Искупление

      Дуновение ветра, залетающего в помещение из окна, позволяет оставаться в более трезвом состоянии, чем могло было то быть в происходящей ситуации, а каждый новый возглас одноклассника, словно забивает последующий гвоздь в крышку гроба выдержки Кацуки, который не привык к подобным сборам в кругу людей. Бакуго не любил шумные компании, не любил пить, не любил общаться, не любил веселиться, по крайней мере делал вид, что подобное его только тяготило, на деле всего лишь скрывая настоящего себя за бетонной стеной, лишь бы не обжечься в очередной раз, а каждое филигранное «иди нахуй» заставляло самого же злиться только сильнее, потому что в ответ шло спокойное и игривое «да ну тебе, развлекись уже с нами», кто-то и вовсе прикладывал характерно ладонь к своему лбу и закатывал глаза, мол Бакуго совсем не меняется. Кацуки в ответ на это только шипит и отпивает из стакана прохладный апельсиновый сок, который, словно смертельный яд, въедался в ранки покусанного языка, после успокаивая своей сладостью, лелеял легким кислым послевкусием. А ведь где-то в глубине души парню нравилась окружающая его компания, потому что, боясь признаваться в этом даже самому себе, он нехотя, да привязался к одноклассникам: к кому-то сильнее, к кому-то совсем чуть-чуть, приходя к заключению и осознанию, что после выпуска оказывается будет скучать. Конечно же, Кацуки никогда в этом не признается: он спрячется за дебрями елового леса, самостоятельно выстроенного еще с самого детства, будет раскидываться шишками и впиваться под кожу иголками любому проходимцу, ломать корнями извилистыми ноги и сбрасывать в обрывы нежеланные телеса, но не подпустит ни на шаг, в добавок язык себе прикусит почти до крови, потому что показывать себя настоящего, такого оголённого до самых струнок — это слабость, это то чувство, которое въедается где-то на подкорке сознания и впивается своими когтями в самые кости, наровясь разломить черепную коробку к чертям собачьим, но Бакуго не даёт, а потому и скрывается. Но есть во всём этом шторме недосказанности одно «но», которое мелькает перед глазами своими зелёными кудрями, сверкает восемью веснушками и немного пьяно улыбается, с заплетающимся языком беседуя с Круглолицей и Двумордым. И Кацуки невольно залипает: его будто окунают в омут огромного поля с высокой травой, где совсем изредка выбиваются из общего вида несколькими букетами соцветий вытянутые колосья. В такие моменты блондин готов признаться, что ненароком слышит носом аромат свежести, ощущает, как невольно покрытая мурашками кожа обдувается волнами тёплого воздуха, и всё это собирается в убаюкивающие объятия, в которым Бакуго наконец чувствует себя полностью защищённым и действительно любимым. Но всё это обычное наваждение, что Кацуки прекрасно осознаёт, когда неожиданно отмирает, отворачивается и сжимает пальцами предплечье другой своей руки, так, что ногти вот-вот врежутся под кожу. — Хэй, бро, может выпьешь все-таки? А то мы все пьем, даже Иида стаканчик опрокинул! — к блондину со слегка шатающейся походкой решается подойти Киришима. В руках его находится бокал с чем-то красным. «Скорее всего вино, " — думает Кацуки и в привычной манере закатывает глаза, наливая себе еще немного сока, да показательно тот отпивая. Сейчас совсем не хотелось ничего из предлагаемого своим другом, как и действительно не хотелось веселиться с другими. Вечеринка в честь возобновления обучения в UA — это, конечно же, повод прекрасный, как и то, что все наконец стали второгодками, которые общими усилиями, на пару с профессиональными героями побороли Шигараки, но Кацуки сейчас совсем не до этого, а потому он только отмахивается, встает с места и идет в сторону выхода из общежития куда-то туда, на улицу, где нет никого, где никто тебя не тронет и позволит немного подумать наконец о наболевшем.       Ночная прохлада встречает Кацуки своими объятиями, и первое, что он делает, так это отходит чуть поодаль, дабы его точно никто не нашел, а после думает, что играет, словно маленький ребенок, в чертовы прятки, но просто не может ничего с этим сделать, по крайней мере, это не настолько слабый поступок в его голове, а потому он позволяет себе наконец опереться спиной о стену здания и слегка запрокинуть голову, пряча руки в карманах. Чертова Круглолицая, она так раздражает этим своим характером, этим своим открытым и жизнерадостным общением, этой одной только возможностью так просто и без зазрений общаться со всеми, общаться с Изуку, этой чертовой возможностью касаться его без скрытого смысла, обедать каждый день, почти ходить за ручку и просто искренне веселиться. Раздражает! Кацуки зарывается ладонями в собственные волосы, начиная нервно отбивать пяткой по асфальту, пытаясь успокоить собственное сердце, что грозилось разогнаться до предела, но этого допускать нельзя, потому что раны еще не затянулись, потому что сам Меткий Стрелок пожертвовал собой ради него. Бакуго вдыхает полной грудью, с шумом выпуская воздух обратно, и повторяет это действие настолько много раз, что в глазах темнеет, и парню приходится скатиться спиной по стенке в попытках успокоиться. Бедра обдает прохлада бетона сквозь ткань уже старых, но любимых домашних штанов. Перед глазами вновь всплывает счастливое лицо Мидории, Бакуго не может удержаться и вновь считает веснушки на его щеках, потому что они помогают прийти в себя каждый раз в случаях подобных приступов, но не сейчас. Кацуки вспоминает его лучезарную улыбку, вспоминает то трепетное чувство, пробивающее грудь каждый раз при взгляде на Изуку, его пухлые, слегка розоватые губы, напоминающие те самые милые бантики, даже когда уголки рта поднимаются вверх, формируя ту самую улыбку. Улыбку, которая направлена на Тодороки. Она не сходит с лица каждый раз, когда Мидория общается с ним, когда сам Шото Тодороки, холодный принц школы, не может удержаться, и раскрывает настоящего себя перед Изуку. И Бакуго ведет: — Черт… Черт, черт! — Кацуки рычит это себе под нос, зарывается пальцами в блондинистые волосы сильнее, путает их, оттягивает, словно бы пытаясь с этим действием вытянуть из себя хоть какие-то другие эмоции, дабы отвлечься, дабы вернуться в свое привычное состояние, дабы соленые капли, скопившиеся жемчужинами в уголках глаз, не скатились с щек. И все происходящее — чертова пытка, сводящая с ума воспалённый мозг каждый раз с момента, как Кацуки начал осознавать природу собственных чувств, испытываемых по отношению к Изуку. Небесная кара, наказывающая Адама за одно лишь прикосновение к запретному плоду. И Бакуго не может его испробовать своими устами, потому что не хочет быть поражённым, потому что оно станет его личным катафалком по пути в загробную жизнь.       Неожиданный скрежет зажигалки заставляет сразу же прийти в себя, словно бы пробуждая блондина ото сна. Бакуго медленно переводит взгляд в сторону шума, поднимается на ноги и с хмурыми бровями тихо подходит к краю стены, наконец выглядывая на другую сторону здания. Перед глазами разворачивается картина, которую Кацуки и в жизни придумать бы не смог. На крыльце второго выхода из общежития стоит Изуку, даже издалека можно было заметить его раскосые из-за алкоголя глаза, в его руках уже разгоревшаяся сигарета, дым от которой из-за ветра летит в Бакуго, а он только трет глаза, не в силах поверить в увиденное, и срывается с места. — Какого черта Дэку?! — Кацуки буквально выбивает сигарету из шершавых пальцев Мидории. Его ладони опускаются на плечи юноши и начинают трясти, словно бы вместо хорошей оплеухи пытаются выбить всю дурь из пьяной башки, да побыстрее, — ты когда и зачем начал курить? Ты совсем со своим задротством с ума сошел?! — Каччан… Это… Ты не понимаешь, — Изуку говорит изрядно заплетающимся языком, смотрит на Бакуго с расширенными глазами и упирается ладонями в его грудь, стараясь оттолкнуть от себя подальше, а Кацуки готов рвать и метать, потому что такого просто не должно было произойти ни в коем случае. С каких это пор сам Изуку начал пробовать эту дрянь? Он ведь хотел стать героем, а для этой профессии важно хорошее здоровье, он ведь просто убьёт свои легкие и тело медленнодействующим смертельным ядом. Бакуго смотрит в его глаза и замирает, потому что в изумрудных радужках впервые за долго время притаился леденящий страх, который блондин буквально ощущает кончиками своих пальцев, а потому отпускает Мидорию. Дэку падает на асфальт, потому что ноги не держат, и с облегченным выдохом садится на край крыльца, подпирая рукой свой лоб. Кацуки кажется. что собеседник мгновенно трезвеет, — я не хотел. чтобы ты узнал. — Дэ… Изуку, какого черта? — уже более спокойно спрашивает Бакуго и медленно опускается рядом, садясь по левую сторону от юноши, внутри себя благодаря ночь, окружающую их — можно не скрывать слегка покрасневшие глаза после недавней истерики. Кацуки терпеливо ждет, опираясь на руку за собственной спиной, и буквально сверлит дыру в опущенной макушке. С недавних пор их взаимоотношения наконец позволили иногда сидеть вот так, обсуждая незначительные вещи, позволили изредка отчитывать друг друга, но после случившегося откровения в больнице по завершению войны Бакуго больше не позволял себе открыться, выстраивая плотную стену изо лжи и постоянных отговорок. Спросите, почему же так случилось? Потому что Кацуки осознал, насколько сильно и бесповоротно вляпался в эту чертову жижу под названием «теплые чувства», а, точнее, не вляпался, а долго месился в ней, обманывая самого же себя столько лет. Терпение блондина постепенно не выдерживает, и он поднимает ладонь, из самого центра которой уже потрескивают угрожающе взрывы, — ты либо скажешь, либо я взорву твою дерьмовую башку нахрен! — Каччан, тебе нельзя использовать причуду! Врачи ведь строго запретили тебе это делать еще как пару месяцев, потому что твое сердце не восстановилось окончательно. Черт. а если ты уже навредил себе? Если вдруг станет плохо, скажи мне, пожалуйста, я сбегаю к исцеляющей девочке и попрошу ее подлатать тебя, — Мидория тут же отмирает, словно выныривая из омута мыслей, перехватывает запястье блондина и прячет его ладонь в двух своих, что были совсем немного меньше, начиная растирать кожу. В носу ощущается сладковатый аромат жжёной карамели, характерный его нитроглицериновому поту, всматриваясь в наличие или отсутствие ран, попутно продолжая бубнить себе что-то под нос. А Кацуки смотрит неотрывно, не моргая, ощущает, как сердце вновь слегка ускоряет свой ритм, но уже не больно, как раньше. Кацуки смотрит и ощущает, как по телу расползается, подобно приторной нуге, тепло, пробирающее с головы до пят, смотрит и не знает, хочет заткнуть задрота отрезвляющим ударом или все-таки нежным поцелуем. — Каччан… — Бакуго только сейчас замечает, как пристально Изуку смотрит на него в ответ, и теперь его взгляд ни капельки не пьян. Сердце сжимается из-за подступающего страха, блондин вырывает ладони из захвата друга детства и спешит отвернуться, словно старается сдержать гнев. На деле же в глубине души Кацуки еле смог отодрать себя от желания осуществить желанное под вторым пунктом прямо сейчас, — Кацуки. — Что? — Бакуго отвечает нервно, складывая ладони небрежно на собственных коленях и пытается вновь натянуть на себя маску алчного и злобного подростка, но даже сквозь скрежет зубов этого сделать не получается. — Видел, что ты сидел один с самого начала нашего сбора, у тебя все хорошо? — Мидория смотрит внимательно, словно бы сканируя собеседника с ног до головы, пристально, дабы не упустить ни единой детали и прочитать давно изученный язык тела. — Да, всё нормально, — они знают друг друга практически всю жизнь — Кацуки понимает, что облажался. — Врешь. — Вру, — конец неизбежен: Бакуго ощущает, как кровь отливает от кончиков пальцев, и те стремительно холодеют, подрагивая еле заметно. Парень сглатывает, и его кадык, словно безмолвный звоночек, дергается на шее, выдавая всю нервозность, и он более чем уверен, что Мидория увидел, как полупрозрачные волоски на руках блондина медленно приподнялись из-за атаковавших кожу мурашек. Совсем рядом звучит шелест и снова брякающая зажигалка, но в этот раз Бакуго не поворачивается. Боится. В нос ударяет неприятный дым сигарет, и Кацуки готов признаться, что буквально нутром чувствует каждый губительный вдох и последующий выдох Мидории. Сейчас бы снова наорать, взять за грудки притянуть поближе, и огреть головой об стену, чтобы Изуку не творил дерьма, но Кацуки неожиданно настигает осознание того, как в действительности тяжело Мидории сейчас, будучи вновь беспричудным, будучи по словам многих убийцей Шигараки Томуры. — Я не понимаю, почему ты продолжаешь мне лгать, Каччан. Мы ведь уже все обсудили, и наши отношения вновь налаживаются, но будто бы все это происходит только с моей стороны. Да, ты стал мягче… Но ты ведь не открываешься мне совсем, когда с другой стороны я сам готов излить тебе всю душу, — Бакуго слышит, как Изуку запинается, наверное, вновь в плохой привычке закусывает нижнюю губу, и Кацуки все-таки поворачивается, устремляя взгляд краснеющих глаз на мальчишку. Мидория разбит, и это не столько заметно внешне, сколько оказывается позволительным к прочтению только для Кацуки, и почему-то у блондина складывается ощущение, что настоящего друга детства до этого момента он и вовсе не знал. Пальцы собеседника дрожат, удерживая сигаретку, которая после сказанных ранее слов оказалась зажата меж побледневших губ, а Бакуго резко, словно глоток свежего воздуха, захотелось самостоятельно налить их кровью, чтобы снова персиково-розовый цвет, повторно мелькающий на округлых щеках, с годами которые постепенно заострялись разрезами оформляющихся из-за переходного возраста скул. Кацуки смотрит в его изумрудные глаза, они и вправду глубокие, как непроглядный лес, совсем медленно, секундной слабостью, зарывается в зелёные локоны, и сказать чего-то точного не может, потому что сердце до оголения нервных окончаний сейчас измотано: оно валяется единственной потрепанной игрушкой в центре кровати и буквально кричит: «Помоги мне.» — Эй, Каччан, — вновь зовет Мидория, словно бы стараясь пробиться сквозь толщу старательно выстроенной стены, и Кацуки понимает, что у него получается, точнее, на самом деле, Изуку делал всё, дабы сейчас буквально сдирать пальцами последний слой, ведущий к чему-то неизвестному, но от чего-то слишком понятному и давно изученному. Почему-то сейчас, видя такого невинно открытого друга детства перед своими глазами, который смотрит так доверительно без единой прослойки лжи, Кацуки сдается. Позволяет сделать себе это единожды, красным в маркере в голове отмечая «первый и последний раз», шагая прямиком в бездну. Лжец. В этот момент Изуку тянется к его ладони, аккуратно перехватывает правое запястье, потому что знает, что еще болит, и оказывается в одно лишь мгновение совсем близко. Сигарета небрежно выпадает на асфальт рядом. Бакуго на мгновение отвлекается, топчет тлеющий табак кроссовками, шипит, словно бы собственноручно убивает последнюю надежду на свое спасение, потому что с Изуку иначе быть не может, потому что ботаник даже без квирка имеет отвратительную сверхспособность пробираться прямо под кожу, вгрызаясь в кости и воспаленное сознание: даже под дулом пистолета не отодрать. Они не говорят друг другу ни слова, когда Кацуки, подобно новорожденному слепому коту, опускает рассеянно ладонь с дрожащими пальцами на чужое плечо, в мгновение отводит взгляд, уже хочет отстраниться, потому что сердце оглушительно тарабанит по ушам, а в голове с каждой секундой взращиваются новые пугающие предубеждения, пытаясь сокрыть невинно оголённую душу с палачом рядом в лице Мидории Изуку. Все звуки вокруг по щелчку пальцев пропадают. Бакуго теперь только ощущает чужие сухие уста на своих распухших из-за постоянного терзания зубами, видит воочию соприкосновение их губ и неожиданно перестаёт дышать, замирая на пару с Изуку с зажмуренными глазами, распаляясь, раскачиваясь перед тем, как спрыгнуть в обрыв, которого Кацуки всегда так боялся, к слову, Мидория тоже, но разве сейчас это важно? Блондин тянется ближе, льнет еще сильнее, когда ладонь его зарывается вновь в мягкие зеленые кудри, путается пальцами, позволяя не отпускать, позволяя жаться точно тело к телу, и этого становится мало — Бакуго, подобно утопающему, наваливается на Изуку, опирается свободной рукой на крыльцо где-то за его спиной, почти роняет на холодный асфальт, в окружении ночной осенней прохлады сейчас ощущая только тепло чужого тела, и жар, исходящий от желанных губ, точно Адамовых яблок. Изуку прикусывает нижнюю, слегка оттягивает, прося раскрыть рот, и Бакуго делает это, наверное, впервые поддаваясь на чужую безмолвную просьбу, он ощущает, как быстро и неумело сплетаются их языки, как Мидория тянет к нему руки, хватается за плечи и прижимает еще ближе, будто желая слиться телесами воедино, и в этот момент блондин не против, более того, Кацуки совсем мало. Он не может напиться вкусом уст, о которых грезил, о которых столько думал во снах некультурного содержания и которых почему-то боялся, хотя, казалось бы, взаимный ответ со стороны Изуку всю его чертову жизнь очевиден, и Бакуго понимает, насколько до этого момента был глуп и боязлив. Воздух кончается; легкие ошпаривает. Их словно бы обжигает нехваткой кислорода, и Кацуки не может понять, в чем сейчас больше нуждается: в чертовом кислороде или сладких губах напротив, но все-таки отрывается, а Мидория доверительно запрокидывает голову назад, невинно раскрывает шею, смотря на друга детства таким взглядом, что мысли в миг путаются, и Изуку наконец становится окончательно самой главной зависимостью для Кацуки. Бакуго соскальзывает своими губами к крепкой шее, туда, где сосредоточено само сердцебиение в непорочной веточке крупной вены, там блондин оставляет крупный след, прижимается устами настолько близко, будто старается испить крови, но вместо этого только касается, дышит глубоко, втягивая ноздрями неповторимый запах задрота, который напоминал о доме, тепле и уюте. Кацуки касается ладонями излитого, словно статуя, изгиба талии, притягивает к себе еще ближе, бережно пробегается кончиками пальцев по клетке из рёбер, останавливаясь рукой где-то на левой грудине, там, где сердце бьется, вот-вот стараясь пробить кости и вырваться наружу, и Бакуго невольно переживает, потому что сам ощущает тоже самое, когда, придя в себя лишь на мгновение, опирается своим лбом о чужой и позволяет скатиться одинокому соленому хрусталику по щеке, заставляя самого себя тут же спрятаться где-то в крепком плече одноклассника. Бакуго до мурашек по коже боязно показывать такого себя, но он просто не может прекратить касаться — это то, чего юноша все это время эгоистично и греховно желал. — Кацуки, ты мне нужен, — хриплым голосом слышится где-то сверху, и вокруг Бакуго непробиваемая стена, выстраиваемая долгими годами, разрушается, подобно карточному домику, и Мидории достаточно было на него только подуть, чтобы достичь самого сокровенного, всего лишь соприкоснуться губами и назвать невольно по имени. Неожиданно лицо блондина оказывается в плену двух шершавых ладоней, заставляющих посмотреть точно в глаза напротив. Они знают друг друга всю жизнь, а потому сокровенно и взаимно читаются, словно открытые книги: Мидория знает его настоящего, оголённого и слабого, и потому не требует ответа, видя его в красных зрачках напротив. Изуку улыбается теперь только для Кацуки, улыбается так, как никому больше, и Бакуго точно видит перед собой самого бога, которому хочется поклоняться даже без наличия в сердце веры. — Изуку, я знаю… Потому что ты мне тоже, — кадык дергается, брови хмурятся из-за непривычного ощущения в груди, из-за непривычного чистосердечного признания объекту собственного вожделения. Кацуки только сейчас ощущает на губах и языке горечь, которые остались на оных из-за недавно скуренной Изуку сигаретой, слегка приоткрывает рот, вдыхая ночную прохладу и зачарованно смотрит в удивлённые глаза Мидории, понимая все без слов. — Мальчики, не замерзните тут! Ребята зовут поиграть всем вместе, — открывающаяся за спиной дверь оповещает о нежеланном визите, но Бакуго не отпрыгивает от Изуку, словно от огня, он только лишь переводит свой взгляд на пришедшую. Перед ними стояла Урарака. Щёки её стремительно покраснели, а глаза начали бегать по всему вокруг, неприятная обволакивающая неловкость начала витать в воздухе, — ох, ой… Простите, ребят. Там, в общем. все ждут… Поэтому да. — Иди уже, — в привычной манере рычит на неё Бакуго, и Очако не остается ничего, кроме как покинуть этих двоих, скрываясь в тёплом помещении, Кацуки же только поднимается с места и аккуратно тянет за запястье Изуку к себе, оттряхивая его штаны от дорожной пыли, — бесит она меня. — Я знаю. Я видел, как ты смотрел на нас, когда мы общались, — Мидория вновь улыбается, и на мгновение блондину кажется, что ночь сменилась солнечным днем, но сейчас это в действительности было просто наваждение и полёт фантазии, раззадоренной их недавней близостью, которую не без смущения хотелось повторить, — слушай, все было не так, как каза… — Заткнись, — Бакуго не дает парню договорить, прикрывая своей ладонью его рот, а после тянет в здание, направляясь в сторону друзей, — обсудим это чуть позже, как и твою новую вредную привычку, давай немного повеселимся.       И сейчас Кацуки в действительности хотелось это сделать, а Изуку не может не закусить собственную нижнюю губу, еле сдерживая слёзы, потому что Бакуго благодаря ему смог исцелиться в столь короткий срок, потому что их общее «мы» ценой искупления наконец пришло к своему логическому продолжению. — Стойте! Дерьмоволосый, подождите нас!