Слова, которых ты не услышишь

Грейнджер и Уизли. Именно так я их называю в своих письмах, вместо сопливых «Миона и Рон». Потому, что у меня почти не осталось сил терпеть их. Невыносимая всезнайка и Рыжий нищеброд в обносках своих братьев. Скажете — «они же твои друзья!». Надо же, серьёзно? Они — мои друзья? Я «общаюсь» с ними лишь для поддержания образа Героя. А как иначе? Все считают меня честным, правильным мальчиком с синдромом спасателя. Но я не такой. Это лишь маска. Порой мне хочется сказать им все в лицо, бросить это «дружеское» притворство и уйти. Уйти туда, где меня не будут пытаться поучать, не будут говорить, как мне жить, кого спасать и на чьей стороне мне стоять. Грейнджер, вечная праведница, считает своим долгом вечно мне напоминать, что есть «добро», а что «зло». А Уизли? Он просто увязался за мной, потому что я — «Избранный». Он всегда был в моей тени, и ему это нужно, он даже не сопротивляется. Иногда я смотрю на них и думаю, насколько всё это фальшиво. Дружба? Что за глупость. Они не знают меня настоящего. Даже Дамблдор не знает. Они видят лишь тот образ, что я так усердно строил. Но это лишь оболочка, полированная маска. Я иду туда, где могу быть собой, хотя бы ненадолго, хоть на несколько минут. В тот самый заброшенный коридор на втором этаже, спрятанный от чужих глаз. Драко знает об этом месте, он ждёт меня там. Всегда. Даже если ничего не говорит, просто стоит, облокотившись на стену, и смотрит на меня своими серыми глазами, в которых то ли любопытство, то ли скрытая насмешка. Я смеюсь про себя: если бы Грейнджер и Уизли знали, что каждый вечер я спускаюсь туда, к Малфою, они бы пришли в ужас. Они не поймут. Да и не надо. В этом-то и прелесть. Драко – единственный, кто видит меня настоящего. Без героя. Без громких слов и подвигов. Он, может, и ненавидит меня – не знаю. Да и не важно. Мне с ним просто хорошо. Мне с ним хорошо, потому что он не строит из себя спасителя или учителя. С ним я могу расслабиться, просто быть самим собой, без вечного груза на плечах. Мы не нуждаемся в словах, потому что понимаем друг друга и без них. Это странно, даже пугающе, но почему-то я чувствую себя свободнее рядом с Малфоем, чем рядом с теми, кого называют моими «друзьями». Да, они будут твердить, что дружба должна быть честной, что «я не должен скрывать свои чувства». Но что они знают о честности? Что они знают обо мне? Они видят только того, кем я притворяюсь быть, и им этого хватает. Они влюблены в этот образ, в то, как я спасаю мир. Им нужно, чтобы я был таким. Потому что без моего геройства у них не останется смысла в этой «дружбе». С Драко всё иначе. Мы могли бы быть врагами — таков был наш первый путь, предначертанный ещё с первого дня в Хогвартсе. Соперничество, презрение, насмешки… Сколько раз он пытался поддеть меня, унизить, сделать что-то, что заставит меня потерять контроль? Но это ведь была всего лишь маска — и у него, и у меня. Мы оба вжились в свои роли, словно актеры в пьесе, но настоящие мы совсем не такие. В ту ночь, когда я впервые написал ему это письмо, я долго думал, стоит ли. Неужели я и вправду могу признаться в том, что я чувствую? Но я устал таить это в себе. Если бы только он знал, как мне не хватает его взгляда, его холодной, ровной уверенности, его слов, которые резали правду без сожалений. Он единственный, кто смотрел на меня и видел во мне не избранного, а человека. Меня. Я люблю его. Слишком громко? Слишком откровенно? Но это правда. Сначала я не мог в это поверить. Любовь — что это вообще? Глупое слово, которое я слышал от тех, кто вешает на людей ярлыки, определяет, что такое правильно и что такое неправильно. Что-то далёкое, недостижимое, почти выдуманное. И всё же теперь я знаю, что оно значит. С этим чувством не поспоришь — оно приходит внезапно, как будто взрывается где-то глубоко внутри и заполняет всё. Я долго обманывал себя, твердя, что это просто интерес, просто какое-то болезненное притяжение к Малфою из-за нашего вечного соперничества. Но это не исчезало. С каждым его взглядом, с каждым коротким мгновением тишины, когда я ловил его взгляд в конце коридора, я всё больше понимал, что теряюсь. Если бы Драко знал… Если бы он прочитал эти строки, что бы он подумал? Насмехался бы? Сказал бы, что я идиот, поддавшийся каким-то нелепым чувствам? Или просто посмотрел бы на меня с той самой холодной улыбкой, что мне почему-то нравится? Я не знаю, как он отреагировал бы. И, возможно, никогда не узнаю. Я прячу свои письма под кроватью, заворачивая их в простыню и заклиная от случайного взгляда. Они — мои тайные исповеди, единственное место, где я могу позволить себе быть искренним. Я писал их ночью, в темноте, после тяжёлого дня. Это мои мысли, мои чувства, запечатанные на бумаге, чтобы не сойти с ума от одиночества. Пока мне остаётся лишь идти к нему в тот коридор и ждать его появления. Мы молчим, но это молчание — как тягучее спокойствие, которое заставляет меня забыть обо всём. Он бросает мне свои короткие взгляды, как будто знает. Я иногда ловлю себя на мысли, что, возможно, он тоже что-то чувствует. И если это правда… если хотя бы часть этого чувства взаимна, может быть, когда-нибудь я рискну. Напишу ему это письмо. Рискну, и, возможно, просто положу его туда, где он сможет найти — в коридоре, между старыми камнями стены, где его взгляд, блуждая, однажды наткнётся на него. Или передам ему его лично, дрожащими руками протяну этот простой клочок бумаги, на котором написана моя правда. Но каждый раз, когда я представляю этот момент, когда думаю о том, что Драко может узнать обо всём, у меня перехватывает дыхание. Что если он засмеётся, разорвёт письмо на куски, просто отвернётся, как будто ничего не было? Или, ещё хуже, что если он на самом деле ничего не чувствует, и всё это — лишь моя иллюзия, созданная из моих собственных слабостей? Я смотрю на него — не только в коридоре, но и на уроках, в Большом зале, в толпе. Ему удаётся оставаться холодным и отстранённым, но я начинаю замечать маленькие детали. Как он иногда задерживает взгляд на мне, как его пальцы слегка замирают, когда он касается своей мантии, если рядом оказываюсь я. Может быть, это просто мой разум хочет видеть то, чего нет. Но мне хочется верить, что между нами есть что-то большее, чем привычная вражда. Вчера вечером, когда я уходил из коридора, Драко вдруг заговорил. Он стоял ко мне спиной, облокотившись на стену, но в его голосе звучала какая-то странная мягкость. «Гарри, — сказал он, и его голос был настолько тихим, что мне пришлось напрячься, чтобы услышать. — Почему ты всегда возвращаешься сюда?» Этот вопрос застал меня врасплох. Слова замерли на языке, потому что правды я сказать не мог. Я мог бы сказать ему что угодно: что мне нужно место, где я могу быть один, или что я просто ненавижу шум. Но это было бы ложью. «А почему ты всегда ждёшь меня здесь?» — ответил я вопросом на вопрос, и на его лице мелькнуло что-то похожее на улыбку, короткое, призрачное выражение, которое исчезло так же быстро, как появилось. Мы стояли так несколько секунд, и, казалось, мир вокруг нас замер. Он не ответил, но этого и не требовалось. Мы оба знали, что эти вопросы, эти молчания, этот коридор — это всё намекает на что-то большее. И, возможно, однажды я наберусь смелости, чтобы сказать ему всё. Пока я могу только писать это письмо, снова и снова возвращаясь к тем словам, которые не могу произнести вслух: «Я люблю тебя, Драко».