время не мог понять, о чем говорит Палермо, а потом рассмеялся своим придурошным смехом, невольно заставляя Мартина вздрогнуть. — Ничего ты не понимаешь в романтике! — дружелюбно ответил Денвер, встав из-за стола, чтобы налить себе стакан воды. Берроте отрицательно покачал головой, когда Рамос предложил налить и ему. Внезапный порыв напал на него, и Палермо одернул майку, в которой спал, впервые за то время, что татуировка у него была, демонстрируя её по доброй воле. Даниэль обернулся, и непонимание, столь явно отразившееся на его лице, крайне развеселило Мартина. Он пальцем ткнул в края чернил, указывая, куда именно нужно смотреть. — Вот это, mi amigo романтика, — добавляя в свои слова пафоса, дабы скрыть искренность, произнёс Берроте. Денвер вновь сел за стол, изо всех сил пытаясь разглядеть «романтику» в демонстрации Палермо. В конце концов, он выдал самое честное, что мог в этот момент: — Это же просто клякса с точкой, — недоуменно произнёс он, и Мартин закатил глазах, опуская майку и посмеиваясь. В способностях Даниэля к географии он абсолютно не сомневался, понимая, что Денвер в любой сфере школьных знаний был гордым нулём. Тем не менее, это не помешало Берроте самодовольно произнести: «el conocimiento es poder», прежде чем уйти. Тем, кто сдал его с потрохами абсолютно всем, оказался Серхио, что было для Палермо максимально предсказуемо. Как раз из-за невероятных умственных способностей Маркине, Мартин старался скрыть свою татуировку от его пронырливых глаз, что тот успешно прятал под очками. Берроте понимал, что этот момент так или иначе произойдет, но даже не мыслил о том, что это случится за общим завтраком. Он сидел между Профессором и Марселем, активно обсуждая с Серхио технические моменты плана. Это не приносило ему огромного удовольствия, но все же было увлекательно спорить с su hermano, в конечном итоге, заставляя Маркине напряженно молчать и отворачиваться к сидящей рядом Ракель. Столь бурное обсуждение и привело к крайне неприятной для Палермо сцене. Когда Мартин в очередной раз активно жестикулировал, размахивая руками, дабы доказать масштаб возможной проблемы, его локоть задел чашку кофе Профессора, находящуюся на краю стола. Благо, Серхио так долго мусолил свою трапезу, что кофе был остывшим, тем не менее, когда жидкость пролилась на кремовую рубашку Берроте, он вскрикнул. Скорее от неожиданности, конечно. Тёмное пятно тут же омрачило не только полупрозрачную рубашку, которая теперь неприятно прилипла к телу, демонстрируя всю левую часть туловища мужчины, но и серые брюки, что были на нём в тот момент. Палермо невольно выплюнул «¡Mierda!», хватая салфетку и пытаясь хоть как-то спасти ситуацию. Прежде чем кто-либо понял сцену, развернувшуюся перед ними, Маркине типичным жестом поправил очки, не отрывая свой взгляд, и произнёс будто загробным голосом: — Мыс Андреаса, значит, — услышав его слова, Мартин обреченно поднял голову, вмиг забывая о том, что он весь покрыт липким слоем бодрящего напитка. Берроте взглядом умолял Серхио остановиться, ничего дальше не говорить, но тот был непреклонен, или просто не замечал этого. — Нестандартно и крайне… — на секунду Профессор замялся, выбирая верное слово, но кажется, у него это не вышло, — Сентиментально. Андрес был бы… — Разочарован, — злобно и крайне твердо сказал Палермо, не дав Маркине закончить своё предложение. По его выражению лица было понятно, что он готов высказать что-то ещё по поводу тату Мартина, но тот и не подумал дать ему таковой возможности. — Он был бы разочарован, ведь я осквернил своё тело, набив себе тату в его честь. Он бы сказал, что я осквернил не только себя, но и его, dios, светлую память, тем, что вообще позволил себе что-то столь экстравагантное. Что я даже и мыслить не должен был о том, будто имею право на такое. Но, por favor, Профессор, не капай мне на мозги этим дерьмом! Берроте хотел вскочить из-за стола, прекрасно осознавая, что тишина за завтраком возникла не из-за любования командой красотами этого места, а из-за столь внезапной и крайне бурной реакции Палермо на слова Серхио. Но прежде чем Мартин поднялся на ноги, Маркине схватил его за мокрый и уже потемневший рукав рубашки. — Андрес бы гордился тобой, — тихо, только для него одного произнёс Профессор, и Берроте фыркнул, чувствуя, как на глаза наворачиваются слезы. Он знал, что это неправда, но желание верить в слова Серхио превышало оставшуюся у Палермо силу воли. Он выдернул руку, все-таки выходя из-за стола, уходя бродить по просторным коридорам монастыря, который некогда был для них с Берлином настоящим домом. Ни смотря на то, что для всего мира они теперь были мертвецами, Серхио всё так же запрещал им появляться в Европе. Мартин с самого детства был непослушным мальчиком, поэтому полностью проигнорировал все предписания Маркине о том, что можно и что нельзя делать после их приключения в Банке Испании. Налепив на себя ненастоящую бороду и гавайскую рубашку, которая абсурдно не вписывалась в здешние края, Берроте подошёл к монастырю, располагавшемуся в столь отдалённом, но невероятно прекрасном месте. Он совсем не хотел туда заходить — да его бы и не пустили наверное, но само видение этого предмета искусства заставило вспомнить Палермо об Андресе. Он опустился на колени — упал в жухлую землю, не думая ни о чем, и на секунду прикрыл глаза, опуская руку себе на левую сторону груди. Монастырь святого Андреаса отпечатался в его сознании, и даже солнце, льющееся своим светом прямо под веки, не могло заставить Мартина развидеть этот великий постамент. Пальцы болезненно пробежались по краям татуировки, прямо через рубашку, безошибочно находя единственную отличающуюся точку. Оставив указательный палец на ней, Берроте открыл глаза, взглядом впитывая все, что находилось вокруг него. Фонойоса никогда тут не бывал, но Палермо знал, что хотел побывать. Мыс Андреаса и монастырь — прихоть Берлина, которая уже никогда не сбудется.