нет, мы не знакомы, но со мной будет получше

Сугуру одаривает его этой своей… блаженной улыбкой просветленного монаха, который понял эту жизнь еще тогда, когда Сатору, в свои не невинные шестнадцать, вел себя как дерьмо на палочке и транжирил деньги семьи направо и налево. — Когда я сказал, что ты букет юных соцветий всевозможных травм для терапевта, я не имел в виду искать психолога в моем лице. — Ты дал мне ключи от квартиры и адрес, не пизди. Взгляд у Гето цепкий, выхватывает что-то крохотное и дурацкое в душе, от чего хочется свернуться калачиком, накрыться одеялом и малодушно ляпнуть, мол: я в домике. (Зря приперся и рот открыл, понял-принял.) Только Сатору наоборот нужно, чтобы это, чем бы оно ни было, в его голове, наконец, вырвали на свет божий и сняли этот груз с души. — Можем попробовать что-то… не стандартное, — мятное дыхание обжигает кожу за ушком, а цепкие пальцы сдавливают плечи, мол, никуда ты не денешься от этого разговора. Сатору насильно укладывают головою на колени, нежно запускают пятерню пальцев в волосы. Сугуру его будто препарировать решил. Одним взглядом. Сейчас вытащит очередной скальпель в виде стека или флоггера, свяжет, подвесит под потолком и сладко изобьет до пылающих ягодиц. Когда неловко бегаешь по чужой квартире и потираешь задницу, что пылает адским пламенем, под ехидные лисьи комментарии. Сатору нервно выдыхает. Лучше было бы остаться дома, а не приезжать сюда… (сюда, где висят два его костюма, лежит любимая чашка с Йеннифэр — эй, он ее в глиняной мастерской на заказ брал! — домашние штаны, парочка боксеров — включая любимые сугуровы, те, что в леопардовую расцветку). В общем, лучше было утопить глобальную неудовлетворенность в одной банке пива, а не ехать сюда, распахивая грудину на всеобщее обозрение. Мол, Гуру, ну-ка глянь-ка, какой очередной загон всплыл в этой душе, мне срочно нужно экспертное мнение! Вообще-то, экспертное мнение мистера «тебе бы на психотерапию, а не к садисту» ебалось в рот. Не фигурально, кстати. Голова непокорная и усталая, под чужими умелыми руками, подкидывает образ, до неприличия яркий, что в штанах тесно становится, как у пубертатной язвы. Стекающая по подбородку слюна, розовое кольцо губ, плотно обнимающее член у самого основания, и этот порнушный звук, того, как Гето сглатывает… вибрация от простого действия прокатывается по всей длине и отдает тягучим сладким ощущением в яйцах. Очаровательная картина. Быстрый снимок на телефон, когда энтропийное море, перевернутое вверх дном фиолетовое небо чужой радужки насмешливо глядит сквозь объектив. О да. И в придачу иллюзорный шепот. — Такой большой мальчик, Сатору Годжо. Даже не знаю, смогу ли принять тебя полностью. (И это он со своей волыной такое говорит. Конечно, это приятно гладит самолюбие). — Сатору-у-у, — убаюкивающее урчание кицунэ, что съест тебя с потрохами. — Ты меня слушаешь? — Нет, — по крайней мере честно. Он открывает слезящиеся от яркого дневного света глаза, дает себе пару минут поплавать в теплом освещении и привыкнуть, чуть заземлиться, выплыть из рефлексии собственных мыслей. — Есть пара практик, специфичных, — осторожный подбор слов, чтобы не спугнуть или же, чтобы хоть немного дать расслабиться. — Скажем… насколько ты доверяешь мне определенные участки своего тела? На все сто? Что за идиотские вопросы? Сатору тут вообще-то с внутренними демонами борется, старается душевное равновесие поймать. Да, через боль. Идите нахрен, его дело, как познавать дзен в жизни, где все инвесторы имеют тебя без смазки прямо в мозг. Где сраная спринцовка, которая поможет вымыть весь шлак из головы и наконец почувствовать себя разрушенным до основания? В квартире стоит тонкий запах благовоний, терпкого утреннего кофе и геля для душа. От чуть влажных волос Гето тянется шлейфом яркий цитрусовый аромат. Если лизнуть его ладонь, наверное, можно уловить привкус грейпфрута. — На все сто и даже больше. Если хочешь выебать меня ручкой ножа или дулом игрушечного пистолета, то я совсем не против, — Сатору беззаботно пожимает плечами, растекаясь на чужих коленях окончательно. Едва приподнятые уголки губ и знакомый игривый прищур. Будто… будто думает он в верном направлении, но все равно не то. — Ну, во-первых, не «ручкой», а будет вернее сказано рукой, — высокий градус спиртного в интонациях. — Во-вторых, я могу… показать, как это выглядит, чтобы ты приблизительно понимал, к чему быть готовым. Бум сверхновой в голове уничтожает последние зачатки здравого смысла. Сатору уверен, что с секунды на секунду, будет собирать собственную черепушку по всей сугуровой квартире, если он скажет сейчас еще хоть слово. Долька солнечного цвета цепляет щеку и греет остатками летнего тепла. // Из его груди вырывается невнятный хлюпающий звук. Сатору смотрит во все глаза на экран, где худенький, до смешного тонкий парень выгибается на кровати, пока внутри… внутри движется очертание чужой руки. Тонкая кожа впалого живота натягивается, а кулак порнушно выступает, оттягивает, движется слишком резко, будто дитя Чужого. Вперед-назад. И так по кругу. Во рту предательски пересыхает, но он не может оторвать взгляд от действия на смартфоне. Сугуру… не тот, который рядом, а тот, который на экране едва слышно успокаивающе воркует над парнем, в которого запихнул руку по запястье, как в игрушку из Маппет-шоу. Он гладит выпирающее очертание костяшек пальцев, нашептывает что-то, что не может уловить даже камера и запись. Волосы у него на видео короче, чем сейчас. Вуаль цитрусовых масел и тяжелый вздох. Гето — здесь и сейчас — только руку протяни. Он неуютно ведет плечами под халатом, скользит взглядом по экрану и едва слышно хмыкает. Будто зрелище там не вызывает у него прошлого трепета. Парень громко вскрикивает, упираясь пятками в матрас, выгибается, кажется, до хруста в костях и мучительно кричит, пока капли семени пачкают живот, скатываются по коже. Он продолжает беспокойно всхлипывать, стоит Гето вытащить из него руку. — Если тебя такое пугает, — осторожно подбирая слова и забирая телефон из дрожащих пальцев, тихо произносит Сугуру. — Я поищу менее шокирующую практику, которая поможет тебе выплеснуть эмоции и расслабиться. Он опускается на край кровати, снова, прижимается губами к плечу Сатору и почти невесомо заправляет снежно-белую прядь за ухо. Попытка успокоить, дать сознанию переварить увиденное. Фиалковое море обещания. Скрытая забота. «Я буду нежен,» — вот, что старается он донести без слов. У Годжо же мурашки по коже. Нет, он знает, что и такое бывает. Знает, как и… — Сатору, не молчи слишком долго, а то начинаешь меня пугать. Нервный смешок режет тишину бензопилой. Дрожащие пальцы возвращают телефон владельцу. (И Гуру такое снимал? Для того парня? Или… Ладно, честное слово, Сатору не готов слышать ответ на прямолинейный вопрос). — А трахнешь меня рукой, затянутой в латексную черную перчатку? Гето облегченно мурлычет ему что-то на ухо. Жаркое дыхание и крупные ладони, что обнимают плечи. Поцелуй в скулу не становится сюрпризом, а тело, предательски взвинченное, откликается очередной волной жара, что прокатывается от шеи до паха. — Все что хочешь, но прежде, — о, снова этот менторский тон, Годжо готов закатить глаза до соседней галактики. Бога ради, он готов! Это всего лишь рука. Он засовывал в свою задницу вещи и поинтереснее. — Мы обговорим словами через рот весь процесс подготовки, я же его и проведу. Стоп-слово. Слышишь меня? — Мне не пять лет, я знаю правила. Взгляд, которым его одаривают, говорит в целом об обратном. Сатору прикидывается великим слепым. — Ты меня услышал? — Да. Гето одаривает его ленивым поцелуем в губы. — Вот и умничка. Ткань кимоно шуршит, когда он поднимается с насиженного места и покачивая бедрами, неспешно направляется в сторону кухонной зоны. Мир, чужая (родная) квартира начинают переливаться знакомыми красками. // Судя по всему, он готов забраковать идею на стадии, когда видит в руках Сугуру кружку Эсмарха, длинный шланг с регулятором подачи воды и тюбик смазки. У Сатору наверняка на лбу написано в этот момент: это перебор, всех целую, всем до встречи. (Когда они обсуждали букет из психотравм, он что-то не подумал, что венцом всех проблем станет розочка из его задницы. Но это так. Мысль на вечер.) — Вода пока греется, — будничным тоном сообщает Гето, раскладывая на краю ванной все орудия пыток. Да, они обговаривали, как именно это будет. Что они зайдут в ванную, Сатору послушным мальчиком ляжет на бочок, а Гето, умелый и весь из себя такой прекрасный сделает его чистым внутри. Окей. Он знает правила, да… — На всякий случай застелил кровать и принес перчатку. — Перчатку, — эхо дурацкого слова. Сатору вертит в руках початый тюбик смазки и садится на бортик. Колени дрожат. Убежать не выйдет, а голос дает знатного петуха только от мысли о тонком почти прозрачном латексе на руках Гуру. — Ты запомнил?! Было бы странно, если бы нет… Они даже вместе выбрали этот черный латексный ужас, который обволакивает по локоть, будто симбиот из Марвел. — Конечно запомнил. И если тебе все еще неловко принять эту мысль мы можем… — Гето разговаривает с ним с терпением монаха, выслушивающего пятилетку в периоде «почемучки». — Не можем! Я уже все решил. (А у самого внутри все скручивается тугим мокрым узлом. Не то от страха, не то от возбуждения.) Его единственная оборона майка свободного покроя, да леопардовые трусы. Хей. Не стоит обвинять никого в излишней эмоциональности! Это Сугуру просветленный и разбиратся в теме. Годжо просто хотел покинковать. Свет до неприличия яркий и бьет в глаза, Сатору старается не думать о процедуре промывки потому что… это чересчур. Вообще-то, еще на стадии слов: промою до чистой воды, — это было потолком смущения. А сейчас… Он не хочет быть настолько уязвимым. В конечном счете, он и сам себя может… шприцом или может той же клизмой, просто… просто это странно и неловко, хорошо? Ему нравится чувство заполненности, как вода льется внутрь, иногда он осознанно перебарщивает и позволяет животу чуть округлиться, но это не более, чем шалость. Он не знает сможет ли показаться в таком виде. Не в такой позе. Не перед Сугуру. Почти готов признать, что с распоркой между ног и клеткой на член в прошлый раз, было не так страшно. — Требуется два или три захода, — вкрадчиво поясняет Гето. Он забирает густые волосы в неровный пучок, тонкий обод резинки едва ли их удержит. Ее хочется привычно сорвать и увидеть, как шелковый водопад растекается по широким плечам. — Тору? — Я. — Ложись на бок и прижми ноги к груди. — А вы точно доктор? — шутка срывается сама собою. — А больно будет? — Если будет больно, мы прекратим, но… — Гуру — дьявол во плоти ловит длинными пальцами саторов подбородок нагло выдыхая. — Кое-кто так настойчиво вертел своей задницей и соблазнял, что даже не знаю, смогу ли остановиться? В целом, если все пойдет плохо, он может прекратить это безумие в любой момент. В абсолютно любой. — Очень смешно. — Просто назовешь стоп-слово, — невесомый поцелуй в уголок губ. — Ложись уже. Хватит тянуть время. Сатору набирает в грудь побольше воздуха и ловит крупные запястья. Греет руки Гуру в своих пару секунд, а потом рвано выдыхает. — Я могу и сам… промыть… себя? Сугуру опускается перед ним на корточки, темные выбившиеся из хлипкого пучка пряди, щекочут саторовы голые ноги. Теплые пальцы бережно ложатся на ляжки и чуть сдавливают напряженные мышцы. Не смотреть в глаза. Смотреть на руки. Не думать. Пожалуйста. Гуру же… Гуру же пойдет ему навстречу, верно? — Обоснуешь? — пытаясь поймать его взгляд, ласковым змеем мягко интересуется Гето. Пальцы на ногах позорно поджимаются. — Тебя это нервирует или пугает? Пугает. Еще как. И это… Сатору нервно трет ладонями щеки, собирая по кускам слова в предложение. — Это стыдно, — едва перебарывая внутренний барьер роняет слова на пол, собственный рот. Вот если продолжить эту тему, земля разверзнется и… — Я, в конце, концов взрослый и могу сам… — Можешь, — все тем же ласковым тоном припечатывает Сугуру и становится ясно, что нихуя он не может. — Но на этом и строится практика. Стыд, удовольствие, разрушение барьеров. Я дам тебе пять минут обдумать, хочешь ли ты продолжить, пока пойду и проверю, насколько нагрелась вода. И если к тому времени ты не передумаешь, мы продолжим. Хорошо? Ладони поглаживают напряженные мышцы ног, Гето держит его прочно на земле, не давая окончательно провалиться в испуг и страх показать больше, чем есть. Голова кивает будто у болванчика. — Голосом, — без нажима просит этот монах познавший все услады человеческого порока. — Хорошо. Я подумаю. — Но не слишком активно и слишком долго, а то голова заболит, — запечатляя невесомый поцелуй в уголке губ, журит его Сугуру. — Вредно много напрягать голову, когда она пуста. — Хей! // Он старается не думать, потому что за них двоих это сегодня делает Гуру, хотя бы по причине того, что у него лучше выходит. Это он неспешно смазывает наконечник шланга, помогает забраться в неглубокую ванную и лечь на бок. Он милостиво позволяет остаться в одной футболке, когда уровень смущения ломает все доступные рамки. Сатору зажмуривается, глотая язвительный комментарий за язвительным комментарием. — А с тем парнем, ты… — Тот парень оставил мне сумму, в размере твоей месячной зарплаты только за то, чтобы моя рука побывала в нем, — раздвигая половинки ягодиц, констатирует Гето. Палец кружит рядом со сморщенными мышцами ануса. — Я не занимался его растяжкой, подготовкой и не промывал. — А меня решил в гроб смущением загнать?! — Твоему эго не повредит, — легко парирует Гуру, склоняясь чуть ниже и заглядывая в лицо Годжо. Остается только подтянуть колени чуть больше и зажмуриться. — И это часть практики. Конкретно для тебя. Слова вертятся на кончике языка, но с позором пропадают, стоит почувствовать, как теплая струйка воды неспешно льется во внутрь. — Постарайся ничего не пролить, — прикосновение к пояснице заставляет вздрогнуть, под чужой ласковый смех. — Тише. Я рядом. Это, черт подери, и пугает! // Фатальным в его ситуации становится ощущение переполненности. Когда низ живота округляется, натягивается, как барабан, а удерживать в себе содержимое в разы труднее из-за ласк. Сначала кончики сугуровых пальцев вырисовывают невидимые узоры у пупка, а потом все ниже, ниже, ниже, пока не оказываются у самого лобка. — Не закрывайся от меня. Сатору ощущает, что краснеет в разы больше, майка липнет к спине, он весь из себя один оголенный нерв. Будто сняли слой кожи и каждое касание сейчас в сто крат яснее и ярче. Вспышкой по телу. — Трудно быть закрытым, когда ты… не здесь! Не надо, — Годжо рвано выдыхает ругательство и дергается, когда перепачканная в смазке рука щедро распределяет остатки лубриканта по его полувставшему члену. — Ничего святого в тебе нет… Звезды вспыхивают под веками, а Гето, где-то наверху, растекается млечным путем довольного смеха. — Скажешь то же самое, когда приду на Хэллоуин в костюме священника? — Ты скорее развратная медсестричка. Подарю тебе шприц Жано. Сатору издает самый постыдный скулящий звук, который только может родить его организм и громко вскрикивает, изливаясь на собственный живот, дно ванны и сугуруву ладонь. Тот доит его до последней капли, одобрительно гудит какую-то ересь. Слезы против воли наворачиваются на глаза. Свет слишком яркий. Ощущений чересчур много. И этот чертов стыд. Что давит, распирает, как и вода… — С первой частью закончили, — миролюбиво информирует его голос Гето. Ладонь зачесывает взмокшие волосы назад, а кончики пальцев вытирают влагу в уголках глаз. — Я сейчас вытащу наконечник, а ты пообещаешь мне хорошенько сжаться, чтоб ничего не пролилось? Согласие застревает между разбитым в дребезги осознанием, что сейчас нужно как-то встать и мыслью о том, что Сугуру надо гнать из ванной тряпками, как можно скорее. — Тору? — Ты же выйдешь отсюда, когда я?.. — то, насколько его собственный рот сегодня предаёт, Сатору подумает позже. — Да, — он чувствует, как наконечник от шланга неспешно покидает его тело, а еще чувствует тонкая струйка воды выкатывает прежде, чем он успевает нормально сжать чертовы мышцы. — Ничего страшного. Давай, осторожно. Его тянут на себя, наверх, наконец закончить мучительные минуты позора. Сатору перевешивает ноги с бортика и осоловело пялит в одну точку. Где-то между швами плитки. И собственным поражением. — До туалета сам… — Если ты сейчас же отсюда не выйдешь, то… — То что, Сатору? — ехидство кицунэ, игра на нервах. Сугуру не давит на живот, только кладет на него руку и гладит, заставляя воду внутри растекаться по кишкам, бурлить и… спазм скручивает внутри все до основания, а страх не сдержаться бьет с силой весла по голове. — Я сейчас выйду, как только приведешь себя в порядок — зови. Пойду подогрею воду для второго захода. Гето выскальзывает из ванной оставляя его в считанных шагах от нервного срыва и унитаза. // Второй заход с водой проходит легче. Ощущение уже не такие постыдно яркие, но в голове все еще панически бьются друг с другом позорный сценарий за позорным сценарием. Он даже из ванной поднимается в этот раз сам, недовольно шипит на змея искусителя, грозя дать ему поджопник за кринжовые фразочки. Умудряется даже запереть дверь, как только та закрывается за этим иродом. — Мне греть третью порцию? — стучащие по двери костяшки пальцев. — Нет, — если бы можно было физически покраснеть еще больше, Сатору бы и вправду покраснел. Шум смывающейся воды и включенный душ, сливаются в унисон. После всего произошедшего хочется вымыть себя. И голову. Желательно изнутри. // — Ты как будто Венома отфистил, — Сатору, как мокрая довольная псина вытирается о покрывало на кровати, трясет влажными волосами и внимательно смотрит на Сугуру, который раскатывает черный облегающий латекс до локтя. Глянцевый блеск леденца, видны костяшки, каждая венка, выступы на запястье. Перчатка обнимает руку Гуру будто вторая кожа. — А хотелось бы Слендермена, — Годжо фыркает и демонстрирует средний палец в полумраке комнаты. — Не затягивай, перевернись пока. Лучше встань в коленно-локтевую. Хочется вернуть себе былую уверенность, а не быть раскатанным по полу мальчишкой. Сатору переворачивается на живот, приподнимает бедра, виляет ими. Демонстрирует задницу и чуть припухшие края входа, раздвигая ягодицы ладонями. Он… едва-едва растянул себя перед тем как выскользнуть из душа. Протолкнул немного лубриканта, оттянул края мышц двумя пальцами, развел их внутри до приятного жжения. Матрас чуть прогибается под весом еще одного человека. Гето — горячий будто летнее солнце, обхватывает ладонями за бедра, тянет на себя, вынуждая лечь животом на колени. Он отвешивает звонкий шлепок по бедрам, недовольно шикая. Разминает мышцы, привычно гладит, согревает кожу и цокает языком, когда на пробу толкает один палец во внутрь: — Никакой выдержки. — Это мне говорит человек, который дрочил мне пока ставил клизму? — Ты сладко стонешь, — мурлычет огромная кошка в человеческом теле. — Грех было не подтолкнуть тебя к оргазму. Внизу все знакомо скручивается от предвкушения, к краям ануса подставляется мягкий пластиковый наконечник лубриканта. Тот теплый, как вода, что вливал в него Гето парой минут ранее. Смазка затекает во внутрь, обволакивает нежные стеночки, пока чуткие пальцы неспешно начинают растягивать тугие мышцы. // Момент, когда его разнеженного и заласканного до неприличия переворачивают на спину, Годжо упускает, как воду сквозь пальцы. Он бессвязно скулит, разводя ноги шире, кажется это становится капитальной ошибкой, потому что в этом положении он… не то что переполнен, нет. Пока нет. Сугуру сказал, что в нем едва нормально умещаются четыре из пяти пальцев. Смазка перепачкала собою все до основания, а фаланги, костяшки, как назло упираются в простату, дразня ее при каждом движении. (Гуру говорил, что он будет неспешно ввинчивать ладонь во внутрь его тела. Это проще. Помогает не слишком давить на кости копчика и не создавать разрывов. Самым показательным в его словах был силиконовый мастурбатор, блестящий на свету от переизбытка лубриканта и то, как ловко, одним движением, будто лампочку вкрутил, Гето протолкнул руку по запястье во внутрь игрушки. Тяжелые капли смазки тогда размазались по кафельному полу ванной.) — Не смотри пока, — убаюкивающее журчание горных рек. — Ты хорошо справляешься. Можешь даже поласкать себя, в награду. — Да ты само благородство, — пятки упираются в матрас, а попытка не то насадиться на пальцы, не то полностью сняться с них, проваливается вместе с тяжелой ладонью, что давит на низ живота, вынуждая лечь, как и было до этого. — Ти-ше, — по слогам, мятным шепотом на ухо. Слова растворяются в крови, пока собственные пальцы, неловкие и одеревеневшие, касаются напряженной головки члена. Крупная капля предсемени стекает на плоский живот. Дрочка не спасает ситуацию. И Сатору понимает это, как никто другой. Он будто выпил три таблетки виагры подряд и бушующее возбуждение не отпускает, а лишь туманит разум все больше и больше. Мокрый звук шлепка кожи о кожу, чавкающее и порочное, попытка угнаться за очередной волной удовольствия, пока чужая рука проскальзывает в него все больше и больше. Миллиметр. За. Миллиметром. Крик срывается с губ вместе со слезами, потому что разрядка… разрядка даже таковой не является. Ему все еще хочется больше, ему все еще хочется сильнее и чтобы члена касались не собственные руки, а руки Сугуру. Правда. Для Годжо это много. Он мотает головой, когда его сгребают в объятья, наваливаются сверху и шумно дышат куда-то в область шеи, довольно воркуя, какой он красивый, когда плачет и просит о большем. — Вдохни поглубже и неспешно выдыхай через рот, хорошо? Давай, раз, — Сатору набирает в грудь как можно больше воздуха, крупные горячие слезы стекают по вискам. — Два. Не спеши и не напрягайся. Мышцы внутри сводит, а на кости копчика что-то неприятно давит, простату просто разрывает от ощущения давки. Годжо закрывает глаза, наконец рассыпаясь по кровати окончательно. Будто через мясорубку пропустили, перевозбуждение словно вывело его на новый уровень. Сняли не слой кожи, а всю, оставив только конструкцию из мяса и костей. Никакого стыда, никаких лишних чувств и эмоций, только искреннее наслаждение моментом. Он распахивает глаза, смотря на мягкое полукружье отблеска желтой настольной лампы, что рассеивается пятном на потолке. — Давай сюда руку, — Сугуру будто голос с другого края галактики. — Вот и всё. Собственные пальцы с удивлением нащупывают выпуклый бугорок под кожей, внизу живота. Годжо едва-едва приподнимает голову, наблюдая будто загипнотизированный, за тем, как чужая ладонь неспешно движется вперед и назад, под его животом. Губы дрожат, а хриплое рыдание вырывается из грудной клетки болезненным стоном. Вперед, назад. — Как ощущения? — нежность на кончиках пальцев, Сатору отдергивает руку от собственного живота и прикусывает внутреннюю сторону щеки, когда ощущает натяжение кожи и то, как Гето почти выскальзывает из него. — Как будто я поросенок на Рождественском столе. — Скорее уж индейка, с запеченными яблоками внутри, — насмешка в чистом виде. — Продержишься еще пару минут? Если честно, Годжо готов дать ему все время этого мира. // Он чувствует мокрое пятно под животом и на щеке. В какой момент он умудрился снова оказаться в коленно-локтевой, загадка вселенной не иначе. Эндорфиновый приход сходит на нет, а вместе с ним и личность Сатору Годжо по кусочкам собирает из лего, что рассыпалось по всему ортопедическому матрасу. — Как самочувствие? — Сугуру капли воды на широкой груди, рассыпавшиеся по плечам темные локоны и задорный румянец на щеках, весело щелкает Сатору по носу. — Как у лягушонка Кермита, — он не хочет знать, сколько раз кончил за эту ночь и в какой именно позе. — Ощущения такие будто трахнули не рукой, а поездом. Гето проглатывает смех в зачатке и прикрывает рот ладонью. — Помнишь что-то из последнего? — Хотел тебе отсосать, кажется просто напускал на член слюну и отключился лицом у тебя между ног, — попытка сесть проваливается с треском, в целом ничего. Ему и на боку тоже неплохо. — Ты?.. — Додрочил себе в душе, — мурлыканье сытой кошки. — Не делай эти милые щенячьи глазки, ты сегодня и так принял в себя больше, чем кто-либо из клиентов клуба за всю мою практику там. Заслужил звание самой вместительной дырки Токио. Два литра воды, а потом кулак…Ай, блять, Сатору! Годжо мстительно щиплет чужой чуть припухший после игр в среду сосок и перекатывается на край кровати, пока Гето не обрушился на него с новой порцией похабщины.