Открытка

Завитушка, похожая на нитку, потом макаронина, потом — звук «о». Барская дочка Оленька учила разбирать буквы, но разве можно научиться читать за короткий вечер? В холодном ночном Петербурге заблудилась крестьянская девочка. Она таскалась вдоль Невы по проспекту, то сворачивала в переулок, то обратно. С маршрутом не клеилось. К каменным фасадам липли буквы — это были названия улиц, но как их разобрать, если можешь прочесть только «о» и «н»? Обе буквы встречались на зданиях, но это не помогало. Спустя почти час блужданий встретился пожилой городничий. Он тушил газовые лампы проспекта. — Девочка, ты заблудилась? — спросил пожилой мужчина. От него сильно пахло луком. Она что-то промычала, зажмурившись от запаха, вежливо попрощалась и торопливо скрылась в переулке. Городничий не смотрел ей в след, спокойный, как Харон, продолжил идти вдоль проспекта, туша фонари. В переулках света не было, по запутанным дорожкам города приходилось пробираться наугад. — Мольный, Тольный, Больный… — девочка повторяла слова, пыталась угадать, что написано на ее открытке. А на ней был нарисован каменный дворец, под ним красивые позолоченные завитушки. Но смысл слов ускользал от глаз человека, знавшего только две буквы. — Вот тут есть «о», вот тут «н», кажись, Продольный, — она пыталась прочитать. Но только составить слово из букв на открытке для неграмотной крестьянской девочки оказалось сложнее, чем Каю собрать слово «вечность». Из соседнего дома полетела табуретка, потом разбилось стекло, загорелся свет, из окна вылетел мужчина. — Я те елдыга красномордая ща еблет бить буду! — кто-то закричал за дверью, а мужчина, распластавшись, лежал на брусчатке. Из дома вышел дед с раскрасневшимся лицом, густой бородой и огромными кулаками — это был его голос. Мужик, быстро оклемавшись, встал. Он схватил кусок дорожного камня и, судя по всему, был готов взять грех на душу, замахнулся. — Ты старый хуй с обвисшими мудями, я тебе… Но удара не было. Они замерли, обернувшись на девочку, которая тоже стояла неподвижно. Мужчины, кажется, помирились, скорее всего, не надолго, но этим вечером из их дома никто не поехал на каторгу, никого не повезли на кладбище. — Я Егор, — представился дед, смачно хлопнув себя по грудной клетке здоровенной ладонью. Перед ним сидела замерзшая девочка в каком-то домотканном грязном платье, завернутая в тряпки. Ей было не очень много лет на вид. Она чуть вздрогнула, посмотрела на деда. Исподлобья на него смотрели черные, волчьи глаза. Она была очень худа, красива, но несуразна, дрожала от холода и молчала, сжимала в руках мятую открытку. — Ты не смотри на его вид, он ребенка не тронет, — пояснил спарринг-партнер деда Егора. Это был молодой человек с благородным лицом и расквашенным носом. Выглядел как знаток французского, носил расписную шанель, имел усы, принес девочке одеяло и грог. — Меня зовут Тоня, — она сказала, сделав большой глоток грога. Голос девочки немного окреп, и она осмелела. Юноша пристроился за стойкой, рядом с дедом, но тут же отсел, когда Егор на него покосился. — Чего ж ты, Петька, сукин сын, шарахаешься, — Его голос наполнился снисходительными нотками — Сиди тут, куда ты собрался? Петр хотел огрызнуться, но не стал, переключившись на гостью. — Сударыня, а вы чьих будете? Заблудились? — в его голосе читалась издевка, но Тоня не умела читать. Она сделала еще глоток, протянула открытку. — Мне нужно сюда, там моя Оленька. — Твоя Оленька? Давай ка взглянем — Егор взял открытку. Она была мокрой и мятой, на ней был Смольный институт, была приписка с адресом. На обратной стороне красивым девичьим почерком, без единой помарки было написано: “Я здесь совсем одна, не могу больше терпеть этих стен. Живу только в воспоминаниях о доме и о тебе. Тут все противно. И не нужны мне ни старые подруги, ни гадкий сын папенькиного друга. Мне снится теперь только наш вечер перед моим отъездом. Мне не хватило смелости и теперь я плачу за свои ошибки” Подпись было не разобрать из-за расплывшихся чернил, но это было и не нужно, все было ясно и без того.