Девочка и осень

Даниэле пять, когда она видит её впервые. Осенний лес вокруг — хаос пятен и красок: деревья словно объяты пожаром. Ботинки деловито топают по усыпанной листьями земле, такие же красные, как гроздья рябины. Она останавливается, только когда понимает вдруг, что окончательно потеряла направление. Поправляет красный берет, который вечно сползает с торчащих ушей, и растерянно озирается. Лес неподвижен и тих. Ветер шуршит листьями, срывая их с веток; она стоит на поляне, окружённая деревьями, а тропинка закончилась. Холодно. — Мама? Ей отвечает тишина. Ей кажется, что лес насмехается над ней: слишком далеко ты зашла, девочка, слишком высоко ты задирала нос. Слишком громкая, слишком любопытная, слишком упрямая. «Ты горе моё, а не дочь», — сказала ей мама со вздохом. И Даниэла, конечно, ответила, топнув ногой: «Тогда я уйду жить к феям, и ты никогда меня не найдёшь!» А теперь она осталась совсем одна в этом огромном лесу, и теперь она думает: наверное, убегать было всё-таки плохой идеей. Откуда-то вдруг слышится музыка. Даниэла оглядывается по сторонам: музыка всё громче и громче. Кто-то смеётся совсем рядом, слышится топот, звенят колокольчики — но на поляне никого нет. Изумлённая, она вертит головой во все стороны, пока та не начинает кружиться… и только тогда видит её. Она красивая, как принцесса из сказки. Высокая, тонкая, изящная. Чёрные кудри ниспадают по плечам, на вид такие мягкие и шелковистые, что Даниэле немедленно хочется их потрогать. Тёмно-синее длинное платье слегка переливается на свету, мерцает тысячей звёзд. Смуглая гладкая кожа, глаза цвета огня — цвета осени. Она похожа на королеву ночи. Незнакомка слегка наклоняет голову, отстранённо разглядывая её в ответ. — Ты желаешь быть нашей, дитя? Музыка становится громче. В песне слышится обещание веселья, обещание вечной радости. Голова кружится всё сильнее и сильнее. Зачарованная, Даниэла шагает к ней, почти готовая произнести слова… — Дани! Она оборачивается на голос матери — а когда поворачивается обратно, ни музыки, ни звона колокольчиков, ни таинственной незнакомки уже нет. Только ветер шелестит листьями и свистит между ветвей. Даниэла опускает взгляд: носок её сапожка, оказывается, примял шляпку одного из грибов, образовывающих странный круг. Почему-то становится холодно. *** Даниэле двадцать три, когда ей наконец удаётся убедить себя: первой встречи никогда не происходило. По окнам ритмично колотит затяжной ливень. В трубах надсадно гудит ветер, но за громкой музыкой этого не слышно: все здесь слишком пьяные и счастливые, чтобы думать о промозглом холоде снаружи. Даниэла танцует с незнакомцами, смеясь и ничего не стесняясь, и пьёт, и танцует снова, касается кого-то в толпе бедром, спиной, плечом, сплошь окружённая разгорячёнными чужими телами разной степени одетости. В мире не может быть ничего лучше, чем это. Она хочет, чтобы музыка не заканчивалась никогда. Ей нравятся танцы, ей нравятся люди, и ей нравится задавать вопросы. Ей нравятся некоторые мужчины — но в основном женщины. Раз за разом она влюбляется в неприступных темноволосых красавиц, холодных и строгих — в тех, кто кажется полной противоположностью ей самой. Раз за разом отношения заканчиваются ничем: что-то точит её изнутри, как червь — гнилое яблоко. Красавицы хотят от неё ответственности, хотят от её решений — но она… «Ты желаешь быть нашей, дитя?» …желает иного. Она ищет, и ищет, и ищет, сама не зная, что: непонятная тоска, охотничий азарт и жажда чего-то необъяснимого гонят её от одной женщины к другой, из одной газеты в другую. Она отличный журналист — но, к сожалению, посредственный работник. Она не любит подчиняться, зато любит совать любопытный нос не в своё дело. Ей кажется: она вот-вот нащупает правду, к которой так стремится. Но в чём именно эта правда заключается?.. — Говорят, тот, кого коснулись феи, уже не сможет быть прежним. Женщина за барной стойкой рядом кажется ей смутно знакомой. Белая блузка, чёрные брюки, слегка растрёпанные тёмные кудри и загорелая гладкая кожа. Она как раз в её вкусе — но больше, чем внешность, интригует загадка, читающаяся на её меланхоличном лице. — Да? — спрашивает Даниэла заинтересованно. — И почему же? Она давно не верит в фей — но верит в истории. Верит в вопросы, которые нужно задать, чтобы услышать что-то интересное. Верит в то, что любую тайну можно открыть, если быть достаточно внимательной; так что она смотрит незнакомке в глаза. Разглядывает чуть надменный излом бровей, прямой нос, тонкие губы. — Потому что такой человек уже не принадлежит этому миру. По спине под водолазкой бегут мурашки. Где-то рядом будто звенят колокольчики. Изящным жестом незнакомка достаёт сигарету, и Даниэла, словно зачарованная, подносит к кончику сигареты свою зажигалку. Смотрит, как та неторопливо закуривает, кольцами выдыхая дым.   — Правда? — она улыбается. — А разве это так плохо? Музыка заглушает шум дождя. В клубе весело: все вокруг смеются, пьют и танцуют. Голова кружится — то ли от алкоголя, то ли от того, с каким пристальным вниманием незнакомка разглядывает её, словно оценивая. — Думаю, — отвечает незнакомка медленно и тихо, — однажды ты ответишь на этот вопрос сама. Она наклоняется к Даниэле. От неё пахнет дорогими сигаретами, сухими листьями, чем-то восточным и сладким. Кажется, их губы вот-вот соприкоснутся. Кажется, какая-то тайна вот-вот перестанет быть таковой… Её глаза — цвета осени, замечает вдруг Даниэла. Беги, звенит в голове набатом. Беги. Она отшатывается — неловко, инстинктивно. Моргает, отвлекаясь на чей-то громкий смех рядом. А когда открывает глаза — незнакомки уже нет рядом. Только рыжий кленовый лист опускается на барную стойку. Порыв холодного ветра с грохотом распахивает окно, впуская в помещение косые потоки воды. Музыка останавливается на мгновение. Почему-то кажется: она сейчас что-то потеряла. Странная тоска переполняет её изнутри. *** Всё заканчивается однажды: краски осени выцветают, солнце заходит за горизонт, и мир окутывается сумеречной синевой. Стылый ноябрь берёт своё: листья облетели, холод пронизывает до костей. Тёмный лес вокруг кажется зловещим и пустым. Даниэле семьдесят четыре: словно со стороны, она наблюдает за собственным закатом. Она больше не бегает, не ходит по клубам, не носит красное. Не скачет вприпрыжку, не улыбается незнакомцам. Не восторгается чужими историями и не верит в счастливый конец. За её плечами — два развода, взрослая дочь, отказывающаяся с ней разговаривать, множество бывших любовниц, несколько скандальных увольнений, сколько-то повесток в суд. Её слова теперь — остры и ядовиты, как отравленные кинжалы, её глаза, даже скрытые за очками, видят слишком многое, её сердце, разбивавшееся слишком часто, спрятано теперь под надёжным замком. Она знает так много чужих секретов, что впору подаваться в программу защиты свидетелей. Она знает, как устроен этот мир, и давно с этим смирилась. Она так и не нашла того, что искала. Слишком далеко ты зашла, девочка. Слишком высоко ты задирала нос. Ни радости, ни веселья, ни огня больше нет: только упрямство и любопытство ей и остались. — Ты была права, — говорит она горько, в пустоту. — Теперь я знаю ответ. Но феи ли виноваты в том, что она не принадлежит этому миру? Феи ли виноваты в том, что со своим характером она ни с кем не способна ужиться? Лес глух к её словам, к её вопросам. Ветер свистит и гудит, голые деревья тянут ветви-руки к тёмному беззвёздному небу. Дыхание вырывается облачками пара. В свете фонаря медленно оседают на землю первые снежные крупинки. Даниэле семьдесят четыре: её спина болит, суставы её регулярно подводят. Луч фонаря мечется по облетевшему лесу, как безумный: её руки неконтролируемо дрожат. Даниэла страдает от Паркинсона. Доктора считают, что ей осталось немного. Это не слишком её беспокоит. Она не желает бессмертия: на что ей его тратить? Она больше не гонится ни за славой, ни за деньгами. И всё же… — Явись мне. Она не просит, но требует. Она не зовёт — призывает.Вот и то, ради чего она пришла сюда: причудливый круг из грибов на поляне. Даниэла решительно наступает в него обеими ногами. Убирает фонарь, позволяя ноябрьской тьме поглотить себя целиком. — Явись мне, — повторяет она. — Я готова озвучить своё желание. Она не ищет бессмертия, и не ищет путей побега. Не ищет даже правды, давно в ней разочаровавшись. «Ты желаешь быть нашей, дитя?» Даниэла закрывает глаза, не улыбаясь. Слышится звон колокольчиков. Музыка. Чей-то смех. Запах дыма, пряностей и цветов окутывает её, словно долгожданное объятие. — Я желаю, — говорит она, протягивая руку, — танцевать с тобой. И ладонь, которая больше не дрожит, оказывается в плену у ледяных изящных пальцев. Её никогда не находят.